Текст книги "Женщины"

Автор книги: Кристин Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава двенадцатая

Во Вьетнаме находилось больше четырехсот пятидесяти тысяч американских солдат, сколько из них погибло или пострадало, можно было лишь гадать. В «Звездах и полосах» искать ответ было бессмысленно. Подготовка большинства новых бойцов занимала теперь от силы шесть недель. В отличие от Второй мировой, когда солдат тренировали взводами и отправляли в бой вместе с теми, кого они уже знали, сюда новобранцы прибывали одни, их забрасывали в разные уголки страны без товарищей, без людей, на которых они могли положиться. Программу подготовки сократили, чтобы поскорее отправлять солдат в бой. Фрэнки гадала, кому во время войны могла прийти в голову эта идиотская мысль, но ее мнения, конечно, никто не спрашивал.

В хорошие дни, когда раненых было немного и вертолеты летали где-то вдалеке, медсестры играли во что-нибудь, читали, писали письма домой и устраивали выезды в местные деревни. В плохие дни, лишь заслышав знакомый рокот двухвинтового вертолета «Чинук» – работяги-тяжеловеса, способного вместить больше двух десятков раненых, – Фрэнки сразу понимала, что скоро будет горячо. Иногда пострадавших было так много, а ранения столь серьезны, что врачам и медсестрам приходилось работать по восемнадцать часов кряду – реанимировать и оперировать солдат и гражданских, не прерываясь, даже чтобы глотнуть воды или перекусить.

Фрэнки научилась думать и двигаться гораздо быстрее. Теперь она умела делать то, о чем раньше боялась даже помыслить, – сама начинала операции, в одиночку зашивала раны, ставила дренаж. Гэп доверял ей вводить морфин, объяснял каждый свой шаг во время операций. И все это под взрывы, под проливным дождем и с обязательным отключением электричества.

Было три часа ночи, последнего пациента только что перевезли в послеоперационное отделение.

Ни шума вертолетов. Ни грохота взрывов. Ни воздушной тревоги.

Тишина. Даже дождь не стучал по крыше.

Фрэнки взяла швабру и начала смывать кровь с бетонного пола. В ее обязанности это не входило, но она все равно это делала. Хотя ноги еле держали, внутри бурлил адреналин.

Она пыталась вытереть лужу крови, но та лишь расплывалась и снова собиралась на прежнем месте.

В операционную вошел Гэп, кивнул санитару, который за столом у входа занимался бумагами, и подошел к Фрэнки. Хирург тронул ее за плечо:

– Оставь это, Макграт.

В его взгляде она видела грусть, жалость и понимание – Фрэнки знала этот взгляд. Все медики смотрели так друг на друга после МАСПОТа, когда единственное, что ты мог посчитать, – людей, которых не спас.

За последние десять дождливых дней Фрэнки больше сотни часов провела за операционным столом рядом с Гэпом. Она знала, что он никогда не потеет, независимо от погоды и сложности операции, знала, что напевает «Ну что за позор»[25]25
  Ain’t That a Shame (1955) – песня Фэтса Домино и Дейва Бартоломью.


[Закрыть], когда все получается, и сердито цыкает, когда дела идут плохо. Знала, что он носит обручальное кольцо, очень любит жену и волнуется за сына. А еще она знала, что он крестится после каждой операции и что на шее рядом с жетоном у него висит святой Христофор – прямо как у нее.

– Выметайся отсюда, Фрэнки. В Парке намечается дискотека. Иди выпусти пар, а то сейчас взорвешься. – Он устало улыбнулся.

Фрэнки знала, что Гэп прав. Она сняла халат и вышла из операционной. По дороге завернула в свою хижину, взяла чистую одежду и полотенце.

Света в душевых не было, она быстро помылась и надела шорты с футболкой. Вернулась в хижину, сменила перепачканные кровью и глиной кроссовки на легкие плетеные сандалии с закрытыми носами и направилась в Парк, где уже вовсю гремели «Битлз».

У самодельного тики-бара трое мужчин курили и пили. Рядом шелестели пожухлые банановые ветки. Вокруг желтыми огоньками горели тики-факелы, отправляя в ночное небо клубы черного дыма.

Барб сидела в шезлонге рядом с колонками, курила и подпевала битловской «Эй, Джуд»[26]26
  Hey Jude (1968) – песня «Битлз».


[Закрыть].

Фрэнки взяла стул и села рядом. Перевернутая картонная коробка служила столиком, на котором стояла полупустая бутылка джина и переполненная пепельница.

– Уже помылась, – заметила Барб. – И когда ты все успеваешь?

– Кровь забилась даже в подмышки. Это вообще возможно? И да, вода была холодной. Это стоит добавить в туристический буклет Плейку.

– С таким сервисом они не продадут ни одной путевки.

Фрэнки достала сигарету из пачки и закурила.

– Сегодня пришла почта. Смотри, что прислал мой брат Уилл. – Барб протянула Фрэнки фотографию, вырезанную из газеты, – Белый дом и люди без счета перед ним. На одном из плакатов можно было разобрать «Джонсон вон!». На другом – «Ради чего мой сын погиб во Вьетнаме?».

– И правда, ради чего? – сказала Фрэнки, откинувшись на спинку стула.

– Мама прислала газету со статьей о протестах в Вашингтоне. Сотни тысяч людей собрались у Мемориала Линкольна.

Фрэнки не знала, что на это ответить, по правде говоря, она даже не знала, что об этом думать. Мир протестов и хиппи был так далек. Чем он мог помочь мальчишкам, которые здесь умирали? Скорее, наоборот. Из-за этих протестов парни чувствовали, что их жертвы напрасны, или еще хуже – что они делают что-то неправильное.

– Мир сошел с ума.

– Да-а, – протянула Барб, – не то слово. Слышала, Канада требует, чтобы США прекратили огонь в Северном Вьетнаме? Канада. Уж если они открывают рот, мы точно свернули не туда, – заключила Барб, выдыхая дым.

– Да.

Заголовок на первой полосе свежих «Звезд и полос» сообщал: «Война почти окончена. Победа близка».

То же самое писали после смерти Финли. Но сколько еще жертв было потом.

В войне нет победителей. По крайней мере, не в этой. Лишь боль, смерть и разрушения. Хорошие парни возвращаются домой или сломленными и искалеченными, или в похоронном мешке. На гражданских сбрасывают бомбы, целое поколение детей теряет родителей.

Как эти смерти и разрушения могут остановить коммунизм? Разве может Америка поступать правильно, сбрасывая бомбы на деревни, где живут одни дети и старики, и выжигая напалмом все вокруг?

7 ноября 1967 г.

Дорогие мама и папа,

У меня был плохой день. Я даже не знаю, почему именно. Просто еще один день в Семьдесят первом. Ничего особенно ужасного.

Боже. Сама не верю, что это пишу.

Если бы я начала рассказывать вам о массовом потоке пострадавших, вы были бы в ужасе. Я в ужасе сейчас, но еще ужаснее то, что обычно я переношу это спокойно. Хотите узнать, как можно, увидев такое, продолжать дышать, есть, пить, смеяться и танцевать? Сама жизнь начинает казаться непристойным занятием, но, зная, какие жертвы приносят солдаты ради страны, ради нас всех, не жить ее, эту жизнь, кажется еще непристойнее.

Рядом с Дакто сейчас ведутся ожесточенные бои. Погибают не только американские солдаты. Вьетнамцы тоже страдают и умирают. Мужчины. Женщины. Дети. На прошлой неделе разбомбили и сожгли целую деревню. Почему? Потому что никто не знает врага в лицо, наших мальчиков убивают снайперы в джунглях, из-за этого солдаты как на иголках. Постоянный страх очень опасен.

Пустая трата жизней, пустые обещания. Я мало что понимаю, но я понимаю солдат. Я называю их «мальчиками», потому что они все так молоды. Но они мужчины, которые сражаются за свою страну. И я хочу им помочь. Я стараюсь больше ни о чем не думать. Для кого-то из них я буду последней американкой, которую они увидят, и это кое-что значит. Вы не поверите, сколько пациентов хотят сфотографироваться со мной до выписки.

Вы все время пишете об антивоенных протестах и сожженных флагах. В «Звездах и полосах» об этом ни слова. Мама Барб сказала, что Мартин Лютер Кинг назвал эту войну неправедной. Я и сама начинаю так думать. Но разве нельзя поддерживать наших ребят и при этом ненавидеть войну? Наши парни каждый день умирают, отдавая долг стране. Разве это уже ничего не значит?

Очень люблю,

Ф.

P. S. Пришлите, пожалуйста, крем, духи, кондиционер для волос, полароидные картриджи и свечи. Проклятое электричество постоянно отключают.

В середине ноября на Центральное нагорье пришла жара. Вездесущая грязь высохла и превратилась в мелкую красную пыль, которая покрывала все вокруг, проникала в легкие и глаза, подкрашивая слезы. Фрэнки постоянно протирала лоб мокрой тряпкой, но это не спасало – пыль забивалась в морщинки, тонкой причудливой сеткой ложилась вокруг глаз, оттеняла белизну зубов. Капли красного пота стекали по вискам, ползли по спине. Жара сводила с ума не хуже дождя и грязи. Спать было совершенно невозможно, поэтому после работы все собирались в Парке и слушали американскую музыку, пытаясь заглушить шум войны.

– Отдыхай, Фрэнки. – Гэп взял ее за плечи и развернул к выходу из операционной. – Барб ушла час назад.

Фрэнки кивнула. Неужели она на секунду заснула? Сил спорить не было. Она сняла маску, перчатки, операционный халат и бросила в мусорку.

Улица. Солнечный свет.

С непривычки она заморгала. Который час? Какой сегодня день?

Вперед, Фрэнки.

Она вышла на дорожку, кругом сновали люди, уставшие и неразговорчивые. Двери столовой то и дело открывались и закрывались.

Перед моргом на двух небольших подмостках лежали носилки. Рядом были сложены мешки с телами.

Фрэнки медленно подошла к носилкам, на которых лежал мертвый солдат. Она надеялась, что ему не пришлось умирать здесь в полном одиночестве. Это был молодой – слишком молодой – темнокожий парень. У него не было ног, осталась только одна рука, она безвольно свисала с носилок, почти касаясь окровавленной земли.

Фрэнки потрясла его молодость. Ей самой был только двадцать один год, но она чувствовала себя старухой. Все эти парни шли в армию в основном добровольно, а здесь в них стреляли, их рвали на части. Большинство из них были черными, или латиносами, или бедняками, которые попадали во Вьетнам сразу после школы. У них не было родителей, которые, подергав за ниточки, могли бы уберечь их от армии, определить в Национальную гвардию или пристроить в колледж, у многих из них не было девушки, которая согласилась бы за них выйти. Некоторые шли добровольцами, чтобы самим выбрать род войск, иначе во время призыва их бы отправили неизвестно куда.

Потерянное поколение. Ее поколение.

Лицо парня было испачкано кровью и грязью. На лбу поблескивала полоска потной чистой кожи, которую раньше прикрывала каска. Фрэнки гадала, кем он был и во что верил. У всех этих ребят была своя история. Каждый из них думал, что будет жить вечно, что у него будет свадьба, работа, будут дети и внуки.

Рядом валялась каска, она подобрала ее. Внутри каски лежал полароидный снимок.

Парень в белом смокинге и черных брюках, на лице очки в роговой оправе. Под локоть его держит чернокожая девушка в длинном платье и длинных белых перчатках.

На белой рамке под фотографией написано: «Выпуск 1966 года». А на обороте: «Возвращайся, Биз. Мы тебя любим».

Фрэнки аккуратно вытерла фотографию и положила парню в карман.

– Скоро ты поедешь домой, – тихо сказала она, коснувшись его щеки. – Для твоей семьи это будет кое-что значить.

Где-то вдалеке прогремел выстрел, раздался взрыв, а затем тишина.

Фрэнки слишком устала видеть смерть молодых ребят. Вместо того чтобы пойти к себе в хижину, она отправилась в Парк. Там были расставлены стулья, показывали фильм. Треск проектора искажал диалог.

Фрэнки понимала, что ни один фильм не избавит ее от одиночества, не сможет притупить нового, острого ощущения приближающейся смерти, но быть среди людей было лучше, чем совсем одной. Она села рядом с Барб, та протянула ей свой стакан.

– Что смотрим?

– «Большой побег».

– Опять?

Один стакан, подумала Фрэнки. Всего один.

Свой первый выходной за две недели Фрэнки и Барб решили провести в Парке, они сидели рядом с термоящиком и потягивали шипучку. Барб вслух читала письмо из дома.

17 ноября 1967 г.

Дорогая Барбара Сью,

Боже, я даже не знаю, за кого волноваться сильнее, за тебя в этом опасном месте или за твоего брата в Калифорнии. От Уилла приходят очень тревожные письма. Я отправляла тебе вырезки о летних протестах в Детройте, тогда еще вызвали Национальную гвардию, помнишь? Протесты были не только там. В Буффало, Флинте, Нью-Йорке, Хьюстоне – во многих городах. Нас, негров, копы, конечно, ущемляли. Устраивали погромы. Я только что узнала, что Уилл был в Детройте в тот день, протестовал. Тридцать три негра погибло.

Мне очень страшно. После возвращения из Вьетнама твой брат только и делает, что злится. Я боюсь, что однажды это погубит его. Белым мальчикам из колледжей ничего не будет, но Уиллу и его друзьям из «Черных пантер» насилие на протестах с рук не сойдет. Знаю, ты очень занята, но, может, позвонишь ему? К старшей сестре он должен прислушаться. Со мной он и разговаривать не станет, бог знает почему. Наверное, думает, я буду рвать и метать, но разве это поможет? Оттого что я разобью окно или устрою пикет, ничего не изменится. Он забывает, что я видела, как линчевали вашего дядю Джоуи, который не так посмотрел на белую леди. Это было не так уж давно.

В любом случае мы очень по тебе скучаем и считаем дни до твоего возвращения.

С любовью,

мама

– Лейтенант Джонсон.

Барб подняла глаза.

Рядом стоял Говорун, местный радист, худощавый парень из Небраски с румяными щеками и тонкой шеей, похожей на коктейльную палочку.

– Лейтенант Джонсон, лейтенант Макграт, у меня для вас сообщение от лейтенанта Мелвина Тернера.

– Кто это вообще? – спросила Барб.

– Койот, мэм, он из Морских волков.

– А, твой дружок по водным лыжам! – Барб повернулась к Фрэнки.

– Он просил передать, что сегодня вечером в Сайгоне пройдет охрененная – его слова, мэм, – охрененная прощальная вечеринка и будет ужасно грустно, если две главные зажигалки Вьетнама ее пропустят. Самолет уже ждет вас на аэродроме.

– Звучит как приказ, Говорун. Я предпочитаю бумажные приглашения, – сказала Фрэнки.

– На гербовой бумаге, – добавила Барб.

Говорун занервничал.

– Судя по тону, Койот не спрашивал, мэм. Наверное, он решил, что вы будете не прочь немного развеяться. Самолет скоро улетит. У него сейчас рейс по поставкам.

Барб сложила письмо.

– Спасибо, Говорун.

– Ненавижу, когда решают за меня, – сказала Фрэнки.

– И ни во что не ставят, – добавила Барб.

Они улыбнулись и хором сказали:

– Валим!

Медсестры кинулись в хижину собирать вещи.

Меньше чем через пятнадцать минут Фрэнки и Барб, переодевшись в гражданское, уже садились на борт грузового самолета. Они даже успели обменять свои денежные сертификаты на вьетнамские донги.

В Таншонняте Фрэнки и Барб встретила военная полиция и проводила до джипа. Они запрыгнули на заднее сиденье.

Фрэнки впервые видела Сайгон днем – зрелище невероятное. В городе царил хаос: улицы кишели танками, вооруженными солдатами и военными полицейскими, пешеходы и велосипедисты сражались за пространство на дороге, между машинами то и дело проносились мопеды, на которых умещались целые семьи. Их джип проехал мимо худощавой вьетнамки, которая сидела на корточках на углу дома и резала овощи на деревянной доске.

Военные автомобили соревновались с мотоциклами и велосипедами. Машины сигналили. Велосипедисты жали на клаксоны. Люди кричали друг на друга. Трехколесные тук-туки нагло петляли между мотоциклами, оставляя за собой клубы черного дыма. Там, где не работали или не справлялись светофоры, движение регулировали полицейские Сайгона, которых американцы прозвали Белыми мышами за их белую форму.

Правительственные здания были окружены колючей проволокой, мешками с песком и металлическими бочками. На углу улицы был устроен усыпанный цветами мемориал, там буддийский монах совершил самосожжение в знак протеста против действий южновьетнамского правительства. Скоро полиция все уберет, но завтра цветы появятся снова.

Джип остановился у отеля «Каравелла», который занимал половину квартала.

Фрэнки выпрыгнула из машины, закинула на плечо потертую, выцветшую сумку и поблагодарила водителя.

За ней вылезла Барб.

– Черт, от этих поездок в горле совсем пересохло.

Они улыбнулись друг другу и вошли в стеклянные двери отеля.

Фрэнки и Барб провели весь день в старом французском квартале, с его великолепными постройками и зелеными улицами. Подруги будто смотрели на прекрасный уголок Парижа через замутненное стекло. Легко можно было представить, каким этот город был раньше, когда французские колонизаторы ели здесь фуа-гра и пили хорошее вино, а вьетнамские повара и официанты едва сводили концы с концами, пытаясь прокормить семью на гроши.

В полдень они зашли в небольшое французское бистро с белыми скатертями, свежими цветами и официантами в костюмах. Фрэнки была поражена, насколько это место не соответствует военному положению страны. Они словно прошли через волшебный портал и перенеслись в прошлое.

– Просто смирись, – сказала Барб, легонько коснувшись ее руки. – Скоро мы вернемся в нашу дыру.

Барб прекрасно понимала чувства Фрэнки. Она взяла ее под руку, и они вместе прошли к столику у окна, где заказали ланч.

Шум и гомон большого города почти не проникали в бистро, а сладковатый аромат рыбы и бульона вытеснял вездесущий запах выхлопных газов и дизельного топлива. После еды Фрэнки и Барб прогулялись по магазинам, купили новую одежду, кроссовки, сандалии и ароматизированный лосьон для тела. Фрэнки купила футболку с надписью «Вьетнам на лыжах». Обе заказали себе аозай из мягкого прозрачного шелка, а еще Фрэнки купила для мамы целый рулон дикого шелка серебристого цвета и латунную гильотину для сигар своему отцу.

В шестнадцать пятнадцать они вернулись в отель и стали готовиться к вечеринке.

Какое блаженство. Горячая вода, много, очень много горячей воды. Душистое мыло и лосьоны.

Фрэнки надела новое фиолетовое платье с белым поясом и сандалии. Впервые за восемь месяцев она посмотрела в зеркало. Глаза все еще ярко-голубые, бледная кожа в веснушках, потрескавшиеся губы не спасает даже помада, волосы как воронье гнездо.

Лицо сильно осунулось, руки как палки.

Барб подошла к Фрэнки и обняла. Они вместе смотрели в зеркало. На Барб были темно-синие штаны клеш и белая рубашка с ярким шелковым галстуком. Повязка на голове подчеркивала, как отросло ее афро.

– Я и не думала, что так похудела, – сказала Фрэнки. – Зачем я купила это нелепое платье? Я как Грэйс Келли на фронте.

– Оно напомнило тебе о доме. Печенье только что из духовки. Папа с мартини в руках. Хотя в твоем случае мама.

Барб была права. Фрэнки купила это платье, потому что оно напомнило о доме, о маме, о той жизни, к которой стремились все девочки в пятидесятые, когда миром правили сплошные условности.

И пусть Фрэнки была девственницей, но она точно больше не хотела быть «хорошей девочкой». Жизнь слишком коротка, чтобы упускать ее из-за каких-то правил, которые придумало старшее поколение.

Фрэнки переоделась, теперь на ней были новые сине-белые клетчатые брюки и белая облегающая блузка с рукавами-фонариками. Перед выходом она добавила к образу белый ремень.

– Ну все. Пошли.

Они поднялись в бар на крыше, с наслаждением поужинали, любуясь хаосом ночного города. В двадцать пятнадцать у выхода из отеля их встретил полицейский. Они проехали по оживленным, переполненным улицам и остановились перед неказистым на первый взгляд клубом, где над дверью висел плакат с черной надписью «Бон вояж, Ястреб!». Внутри оказалось довольно мрачно, от одной стены до другой тянулась барная стойка, перед ней толпились офицеры в форме и гражданском, они похлопывали друг друга по плечу, поздравляли и пили коктейли с настоящими кубиками льда. Вьетнамские официантки сновали в толпе, протирая столы, разнося еду и напитки. Часть столиков сдвинули к стенам, освободив место для танцев. Несколько парочек уже танцевали в центре зала под аккомпанемент трио музыкантов. Мелодия была Фрэнки незнакома. Над головой шуршали два вентилятора, они не охлаждали горячий воздух, а только гоняли его по залу.

У бара стоял Койот, он заметил Фрэнки и помахал. Затем нерешительно подошел, и это напомнило Фрэнки о доме, о первых свиданиях и школьных танцах. Никакого летчицкого нахальства.

– Прекрасно выглядишь, Фрэнки. Можно пригласить тебя на танец?

– Можно, – сказала она.

Все это было до нелепости старомодно, словно совсем из другой жизни, и Фрэнки рассмеялась.

Он притянул ее к себе и потащил танцевать. Его рука опустилась на ее бедра.

Фрэнки быстро вернула руку на талию. От «хорошей девочки» в ней осталось больше, чем она думала.

– Кажется, ты что-то перепутал. Я не из таких.

– Ни в коем случае, Фрэнки. Ты из тех, кого приводят домой похвастаться перед мамой. Я понял это, как только увидел тебя на том пляже.

– Именно такой я и была, – сказала она. – И кстати, спасибо за приглашение.

– Я думал о тебе со дня нашей встречи, – сказал Койот.

Следующая песня была намного энергичнее, Койот так завертел ее в танце, что у Фрэнки закружилась голова и сбилось дыхание. На один прекрасный миг она стала обычной девушкой в объятиях парня, который считал ее особенной.

Она уже не просто разрумянилась (что само по себе было опасно, как считала ее мать), она обливалась потом, и ей это нравилось.

– Смотри, Фрэнки, вон Самурай. Пойдем, я познакомлю тебя со своим новым командиром, – сказал Койот и потянул ее за руку.

Она плелась за ним, посмеиваясь над таким поворотом событий. Сначала он хватает ее за зад, а теперь уводит с танцплощадки.

Он так резко остановился, что она врезалась ему в спину. По руке скользнула рука Койота, он сплел их пальцы.

– Самурай, – сказал Койот, – хочу познакомить тебя со своей девушкой.

– Девушкой? Я совершенно… – Фрэнки засмеялась и подняла взгляд на командира. Он был в форме и очках-«авиаторах», прямо агент ЦРУ. Или рок-звезда. Осанка и манера держаться так и кричали о военной выправке.

– Так-так, – протянул он, медленно снимая очки. – Фрэнки Макграт.

Рай Уолш.

Фрэнки словно перенеслась в прошлое, на вечеринку в честь Дня независимости, когда Фин привел домой своего нового лучшего друга.

– Тот самый рай на земле, – сказала она сипло.

В голове теснились воспоминания – Финли, дом, школьные влюбленности.

Рай притянул ее к себе и, крепко обняв, приподнял.

– Стойте. Вы что, знакомы? – Койот, нахмурясь, переводил взгляд с Фрэнки на своего командира.

– Мой старший брат учился вместе с ним в Военно-морской академии, – сказала Фрэнки, отступая назад. – Это он сказал мне, что женщины тоже могут быть героями.

Койот положил руку Фрэнки на талию, притянул к себе. Она отстранилась.

Рай надел солнечные очки.

– Что ж, не буду прерывать ваше веселье, ребята. Продолжайте. Рад был снова увидеться, Фрэнки.

Он развернулся на каблуках одним плавным движением и пошел к бару.