Текст книги "Женщины"

Автор книги: Кристин Ханна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава одиннадцатая

Джейми лежал в неврологии, голый, прикрытый лишь простыней. Голова забинтована, виден только один закрытый глаз. Из ноздри торчит трубка. ИВЛ помогает дышать. Вжух-вжух. Другой аппарат следит за сердцебиением. Доктор Роб сделал все что мог. Он отошел назад и покачал головой:

– Прости, Фрэнки. Завтра я напишу его жене. Тебе надо попрощаться.

Фрэнки сидела у кровати Джейми, держала его руку. Ладонь была теплой, даже горячей – значит, инфекция уже распространилась по телу.

– Мы отправим тебя в Третий госпиталь, Джейми. Держись. Слышишь?

В голове все время крутился их последний разговор, его последние слова. Я люблю тебя, Макграт.

И тишина в ответ.

Боже, как ей хотелось сказать ему правду, поцеловать, всего раз, чтобы у нее осталось это воспоминание.

– Мне нужно было…

Что? Что ей нужно было сделать? Что она могла? Да, любовь важна в этом испорченном мире, важна так же, как и честь. Он женат, и Фрэнки знала, что он любит жену.

– Ты сильный, – сказала она сдавленным голосом.

Медсестра внутри нее знала, что одной силы порой недостаточно, женщина – верила в чудесное исцеление.

– Лейтенант? Лейтенант?

Голос шел словно из ниоткуда. Царапающий, раздражающий звук, от которого хотелось заткнуть уши.

Она вдруг поняла, что рядом с ней стоят два санитара. А потом заметила, что один из них положил руку ей на плечо.

Фрэнки посмотрела на него. Сколько она здесь сидит? Спина жутко болела, в висках стучала головная боль. Казалось, прошли часы, но это было не так.

– Вертушка уже здесь. Его доставят в Третий. Неврология готова.

Фрэнки кивнула и встала. У нее подогнулись ноги.

Санитар не дал ей упасть.

У ног Джейми она заметила брезентовую сумку.

– Это вещи Джейми… капитана Каллахана?

– Да, мэм.

Она засунула руку в карман, вытащила фломастер и серый камешек, который подарил ей вьетнамский мальчик. Казалось, это было целую жизнь назад. Камень стал для нее талисманом. На одной стороне она написала «Борись», на другой – «Макграт». И положила камень в сумку с вещами.

Фрэнки наклонилась и поцеловала Джейми в забинтованную щеку – даже через повязку чувствовался жар.

– Я люблю тебя, Джейми.

Потом медленно выпрямилась и отошла. Ей пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы позволить им забрать его, вывезти из палаты и доставить к вертолетной площадке.

– Реанимация! Срочно! – прокричал санитар по дороге к вертолету и начал непрямой массаж сердца.

Сердце Джейми остановилось.

– Спасите его! – закричала Фрэнки.

Они погрузили Джейми в вертолет. Санитар запрыгнул на борт и продолжил делать массаж, пока они медленно поднимались.

Фрэнки стояла и смотрела на вертолет.

Она видела, как санитар убрал руки от груди Джейми и покачал головой.

– Не останавливайтесь! У него сильное сердце! – кричала она, но гул мотора заглушал ее голос. – Не останавливайтесь!

Вертолет поднялся в воздух и скрылся в темноте ночи, остался лишь далекий жужжащий звук, а потом исчез и он.

Все.

Как его сердце могло остановиться? Его большое, прекрасное сердце…

Фрэнки закрыла глаза, по щекам потекли слезы.

– Джейми, – сказала она дрожащим голосом. Она мечтала всего об одной минуте, о мгновении, чтобы сказать ему о своих чувствах. В другом мире и в другое время они были бы вместе.

Все, что осталось, – разрывы минометных снарядов, бьющие в такт с ударами ее сердца. Она повернулась, сзади стояла Барб, широко раскрыв руки.

Фрэнки кинулась в объятия подруги.

Обнявшись, они двинулись в сторону клуба. Табачный дым, как обычно, висел даже на улице. Внутри звучало «Нам нужно выбраться отсюда»[24]24
  We Gotta Get Out of This Place (1965) – песня группы The Animals.


[Закрыть] – их новый гимн.

Барб отодвинула занавеску и вошла.

Внутри было человек десять, все сидели небольшими группами. Сегодня никто не смеялся, не пел и не танцевал – не в эту ночь, не после того, что случилось с Джейми. Какие-то вещи можно отодвинуть на время, забыться в алкоголе или наркотиках. Но не это.

Барб принесла из бара бутылку джина и плюхнулась на грязный диван.

– Думаю, ты созрела для настоящего алкоголя.

Фрэнки села рядом с подругой и положила голову ей на плечо.

Барб отхлебнула из бутылки и протянула ее Фрэнки.

Она уже почти отказалась, но затем подумала: «Какого черта?» Сделала большой глоток и чуть не поперхнулась. На вкус – чистый спирт. Куда хуже, чем виски, который она пила – с Джейми – в свой первый вечер.

Ты в безопасности, Макграт… Я держу.

– За Джейми, – тихо сказала Барб и сделала еще глоток. – Он крепкий орешек, Фрэнки. И мог выжить.

«За Джейми», – произнесла про себя Фрэнки, беря из рук Барб бутылку. Ей хотелось заглушить боль. Она закрыла глаза, в темноте своего разума она видела только, как санитар прекратил делать массаж сердца.

Фрэнки задумалась, всего на секунду, как хорошо было бы никогда не становиться медсестрой, не служить во Вьетнаме, не работать в неврологии, не знать, что значит прекращение массажа сердца.

– У меня новости, – сказала Барб. – Ужасно говорить об этом сейчас…

– Что там? – устало спросила Фрэнки.

– Мне пришла дата отъезда. Отчаливаю двадцать шестого декабря.

Фрэнки знала, что это случится, но ей все равно было больно.

– Хорошо.

– Я не могу подписать еще один контракт.

– Знаю.

Финли. Этель. Джейми. Барб.

– Я так устала от прощаний, – тихо сказала Фрэнки и зажмурилась, чтобы не заплакать. Слезы тут не помогут. Все – значит, все. – За Джейми, – снова сказала она скорее себе, чем Барб, и потянулась за бутылкой джина.

30 сентября 1967 г.

Дорогая Этель,

Я не знаю, что и сказать, но если ни с кем не поделюсь, то только продолжу себя обманывать. Джейми больше нет.

Мне сложно дышать от осознания, что я его потеряла. Хочется верить, что он выживет и вернется домой к семье, но это почти невозможно. Его раны… ты и сама прекрасно знаешь, как это бывает. К сожалению, я тоже. Боже, как я устала терять людей.

После его ранения прошло уже три дня, но я даже с кровати встаю с трудом. Я не плачу, меня не тошнит. Я просто… оцепенела. Горе разрывает меня на части.

Знаю, что ты скажешь. Я нужна в операционной. Так же говорит Барб. Я правда пытаюсь погрузиться в работу. Но идти в операционную, зная, что его там не будет, невыносимо. Я потянусь к нему, случайно окликну, но ответит кто-то другой.

Ты говорила, что после потери брата я стала сильнее. Но Джейми даже не был моим. Я все думаю о его жене и сыне. Мне бы хотелось написать им, спросить, вдруг он все-таки жив, но это будет неправильно. Мне там не место. Ведь он бы связался со мной, если бы мог, да? Или нет… Как я и сказала, он никогда не был моим.

Я скучаю по тебе, девочка. Мне бы сейчас пригодилась твоя стойкость. Я бы с удовольствием послушала твои рассказы о лошадях и даже очередную лекцию об истинном значении слова «барбекю».

Надеюсь, в обычной жизни все спокойно.

С любовью,

Ф.

9 октября 1967 г.

Дорогая Фрэнк,

У меня разрывается сердце. Я все думаю о Джейми, его сыне, жене и всех тех людях, которых он мог бы спасти.

Чертова война. Я помню, что чувствовала, когда потеряла Джорджи. Вряд ли есть слова, способные описать это горе. Но ты знаешь, что я скажу. Это Вьетнам.

Ты встречаешь людей, вы привыкаете друг к другу, становитесь ближе, а потом некоторые из любимых умирают. Все уходят, так или иначе. Нельзя просто забрать их с собой. Времени нет, а воспоминания слишком тяжелы. Но помни, часть его всегда будет только твоей, а еще у тебя есть то время, что вы провели вместе. Молись за него. В любом случае, Фрэнк, для тебя он ушел, и ты это знаешь. Ты сама сказала: он никогда не был твоим, как бы сильно ты его ни любила.

Ну а пока не сдавайся и продолжай работать.

С любовью и миром, твоя подруга

Э.

13 октября 1967 г.

Дорогая Этель,

Сегодня так жарко, что на полу барака можно жарить мясо, честное слово. Пот застилает глаза.

Спасибо тебе за письмо о Джейми.

Ты права. Как всегда, ты права.

Я о нем думаю. Все время вспоминаю, прокручиваю в голове тот выбор, который мы оба сделали. К счастью, на этой неделе в Тридцать шестом тихо. Но, может, в этом и проблема. Слишком много времени для раздумий.

Думаю, мне очень повезло встретить его и у него учиться. Вьетнам преподает много уроков, даже слишком много, но этот, без сомнения, таков: жизнь коротка. Не уверена, что раньше я и правда это понимала.

Но сейчас я точно это знаю.

Спасибо, что была рядом, даже находясь за полмира от меня. И я бы очень хотела получить еще хоть парочку твоих фотографий. Скучаю.

Очень люблю,

Ф.

Фрэнки отложила ручку, глотнула теплой газировки, сложила тонкий листок голубой почтовой бумаги и убрала письмо в тумбочку. Там лежала целая стопка писем из дома, которые Фрэнки иногда перечитывала.

Нужно написать родителям. Она не писала им уже несколько дней – нечем было расцветить рассказ о здешней жизни.

Она могла бы написать, что у нее все хорошо, ведь именно это они хотели услышать. По правде говоря, это хотела услышать мама. Чего хотел отец, Фрэнки понятия не имела. Он не написал ей ни одного письма.

Из писем матери она поняла, что в большом мире все только и обсуждают музыку, хиппи и так называемое «Лето любви». В «Звездах и полосах» о таком даже не писали. Это считалось чем-то непристойным. Впрочем, о том, что солдаты здесь гибли целыми ротами, в газете тоже не было ни строчки.

Она прислонилась к стене и закрыла глаза в надежде заснуть. Во сне ей хотелось увидеть Джейми – воспоминания приносили ей какое-то болезненное утешение, – но сегодня она думала об отъезде Барб.

Как она выживет здесь без лучшей подруги?

Стук в дверь выдернул ее из дремоты.

– Войдите.

Дверь открылась. На пороге стоял рядовой, кадык на его шее нервно подергивался.

– Лейтенант Макграт?

– Да.

– Майор Голдштейн хочет вас видеть.

– Когда?

– Сейчас.

Фрэнки кивнула, медленно встала и обулась.

В административном корпусе она постучала в кабинет главной медсестры и, услышав неразборчивое «Войдите», открыла дверь.

Майор подняла взгляд. Плечи ее были устало опущены, под глазами темнели мешки.

– Вы в порядке, майор? – спросила Фрэнки.

– Тяжелый день, – сказала майор.

Фрэнки знала, что майор никогда не поделится с ней подробностями. Майор Голдштейн была человеком старой закалки. Субординация превыше всего. О панибратстве не могло быть и речи. Ей должно быть чертовски одиноко жить в мире, где женщин и так почти нет, а те, что есть, младше и ниже по званию. Мужчины ее звания, конечно, считали себя важнее.

– Вас переводят в Семьдесят первый эвакогоспиталь.

У Фрэнки скрутило живот.

– В Плейку?

– Да. На границе с Камбоджей. Центральное нагорье. Непроходимые джунгли. – Она секунду подумала и добавила: – Ожесточенные бои.

– Знаю.

Майор Голдштейн тяжело вздохнула.

– Потерять вас – полнейший провал с моей стороны. Но приказ есть приказ, придется заменить вас каким-нибудь новичком. Вы чертовски хорошая медсестра. – Она снова вздохнула. – Именно поэтому мы вас и теряем. Но такова солдатская участь. Убедитесь, что в завещании все верно. И напишите родителям милое письмецо.

Фрэнки была слишком ошарашена, даже испугана.

– Спасибо, майор, – только и смогла выдавить она.

– Поверьте, лейтенант Макграт, вам не за что меня благодарить.

Фрэнки вышла из здания все в том же оцепенении.

Плейку.

Рокет-Сити.

Она шла мимо пляжа. Парни играли в волейбол, пара сотрудников Красного Креста из шезлонгов наблюдали за игрой. Остальные мужчины загорали, развалившись на складных стульях. Кто-то вешал экран и устанавливал проектор для вечернего фильма.

Барб сидела в шезлонге и читала письмо из дома.

Фрэнки села рядом.

– Меня переводят в Семьдесят первый.

Барб машинально приложилась к стакану с джин-тоником.

– Черт, никто не трахает женщину так, как армия.

– Ага.

– Когда мы выдвигаемся?

– Мы? – не поняла Фрэнки.

– Родная, ты же знаешь, я люблю путешествовать. Поедем вместе. Больше никакого пота. Тем более мы обе там нужны.

– Но, Барб…

– Никаких «но», Фрэнки. Пока я в этой богом забытой дыре, я с тобой.

Дверь барака резко открылась. Без стука. Жаркий солнечный луч проник в тусклую комнату, окрасив ее в желтый.

На пороге стояла Барб, она все еще была в шортах хаки, футболке и армейских ботинках, которые надевала в неотложку этим утром. Ее афро отросло. Последние недели она не стригла волосы, называя это личным бунтом.

Рядом с Барб стояла хрупкая девушка в парадной форме с дорожной сумкой и чемоданом в руках. Ярко-голубые тени привлекали внимание к ее огромным испуганным глазам. Фрэнки видела, что бедняжку трясет.

– Я Уилма Коттингтон. Бойс, Айдахо, – сказала девушка, пытаясь не заикаться.

– Картофельный край, – сказала Барб.

– Мой муж служит в Дананге. Я приехала за ним.

– Муж во Вьетнаме. Повезло…

Фрэнки и Барб переглянулись. Они обе знали, что это либо большое счастье, либо самое большое несчастье.

– Я Фрэнки. – Она встала. – Располагайся. Мы покажем тебе территорию, как будешь готова.

Уилма оглядела комнату.

Фрэнки прекрасно понимала, что сейчас чувствует эта девушка.

Все они когда-то были «черепахами», Тридцать шестой эвакогоспиталь превратился в бесконечный круговорот людей. У Уилмы все получится, она станет отличной медсестрой, или Вьетнам ее переварит. Скорее всего, она добьется успеха и без помощи Фрэнки и Барб. Майор Голдштейн наверняка для начала отправит ее в неврологию.

Жизненный цикл в Тридцать шестом.

По комнате пробежала крыса. Уилма вскрикнула.

Фрэнки не обратила на грызуна никакого внимания.

– Это не худшее, что ты здесь увидишь, девочка.

Девочка.

Они, наверное, были ровесницами, но рядом с ней Фрэнки чувствовала себя старухой.

– Воду пей только из специальных мешков, – сказала Фрэнки. – Тридцать шестой – отличное место для начала службы.

20 октября 1967 г.

Дорогие мама и папа,

Привет из жаркого и влажного Вьетнама.

Я так и не рассказала вам о пляжной вечеринке, исправляюсь. Впервые в жизни я каталась на водных лыжах. А потом была дискотека – танцевали так, что хоть по телевизору показывай. С нами были вертолетчики из ВМС – Морские волки, – вот кто знает толк в настоящем веселье.

Моя подруга Этель уехала домой, мы с Барб очень по ней скучаем. Я и подумать не могла, какой крепкой бывает дружба.

В Тридцать шестом эвакогоспитале я проработала уже полгода, а теперь меня переводят на север, в Семьдесят первый эвакогоспиталь на Центральном нагорье. Я отправлю вам адрес, как только его узнаю. Барб едет со мной.

А пока я еще здесь, пришлите мне, пожалуйста, крем для рук, тампоны (в военном магазине их нет – мужчины тут используют их для чистки винтовок), шампунь и бальзам для волос. И духи были бы очень кстати. Мои почти закончились. Мальчикам этот запах напоминает о доме.

Как только размещусь, сразу вам напишу. Я немного переживаю и в то же время с нетерпением жду отъезда. Это будет колоссальный опыт.

Простите, что долго не писала. Недавно я потеряла близкого друга, мне было очень паршиво. Сейчас уже лучше. Здесь нет времени на скорбь, хотя причин для нее предостаточно. Жизнь не так проста, как может показаться. Люди приходят и уходят. Но мне нравится быть медсестрой. Мне важно, чтобы вы это знали. Я рада, что приехала сюда. Даже в самые плохие дни я верю, что здесь я на своем месте. Однажды Финли сказал, что во Вьетнаме он нашел настоящего себя, что его товарищи очень много для него значат, и теперь я понимаю эти чувства.

Люблю вас,

Ф.

Плейку Фрэнки увидела сначала сверху. Она смотрела на густые зеленые джунгли из вертолета. Барб сидела с другой стороны и тоже смотрела вниз.

На зеленом склоне горы был расчищен плоский квадратный участок – огромный кусок красной земли, усыпанный палатками, ангарами и временными постройками. Глядя вниз, Фрэнки вспомнила – или наконец поняла, – почему Семьдесят первый эвакогоспиталь назывался подвижным. Теперь она осознала, что это значит на самом деле. Подвижный. Временный. В джунглях, рядом с границей Камбоджи, где вьетконговцы знают каждую тропинку и каждый куст и маскируют мины, чтобы подрывать ненавистных американцев. Витки колючей проволоки защищали территорию от наступающих джунглей.

Вертолет приземлился. Барб и Фрэнки спрыгнули вниз, к вертолету тут же подбежали несколько солдат, чтобы выгрузить припасы, а заодно сумки и чемоданы прибывших медсестер. Все делалось очень быстро, вертолет нельзя было задерживать – это лучшая цель для чарли.

– Лейтенант Макграт и лейтенант Джонсон? – спросил невысокий коренастый парень в выцветшей форме. – Я сержант Алварес. Идите за мной.

Фрэнки надела армейскую панаму и пригнула голову под жужжащими лопастями вертолета. В воздухе кружила красная пыль, забивая глаза, рот и нос.

Сержант указал на полукруглый ангар рядом с вертолетной площадкой:

– Неотложка. А это предоперационное отделение. – Он шел дальше, так они добрались до следующего ангара, вход был укреплен мешками с песком. – Операционное отделение. Неподалеку большая авиабаза, а еще деревня Плейку. Без сопровождения туда лучше не соваться.

Они двигались в самое сердце лагеря, где сломя голову носился медперсонал. Осмотреть оставалось не так уж много – еще пару ангаров, ряды деревянных хижин и палаток. Все было красным от грязи, вокруг колючая проволока и вооруженные солдаты на сторожевых вышках.

– Морг. – Сержант махнул влево.

Фрэнки увидела, как усталый санитар толкает каталку с телом, упакованным в мешок. Двойные двери распахнулись, и санитар зашел внутрь. Фрэнки успела заметить мешки с телами, они лежали везде: на столах, каталках и даже на полу.

– Знаю, по сравнению с Тридцать шестым выглядит так себе, – сказал сержант. – И сезон дождей тут длится целых девять месяцев, но есть и свои плюсы.

Он показал место, которое назвал «Парком», – заросли гниющих банановых деревьев, чьи огромные потемневшие листья никли к земле. Рядом был самый настоящий бассейн с бурой водой и плавающими листьями. В стороне располагался тики-бар с факелами и надписью «Территория хулу». Сбоку находилось убежище, обложенное мешками с песком. С десяток складных стульев сиротливо ждали следующей вечеринки.

– Офицеры устраивают в Парке улетные вечеринки, мэм. Здесь почти всегда кто-то есть, вам всегда подставят плечо или стакан, если вы злитесь или грустите. У нас в Рокет-Сити эти эмоции шагают рука об руку.

Сержант указал на фургоны, в которых жили старшие офицеры, и пошел вдоль ряда невзрачных деревянных хижин. Впереди были туалеты и душевые.

– К пятнадцати ноль-ноль вода становится почти теплой, – сказал Алварес. У последней хижины, обложенной мешками с песком, он остановился и повернулся к девушкам: – Дом, милый дом. Располагайтесь. Как-то тихо сегодня. Но это ненадолго. На этой неделе в Дакто ведутся ожесточенные бои. Ваш багаж скоро принесут. Смены начинаются в семь и заканчиваются тоже в семь, работаем шесть дней в неделю, но если рук не хватает… а их всегда не хватает… мы работаем до последнего раненого.

Он открыл дверь.

Почувствовав запах, Фрэнки чуть не зажала нос. Плесень и гниль.

В маленькой вонючей комнатушке мельтешили насекомые, стояли две койки, на каждой – шерстяное одеяло и подушка, которой (как уже поняла Фрэнки) они вряд ли воспользуются, при кроватях – по кособокой тумбочке. Все, даже потолок, покрывал слой красной пыли. Фрэнки с нежностью вспомнила свой барак в Тридцать шестом.

Она повернулась, чтобы сказать спасибо, но сержант уже ушел.

Вместе с Барб они переступили порог и остановились, боясь отлепиться друг от друга.

– Мою маму хватил бы удар, – наконец сказала Фрэнки.

– Белая избалованная девчонка, – отозвалась Барб.

Фрэнки бросила маленькую сумку и дорожный мешок на пустую койку. Раздался противный металлический скрип, и надежда на хороший сон умерла, не успев родиться. Фрэнки чувствовала, как насекомые уже пируют на ее руках и ногах. Хлопнув себя по бедру, она достала кое-какие вещи, аккуратно расставила на тумбочке семейные фотографии. Затем прикрепила к стене снимок Джейми: с банкой пива в руке он прислонился к столбу, на лице всепобеждающая улыбка. Фрэнки смотрела на него дольше, чем собиралась, на глазах выступили слезы, и она отвернулась.

Барб достала плакаты и повесила на стену трио своих кумиров: Мартина Лютера Кинга-младшего, Малколма Икса и Мухаммеда Али, который отказался от армии со словами «Я не ссорился с этими вьетконговцами» – это и было напечатано на плакате.

Фрэнки выдвинула скрипучий ящик тумбочки и увидела россыпь крысиного помета.

– Вот дерьмо! И я не фигурально. У меня тут дерьмо.

Они рассмеялись, и тут послышался гул приближающегося вертолета.

Фрэнки снова шлепнула себя по бедру, по ладони размазалась кровь.

– Я уж подумала, мы успеем пропустить по стаканчику, – сказала Барб.

– Или сделать маникюр, – ответила Фрэнки, снимая шорты.

Она натянула форму и собрала все необходимое: зажигалку, бинты, ножницы, маленький фонарик, жвачку и фломастер. Через петлю на ремне продела дренажную трубку – на случай, если нужно будет поставить капельницу, – и прицепила зажим Келли к поясной сумке. Все инструменты лучше держать при себе, такая подготовка может спасти чью-то жизнь.

Снаружи гудели вертолетные двигатели.

Фрэнки и Барб побежали к вертолетной площадке, где раненых грузили в машины «скорой помощи». Люди в крови и грязи работали сообща, перекрикивая грохот лопастей. В воздухе кружил целый рой вертолетов, все ждали очереди на посадку.

В приемном покое седой чернокожий медбрат определял тяжесть ранений и очередность пострадавших. Кругом стояли каталки. За ширмой в дальнем углу лежали тяжелораненые.

– Лейтенант Джонсон и лейтенант Макграт, – сказала Барб. – Только что прибыли из Тридцать шестого. Операционные медсестры.

Он посмотрел на их форму – вся в красных подтеках, а значит, успели набраться опыта.

– Слава богу, – громко сказал он, перекрикивая вопли пациентов и гул вертолетов. Он указал на ангар: – Там первое операционное отделение. Доложите о прибытии Гэпу. Если помощь ему не нужна, идите в предоперационную.

Фрэнки и Барб были почти на месте, как вдруг завопила сирена красной тревоги. Через секунду недалеко от них взорвался снаряд. Казалось, на ангар кто-то высыпал мешок с гравием. Запахло дымом и чем-то очень едким.

Над головой Фрэнки что-то просвистело и с шумом рухнуло на землю. Она распахнула дверь первой операционной.

Внутри яркий свет. На хирургическом столе лежит пациент.

Они с Барб вымыли руки и нацепили халаты, маски, перчатки и медицинские шапочки, а затем увидели Гарри «Гэпа» Дикерсона, подполковника, который без ассистента проводил сложную операцию на брюшной полости.

– Лейтенанты Макграт и Джонсон прибыли на службу, сэр.

– Слава богу. Вот инструменты, – сказал Гэп, глянув на Фрэнки, потом на Барб. – Джонсон, вон там капитан Уинстед. Помогите ему.

– Да, сэр. – Барб побежала к другому врачу.

Еще один взрыв, ангар содрогнулся. Свет замигал и погас.

– Черт! Генераторы! – выкрикнул Гэп.

Фрэнки достала фонарик и направила узкий желтый луч на рану человека, лежащего на столе.

Через пару секунду свет зажегся, загудели резервные генераторы.

Снаряды продолжали сыпаться на лагерь. Бах! Бабах! Взрывы были так близко, что у Фрэнки стучали зубы.

Грохот стоял невыносимый, Фрэнки все сильнее убеждалась, что они попали в настоящий ад. Вертолеты садились и взлетали, взрыв следовал за взрывом, рядом гудел электроотсос, жужжал генератор, от перепадов электричества мигали лампы, не переставая свистели аппараты ИВЛ.

– Гэп! Это Реддик. Ему нужна помощь, – прокричал какой-то парень.

– Сможешь зашить? – спросил Гэп.

– Да, – сказала Фрэнки. Руки у нее подрагивали. Она давно наловчилась накладывать швы, но сейчас, без присмотра врача или другой медсестры, под взрывы и почти без света, это казалось чем-то невозможным.

Она закрыла глаза, вспоминая Джейми, а потом Этель. Она чувствовала их присутствие рядом.

Не бойся, Макграт.

В голове звучал голос Джейми.

Ничего сложного, Макграт. Разве в школах для девочек не учат кройке и шитью?

Фрэнки попыталась отстраниться от творящегося хаоса. Полностью успокоившись, быстро зашила брюшину и передала пациента санитару, затем вымыла руки, сняла перчатки и подошла к столу, за которым работал Гэп.

– Привет, красотка, – пробормотал раненый моряк. Веки у него тяжелели, начинала действовать анестезия. – Хочешь посмотреть, как я играю?

Она взглянула на его жетон.

– Привет, рядовой Уэйт.

Она смотрела ему в глаза, стараясь не опускать взгляд на ноги, от которых осталось лишь по половине бедра. Из груди у него торчали тонкие желтые трубки, они откачивали кровь в аспиратор, стоящий внизу, у забрызганных кровью ботинок Гэпа.

Разорвался еще один снаряд. Совсем близко.

– Они целятся в нас! – закричал кто-то. – Срочное затемнение на три… два… один.

Свет погас.

– Ложись!

– Опустите стол, – сказал Гэп.

– Я смогу, тренер, – бормотал рядовой Уэйт. – Пустите меня на поле.

Фрэнки и Гэп опустили операционный стол, насколько это было возможно. Медсестра-анестезиолог лежала на полу и светила фонариком на приборы, следя за показателями.

Фрэнки встала коленями прямо в лужу крови, вытащила фонарик, зажала его зубами.

Следующие десять часов все операции они с Гэпом делали в темноте, изредка переглядываясь в свете фонариков.

Раненые продолжали прибывать, поток покалеченных людей после сражения в Дакто казался нескончаемым.

Среди них было много вьетнамцев-южан – солдат, местных жителей и детей. Все было битком: палаты, коридоры, морг.

В какой-то момент Фрэнки поняла, что шум почти стих.

Вертолеты не приземлялись, не взлетали, не кружили, ожидая разрешения на посадку. Бомбы не падали. Машины «скорой помощи» не громыхали по неровным дорогам.

В операционной снова загорелись лампы, неожиданно и слишком ярко.

Гэп стянул с головы медицинскую шапочку и опустил маску. Он оказался старше, чем Фрэнки думала, – плотный мужчина с крупными порами и легкой щетиной, которая, наверное, успела вырасти во время «наплыва».

– Отличная работа, Макграт. Что ж, как тебе первый день в Плейку?

– Такое тут постоянно?

Гэп пожал плечами. Глупый вопрос: Фрэнки отлично знала, что во Вьетнаме нет ничего постоянного. Все двигалось, строилось, умирало, приезжали новые люди, возводились здания, прокладывались дороги и в одночасье исчезали. Гэп бросил халат и прочее в переполненный бак и вышел.

Фрэнки стояла в операционной, не в силах сдвинуться с места. Вокруг сновали люди, медсестры и санитары, – прибирались, складывали инструменты, вывозили каталки.

Вперед, Фрэнки.

Первый шаг дался с огромным трудом. Она была ошарашена, сбита с толку.

Фрэнки вышла из ангара. По хлюпающим звукам она поняла, что кроссовки пропитались кровью. Поясница нещадно ныла от напряжения.

За дверью послеоперационной она увидела нагромождение мертвых тел – в отделении неотложной помощи места не хватало, и они лежали прямо в проходе. Фрэнки никогда не видела столько раненых за один МАСПОТ.

В морге дела обстояли еще хуже. Тела в черных мешках были сложены штабелями, словно дрова.

В темноте слышались далекие звуки ракетного обстрела. В джунглях за поблескивающей колючей проволокой то тут, то там вспыхивали желтые искры. Враг находился прямо за забором – хватило бы и пулемета, – он наблюдал, маскировал мины, ставил растяжки.

Фрэнки завернула за ангар и увидела Барб, та сидела на земле, прислонившись к металлической стенке и подтянув колени к груди. На глаза была надвинута армейская панама.

Фрэнки сползла по стенке и села рядом.

Какое-то время они просто молчали. С гор доносилось эхо бушующей войны.

– Не на такой отдых мы подписывались, – наконец прохрипела Фрэнки, – я хочу вернуть деньги.

Трясущимися руками Барб достала косяк и закурила.

– Где обещанное шампанское?

– Из огня да в полымя. Чувствую себя как Фродо в Мордоре, – сказала Фрэнки.

– Не представляю, что это значит.

– Это значит – дай мне косяк.

Барб посмотрела на нее:

– Уверена, хорошая девочка?

Фрэнки взяла у нее косяк, глубоко затянулась и зашлась в кашле, перешедшем в смех.

– Смотри, мам, я пробую наркотики, – прохрипела она и заплакала.

– Боже, ну и ночка, – сказала Барб.

Фрэнки слышала, как у Барб дрожит голос, она знала, что сейчас нужно подруге, – нужна сильная Фрэнки. Она вытерла слезы и обняла Барб:

– Я здесь, подруга.

– Слава богу, – тихо сказала Барб. А затем еще тише, будто самой себе: – И как ты будешь тут одна?

Фрэнки сделала вид, что не слышит.