Текст книги "Нити зла"

Автор книги: Крис Вудинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц)

Он стремительно прошел к столу и взял нечто, напоминающее пергамент. Потом опустился на колени посреди комнаты и бережно развернул свиток. Все собравшиеся вытянули шеи, чтобы рассмотреть таинственный предмет.

– Осторожнее. Ему больше двух тысяч лет. И это копия еще более древнего документа.

Вздох изумления пробежал по залу. То, что сначала показалось пергаментом, оказалось странным образом выделанной кожей неизвестного животного. Свиток сохранился на удивление хорошо, если учесть его непостижимый возраст.

– Безусловно, я передам эту вещь нашим соратникам из Красного ордена, чтобы они проверили подлинность документа, – продолжил Саран. – Но сам я в ней уверен. И ваятели плоти того племени, откуда я украл его, тоже наверняка в эту подлинность верили. Десять человек отдали свою жизнь, чтобы свиток попал сюда. – Саран обменялся взглядами с Тсатой, который смотрел на него без всякого выражения совершенно пустыми зелеными глазами.

Кайку обошла стол вокруг, чтобы лучше видеть. Рисунок сам по себе смутил ее. Опознать персонажей не представлялось возможным: эти стилизованные изогнутые фигурки могли принадлежать как танцующим людям, так и бегущим животным. Посередине горел костер, время не пощадило языки нарисованного пламени, но они оставались вполне узнаваемыми. Кайку удивилась – как же сумели сохранить такую древность, пронести ее сквозь века? Она бы засомневалась, но Саран пообещал отдать рисунок на экспертизу в Красный орден, где могли не только подтвердить его подлинность, но и назвать возраст…

Девушка осмотрела границы рисунка в поисках разгадки, которую предложил им Саран. Странные руны окаймляли изображение. Сверху, по центру, изображалась нижняя часть солнечного диска, и ниже – ущербные луны.

Луны!

– Да ведь тут четыре луны, – проговорил Джугай прежде, чем кто-то смог вымолвить хоть слово.

Внутри Кайку что-то нехорошо шевельнулось, тошнота подступила к горлу. Он прав. Древний художник изобразил Арию, самую большую из небесных сестер, Иридиму – с ее выщербленным ликом, Нерин, зеленоватую малышку… и еще одну, черную и блестящую, с темно-красными отметинами. По спине Кайку побежали мурашки. Она задрожала и сама не поняла своей реакции. Кайлин посмотрела на нее вопросительно.

Саран сомкнул руки и кивнул.

– Это и есть ответ. Я нашел в Иттриксе несколько ссылок на некую сущность, именуемую Арикарат или Арикураа – в Кураале. Я предположил, что это вариации одного и того же слова, но не догадывался, что оно обозначает. Я не понимал этого, хотя оно всегда упоминается в связи с другими сестрами-лунами. Я знал только, что Арикарат или Арикураа – это существо мужского пола. А потом нашел древний иттриксианский миф о сотворении мира, где говорилось, что Арикарат создан из той же материи, что и другие луны. И все стало ясно. – Саран опустил голову. – Арикарат – это четвертая луна. Тысячи лет назад он перестал существовать. Похоже, у лунных сестер был брат…

Саран, возможно, и ожидал волны возмущения и отрицания, но ошибся. В сарамирском пантеоне всегда существовало только три луны, и с раннего возраста детям вдалбливали генеалогию богов. Принять сказанное им значило отказаться от более чем тысячелетних верований. Но собравшиеся не выказывали особого изумления. Послышалось только несколько воинственных реплик: мол, все это чушь, но, не найдя поддержки, оппозиция успокоилась. Кайку села на свое место. От внезапно накатившего ужаса, расползавшегося по всему телу, закружилась голова, и краска отлила от лица.

– Тебе нехорошо? – спросила Кайлин.

– Не знаю… Что-то… Что-то из сказанного Сараном задело меня.

– Думаешь, он ошибается?

– Нет, думаю, он прав. Я в этом уверена. Но не знаю, откуда эта уверенность.

Поднялся Заэлис.

– Думаю, я понял тебя. – Его голос тут же приковал всеобщее внимание. – Ты полагаешь, что четвертая луна – это Арикарат?

Саран кивнул.

– И ты полагаешь также, что Арикарат погиб еще на заре мира, а осколки его упали на землю, и это – колдовские камни?

– Именно.

– Это безумная теория, Саран.

– У меня есть доказательства, – веско сказал кураалец. – Но потребуется много времени и сил, чтобы разгадать их. Я привез свитки и фолианты, которые нужно перевести с мертвых языков.

– Позволишь взглянуть?

– Разумеется. Я убежден в их подлинности. Все желающие смогут ознакомиться с ними.

Хмурый Заэлис, сложив руки за спиной, прихрамывая, медленно обошел Сарана. В тишине мягко звенела музыкальная подвеска.

– В таком случае свое суждение я вынесу позже. И всех присутствующих прошу сделать то же самое. – Заэлис остановился и пригладил согнутым пальцем белую бороду. – Меня все-таки беспокоит одна вещь, – проговорил он.

– Да? – ободрил его Саран.

– Если осколки луны тысячелетия назад падали на землю, то почему их находят только в горах? Почему не в пустынях, не на равнинах?

Саран улыбнулся – он предвидел этот вопрос.

– Они есть и в пустынях, и на равнинах. Измените угол зрения. Вопрос нужно ставить по-другому: откуда мы знаем, где находятся колдовские камни. А знаем мы это от ткущих. А как ткущие отыскивают их? Этого я не знаю. Но прошло всего пять лет с тех пор, как ткущие получили право владеть землями в Сарамире. А до того они могли селиться только в горах, где не работают земельные законы, потому что там нельзя собрать урожай. Им нелегко выкапывать что-то из глубин и сохранять это в тайне, но в горах для этого есть все возможности. Через их защиты не могут проникнуть даже лучшие наши шпионы. И мы знаем о колдовских камнях в горах только потому, что это единственные камни, которые ткачам удалось получить.

– И только, – закончил за него Заэлис.

– Да, – подтвердил Саран. – Но теперь ткачи скупают земли, на которых воздвигают странные постройки, и самые могущественные люди не знают, чем они там занимаются. А я догадываюсь. Они роют шахты в поисках колдовских камней.

На Сарана смотрели сурово и внимательно. Его догадка была не нова для них, но в свете того, что Саран выяснил о происхождении колдовских камней, она очень сильно походила на правду.

– Но зачем им искать новые камни? По-моему, тех, что есть, вполне достаточно для создания масок…

– Не буду утверждать, я знаю. Но я убежден, что они их ищут. И это не самое худшее. – Саран мелодраматично отвернулся от Заэлиса и обратился к аудитории: – Посмотрим дальше. Ткачи растворились в обществе, едва появившись, и стали для нас незаменимыми. Вы платите невероятную цену – но не можете избавиться от них. Сейчас они уже – часть самой империи, и их сложнее убрать, чем когда-либо. Каждый знает, что ткущих нужно уничтожить, каждый знает, что они хотят узурпировать власть. А что, если единственная цель их – найти новые камни, спрашиваю я? Что, если они подчинят себе весь Сарамир? Они не остановятся, даже если уничтожат целый континент. Никакая другая страна добровольно не впустит ткущих. Им не доверяют – вполне обоснованно. И что тогда?

– Они начнут захватывать земли, – поднялась Кайлин. Все взгляды устремились на нее. Она прошла на середину зала и стала подле Заэлиса – темные колонны против полуденного солнца. – Возможно, ты заглядываешь слишком далеко, Саран Иктис Марул.

– Возможно, – согласился Саран. – А возможно, и нет. Мы ничего не знаем о ткущих, об их мотивах – только то, чему научила нас история. А история говорит, что они всегда вели себя настолько агрессивно, насколько позволяли им благородные дома. Но что-то подсказывает мне, что скоро это ткущие будут позволять что-то благородным домам, и тогда не останется силы, способной их остановить. И никто не сможет остановить созданную ткачами захватническую армию. Нет страны, которая окажет им сопротивление. – Саран снова взглянул на Тсату. – Это угрожает не только Сарамиру. Тень нависла над всем Ближним Светом. И об этом я хотел вас предупредить.

Закончив, Саран прошел туда, где сидел его татуированный друг, и занял место рядом с ним. Людям многое нужно было переварить. Кое-кто уже обесценивал находки, называл их глупой спекуляцией: как мог этот заносчивый человек приписать такое ткущим, если о ткущих знали так мало? Эти голоса, если бы они звучали в большинстве, привели бы Либера Драмах к краху. Ткачам нельзя доверять ни на йоту, иначе они извлекут и из этого невероятную пользу. Саран знал это наверняка.

– Сказанное Сараном представляет в новом свете новости, которые я получил утром, – проговорил Заэлис. – Номору, пожалуйста, встань.

На его просьбу откликнулась молодая, лет двадцати, женщина, жилистая, не особенно красивая, с угрюмым выражением на лице. Коротко подстриженные, светло-русые волосы торчали во все стороны неопрятными прядями. Она носила простую крестьянскую одежду. Татуировки испещряли ее руки – на манер бродяг и нищих.

– Номору – одна из лучших наших разведчиков, – пояснил Заэлис. – Она только что вернулась из западной части Разлома, оттуда, где протекает Зан. Расскажи, что ты видела.

– Я этого не видела. – Номору говорила, проглатывая окончания, грубые гласные низкого сарамирского проскакивали в ее речи. Все в зале тут же поняли, что она родом из бедного квартала Аксеками. – Те места я знаю. Хорошо знаю. По Разлому трудно передвигаться, все эти штуки… Там я давно не была. Несколько лет. Слишком сложно добираться.

Она явно чувствовала себя неловко перед таким скоплением людей. Номору не смутилась, вместо этого она злилась, но не могла ни на кого выплеснуть раздражение.

– Там хорошее течение. Я переплывала Зан в том месте. Но на этот раз… На этот раз я его не нашла. – Номору оглянулась на Заэлиса. И он жестом велел ей продолжать. – Знала я, что оно там, но добраться не смогла. Все кружила на одном месте.

И Кайку вдруг все поняла. Сердце ее упало.

– А потом вспомнила. Мне про такое говорили. Место есть, а не попасть туда. Как с ней. – Номору ткнула в Кайку пальцем. – Путают. Путают пространство в тех местах, которые охраняют. – Женщина зло посмотрела на собравшихся. – Ткачи в Разломе.

Глава 11

Бэрак Гриджай ту Керестин и Бэрак Аван ту Колай шли рядом по грязной тропе в высоких зарослях тростника камако. Сверху на них дружелюбно смотрел глаз Нуки, вокруг порхали крохотные остроносые птички-камышовки, озабоченные поиском пищи. Ясный, сухой, не слишком жаркий день. Но в голове Гриджая вертелись самые мрачные мысли.

Он наклонился и сломал тростниковый стебель легким движением огромной руки. В месте излома поднялось облачко пыли.

– Смотри, – сказал он и протянул растение Авану. Тот взял тростник и повертел перед глазами. Черные полосы испещряли стебель. Но Аван и без того знал, что растение поражено болезнью. Хороший камако отличался такой прочностью, что из него можно строить жилища. Этот же, хрупкий, ни на что не годился.

– Весь урожай? – уточнил Аван.

– Кое-что еще можно спасти, – задумчиво протянул Гриджай. Он не без труда наклонился и сломал еще один стебель – с другой стороны от тропинки. – Этот еще ничего, прочный, но если хоть кто-то узнает, что остальной урожай погублен… Думаю продать его через посредника, но, наверное, за полцены. Проклятая зараза…

– Не говори, что ты рассчитывал на что-то еще, – миролюбиво заметил Аван.

– Да. Но все же в глубине души надеялся на другое. Если и в этом году нас постигнет неурожай, то кое-кто из наших союзников призадумается: а на той ли они стороне? Политические соглашения, вызванные отчаянием, очень слабы, и их легко нарушают, когда ситуация меняется. – Гриджай с отвращением отбросил тростниковый стебель. – Мне жалко смотреть, как пропадают тысячи ширетов, не важно, из-за чего! Особенно – если это мои деньги!

– Но мы можем и укрепить свои позиции. Мы к этому готовились. Другим повезло меньше. И скоро все увидят, что есть только два пути: либо голодать, либо свергнуть Моса и возвести на трон того, кто сможет лучше управлять империей.

Гриджай обменялся с ним понимающим взглядом. Было еще кое-что, о чем они не говорили, о чем вообще не заговаривали без крайней необходимости. Посадить Гриджая на трон – это лишь одна часть плана, вторая – избавиться от ткущих. Ни одному из них ткачи не сделали ничего плохого, и ни Гриджай, ни Аван не испытывали к ним особой неприязни – во всяком случае, не больше, чем другие. Но они чувствовали общее настроение и знали, чего хочет простой народ. Крестьяне считали, что именно ткущие Узор ответственны за все бедствия, свалившиеся на империю, потому что их приближение к могущественным семействам оскорбило богов и традиции. Аван не знал, так это или нет, но это его не особенно волновало. Когда Гриджай станет императором, им придется низвергнуть ткачей – иначе их постигнет та же участь, что и Моса.

Они играли в опасную игру. Заговор против ткущих прямо у тех под носом… Ведь в домах у Авана и Гриджай, как и у других благородных семейств, жили свои ткущие, и кто знает, что в действительности им известно?

Они прошли еще немного, пока тропинка не вывела их из зарослей камако и не повернула влево вокруг невысокого холма. Перед ними расстилались плантации тростника, похожие на лоскутное одеяло из светло-коричневых и зеленых квадратов, где камако еще не срезали. Между полями стояли приземистые амбары. Люди в широкополых шляпах из лозы, которые защищали их от солнца и не позволяли отсюда различать мужчин и женщин, медленно двигались между рядами тростника. Они срезали стебли, обдирали листья или ставили сети для защиты от назойливых камышовок. Все выглядело, как обычно, и даже несколько отдавало идиллией. Тот, кто не знал, что земля отравлена, ни за что бы не заподозрил неладное.

Гриджай печально вздохнул. Он философски относился к своим убыткам, но это вовсе не значило, что сие обстоятельство оставляло вельможу равнодушным. Он не одобрял транжирства, о чем явно свидетельствовала его рыхлая комплекция. В состоятельных семьях Сарамира обычно готовили гораздо больше еды, чем требовалось, чтобы каждый мог выбирать по вкусу. Люди ели столько, сколько хотели. Гриджай же любил поесть и никогда не оставлял ничего на столе. Тучный, неуклюжий, он носил просторную, почти безразмерную одежду и пурпурный берет, из-под которого торчала черная коса. Жидкая бородка обрамляла мясистое лицо.

Взглянув на него, никто никогда бы не догадался, что это тот самый грозный Бэрак, ставший единственным претендентом на престол после разгрома главных сил дома Амаха. Он казался обычным изнеженным аристократом, привычным к роскоши, а по-девичьи высокий голос и любовь к поэзии только поддерживали эту иллюзию. Однако чревоугодие осталось его единственным пороком, он не увлекался зельями, не просаживал деньги в азартных играх и у куртизанок, чего как раз можно было бы ожидать от человека столь высокого положения. Его рост достигал шести футов, а на широком костяке под слоем жира играли крепкие мускулы – не зря Гриджай много времени уделял борьбе и поднятию тяжестей. За апатичной, ленивой внешностью и манерами Авана скрывался ум холодный и безжалостный, как клинок. Так же и Гриджая соперники часто недооценивали, полагая, что обжорство – показатель слабости характера и ума.

Бэрак вместе со всей своей семьей разделял лишь одну вину: более десяти лет назад судьба повернулась так, что его отец остался без трона, и дом Эринима захватил престол. Если бы не это, род Керестин до сих пор бы стоял во главе империи. Именно эта боль заставила Бэрака совершить во время последнего государственного переворота неблагоразумный поход на Аксеками. Неблагоразумным он оказался потому, что, сокрушив силы Амаха, Гриджай не принял во внимание, что горожане могут встать на защиту города от армии захватчиков. Они удерживали оборону достаточно долго, и за это время войско соперника вошло в город через восточные ворота, и Мос занял трон.

Гриджая часто посещала мрачная мысль: вот теперь-то жители Аксеками пожалеют о том, что сделали.

Судьба сбросила Керестин с сарамирского престола, но теперь она же должна снова возвести их на трон. Отец уже в могиле, там же – и его братья, которых скосила воронья оспа. Ее называли так, потому что никто из заболевших не выживал, и вороны собирались к мертвым телам на пир. Титул перешел к Гриджаю, и все складывалось как нельзя лучше. Знать со своими армиями стягивалась под его знамена, образуя единственный достойный противовес силам императора Моса. И Гриджай верил, что на этот раз он одержит победу.

Они обошли холм, и тропинка вновь свернула в заросли камако, на этот раз ведя их к одному из родовых поместий Керестин. В этом доме Гриджай и Аван принимали приезжавших с дипломатическими визитами гостей из Южных Префектур. Ткачи объявили, что империя не нуждается в префектах: действительно, зачем назначать независимых властителей в отдаленные земли, если каждый их шаг все равно будет просматриваться из столиц, и вся власть останется в руках императора. Но у префектов остались богатые наследники, и они страшно страдали, глядя, как их обожаемая земля превращается в бесплодную пустыню, пораженная неизвестной заразой. Они соглашались приносить Гриджаю любые клятвы, лишь бы он остановил гибель плодоносных земель. Разумеется, он не имел ни малейшего представления, как это можно сделать, но к тому времени, как это станет известно, будет слишком поздно.

– А какие новости о твоей дочери, Аван? – неожиданно задал вопрос Бэрак. Он знал, что, если не заговорит первым, до самого дома им придется идти в полном молчании.

– Ее корабль должен был пристать к берегу несколько дней назад, – небрежно бросил Аван. – Жду скорых вестей о ее поимке.

– Думаю, это принесет тебе облегчение, – сказал Гриджай. Он знал всю правду о событиях в семье Колай и участвовал в распространении слухов об их мнимом благополучии. – Я имею в виду ее возвращение.

Аван скривил губы.

– Я хочу удостовериться в том, что она больше не опозорит свою семью. Займусь ею, когда вернусь в Матаксу.

– Так ты уверен, что она уже у тебя в руках?

– Мне известен каждый ее шаге тех пор, как она приплыла в Охамбу. И у меня верный информатор. Не думаю, что возникнут какие-то проблемы. Она в надежных руках.

Придя к Заэлису, Кайку обнаружила, что Кайлин уже там. От остального дома маленькую комнату отделяли толстые деревянные стены. У стены возвышались стеллажи, забитые книгами, на столе в беспорядке валялись какие-то вещи, среди них – недописанное письмо. В открытые окна бил яркий дневной свет, и от этого неподвижный воздух стал жарким. Кайлин и Заэлис стояли у окна, и силуэты их казались темными. Внизу, на фронтонах домов и на крышах чирикали птицы.

– И как я догадалась, кто первый предложит нам свои услуги? – усмехнулась Кайлин.

Кайку не обратила внимания на насмешливый комментарий.

– Заэлис, – начала она, но он оборвал ее, подняв морщинистую ладонь.

– Знаю. Да, тебе можно, – ответил он. Его реплика сбила Кайку с толку.

– Кажется, в последнее время я стала очень предсказуема? Заэлис неожиданно рассмеялся.

– Прошу прощения, Кайку. Поверь, я благодарен тебе за все то, что ты для нас сделала в последние годы. Рад, что сохранила энтузиазм.

– А мне бы хотелось, чтобы и к своему обучению она относилась с таким же рвением. – Кайлин выгнула бровь.

– Но это важнее! Я должна идти. Это по силам только мне. Я одна здесь могу носить маску.

Кайлин утвердительно склонила голову.

– Ну, с этим я не спорю.

Такого Кайку не ожидала и уже заранее приготовилась к спору. По правде говоря, какая-то часть ее хотела, чтобы они запретили ей ехать. О боги, да одна мысль о предстоящем пути наполняла сердце ужасом! Разлом таит много опасностей: злые духи, жестокие племена, острые скалы и глубокие ущелья. А в конце пути ждут ее самые страшные враги – ткущие Узор. Но перед лицом Охи, которому Кайку поклялась, что отомстит за родных, ей не оставалось другого выбора. Она не хотела подвергать себя такой опасности. Она просто должна была это сделать.

Заэлис отошел от окна.

– Кайку, это может быть важнее, чем ты думаешь, – тихо проговорил он глубоким басом.

Кайку догадалась, что пришла к концу серьезного разговора, но не представляла, что именно пропустила.

– Ксаранский Разлом долго служил нам убежищем. Он защищал нас, здесь много лет мы прятались от ткачей, – продолжал Заэлис. Взгляд его из-под белых бровей потемнел. – Если мы потеряем Провал, все пропало. Нам необходимо знать, что они замышляют, и знать прямо сейчас. Отправляйся с Джугаем и Номору. Вы должны выяснить, что прячут ткачи на другом конце Разлома.

Кайку кивнула и взглянула на Кайлин.

– Я не буду пытаться отговорить тебя, – сказала сестра Красного ордена. – Ты слишком упряма. Однажды ты поймешь, какие силы в тебе сокрыты и как бездумно ты тратишь их. И тогда ты придешь ко мне, и я научу тебя, как обуздать то, что в тебе есть. Но до тех пор, Кайку, ты пойдешь своим путем.

Кайку нахмурилась. Такая скорая капитуляция показалась ей подозрительной. Но она не успела ничего сказать, потому что снова заговорил Заэлис:

– Все это как-то взаимосвязано, Кайку. То, что ткачи добрались до Разлома, их загадочные постройки по всему Сарамиру, новости, которые принес Саран, то, что случилось с Люцией…

Нужно действовать, но я не знаю, куда наносить удар. – Он посмотрел на Кайлин. – Иногда мне кажется, что мы слишком долго прятались, в то время как наши враги наращивали силу.

От слов Заэлиса по коже Кайку пробежал холодок. Что-то напугало ее…

– А что… случилось с Люцией?

– Ах… Я думаю, тебе лучше сесть, – ответил Заэлис.

В доме Чиена ос Мумака, в комнате для гостей, Мисани лежала без сна и вслушивалась в ночь.

Мисани нравилась непритязательная и просторная спальня. На высоких узких столах стояли горшки с маленькими деревьями и цветами. С потолка свисали четки, которые от движения теплого воздуха покачивались и тихонько побрякивали. Мисани пренебрегла видом примыкавшего к дому сада и раздвинула бумажные ширмы на окнах. Не звуки ночного Ханзина беспокоили ее, не далекое уханье совы, не треск чиккики, не взрывы хохота и не скрип повозок. Она прислушивалась к тому, что происходило в доме: не раздадутся ли шаги. Шелест отдернутой занавеси. Скрежет вынимаемого из ножен кинжала.

Это последняя ночь, которую она проведет у Чиена. Последняя дань его гостеприимству. Так или иначе.

За последние четыре дня Мисани очень мало спала. Когда око Ну к и стояло высоко, ей почти удавалось забыть о нависшей опасности, и вопреки всему, ей даже стало нравиться общество Чиена. Они вместе обедали, слушали музыкантов, бродили по дорожкам или сидели в саду и разговаривали. Но когда солнце садилось и Мисани оставалась одна, липкий страх подкрадывался к ней. Возвращалось ощущение угрозы, и самый воздух наполнялся сомнениями… Слишком многое не сходится. Откуда эта щедрость, позволившая им приплыть в Сарамир из Охамбы? Зачем таким странным путем везла их сюда из порта карета? И почему ни разу за пять дней Чиен не предложил прогуляться по городу, не вывел ее за стены дома? Ханзинский театр давал удивительные представления, и любой хозяин показал бы их своему гостю! Чиен ни разу не заговорил об этом. С одной стороны, Мисани радовало, что не нужно дефилировать по городу, поскольку любое появление на публике чревато опасностью. Плохо только, если Чиен об этом догадывался.

Если Чиен разыграет свои карты, то сегодня. Вечером она официально сообщила ему, что собирается покинуть этот дом на следующее утро. Такая поспешность – уезжать, пробыв ровно столько времени, сколько требовали приличия, – выглядела не очень достойно, но нервы уже не выдерживали. Если удастся выбраться из западни, она, скорее всего, больше не встретится с Чиеном. Он ведет слишком много дел на море, нельзя рисковать… Кажется, гостеприимного хозяина ее сообщение не обидело. Как же сложно его понять!

Мисани решила совсем не спать этой ночью. Одну из горничных она попросила приготовить чашку ксатамичи, обезболивающего с сильным тонизирующим эффектом, его обычно пили утром, чтобы облегчить менструальные боли. Горничная предупредила, что если госпожа выпьет отвар после полудня, то всю ночь не сомкнет глаз. Мисани заверила ее, что готова рискнуть, потому что только ксатамичи облегчит ее страдания.

Служанка выполнила просьбу. Мисани никогда прежде не пила ксатамичи или чего-то в этом роде: циклы ее всегда, к счастью, проходили удивительно безболезненно. А теперь она поняла, почему горничная ее отговаривала: спать вообще не хотелось, и сознание, несмотря на поздний час, оставалось абсолютно ясным. Бездействие раздражало неимоверно, и она решила выйти в ночной сад, чтобы прогуляться.

Мисани как раз намеревалась воплотить свой план в жизнь, когда сквозь бумажные ширмы услышала глухой стук, как от удара. В саду есть кто-то еще. Мисани вздрогнула от ужаса, внезапно осознав, что враги наконец настигли ее.

Она вся обратилась в слух, ожидая другого звука. Сердце гулко бухало в ушах, пожалуй, слишком громко. Сдавило виски. Шепот – какой-то короткий приказ, слов не разобрать. Последние сомнения рассеялись. Оставалось ждать, когда зашуршат отодвигаемые ширмы, и молиться всем богам, чтобы эти люди как-нибудь прошли мимо, передумали, просто оставили ее в покое.

Мисани прикрыла глаза, притворяясь спящей. И это произошло. Дерево тихо прошуршало о дерево – медленно и тихо, чтобы не потревожить ее сон. Легкий ветерок снаружи принес здоровый, свежий запах садовых деревьев, но к нему примешивались металлические нотки мужского пота. А потом отвратительно запахло маслом матчоула. Человек, вдохнувший его, мгновенно лишается сознания.

Скрипнула кожа – кто-то опустился на колени рядом с ложем Мисани.

Она завопила так громко, как только могла. Одним движением откинула одеяло и швырнула в лицо злоумышленнику пригоршню красного порошка. Мисани удалось пронести в комнату шипучую соль для ванн. Ошеломленный незнакомец отшатнулся, но порошок попал на лицо. Острые кристаллы мгновенно стали разъедать глаза, зашипели на губах и языке, смешиваясь со слюной. Еще одна тень метнулась к ней, но Мисани откатилась с подстилки и вскочила на ноги. Вместо ночной сорочки на ней была обычная одежда, и изогнутый кинжал блестел в бледном лунном свете.

– Передайте своему хозяину Чиену, что меня просто так не взять! – прошипела Мисани и сама подивилась тому, насколько твердо звучит ее голос. И изо всех сил заверещала; «Караул! Убивают!» Одним лишь богам ведомо, чего она хотела добиться и какой помощи ждала, ведь сам хозяин дома послал этих людей. Но она твердо решила, что, если ее и похитят среди ночи, об этом узнают все в округе.

Второй убийца бросился к ней. В руке он сжимал тряпку, от которой разило маслом матчоула. Значит, она нужна им живой. А это уже преимущество.

Мисани отпрыгнула от него, и ее кинжал просвистел в воздухе. Она не умела сражаться. Единственное насилие, которое ей угрожало, – это пощечина от отца; она не знала, как защищаться в драке. Злоумышленник выругался, когда лезвие клинка рассекло ему предплечье. Невероятной силы удар вышиб кинжал из ее руки. Любой мужчина все равно больше и сильнее Мисани, и она не может рассчитывать, что превзойдет его в схватке. Мисани бросилась бежать, но он схватил ее за запястье. Она вывернулась, но споткнулась. Метнулась в окно, прямо сквозь бумажные ширмы… Волосы и одеяния взметнулись на ветру. Мисани упала на деревянное крыльцо, ведущее в центральный сад. Прокатилась по дорожке, огибающей внутренний угол дома. От боли на глазах навернулись слезы. Длинные волосы зацепились за легкие деревянные рамки, Мисани лихорадочно пыталась выпутаться, превозмогая боль и наступая на собственные волосы.

А потом с нее сорвали остатки ширм. Она смогла различить нападавшего: его заливал лунный свет. Он был одет в разбойничью одежду, спутанные волосы неряшливо падали на лицо, а на смуглом лице застыло злобное выражение. Она выскользнула из его рук, и новый крик прорезал тишину теплой ночи. Ей удалось сделать несколько шагов, но враг догнал и сделал подсечку. Мисани снова споткнулась, упала, прокатилась по клумбе, расшибла о камень запястье. Он запрыгнул на нее и локтем прижал руки сопротивляющейся жертвы к земле. Мисани вырывалась и пиналась, но тщетно.

– Слезь с меня, тварь! – орала она сквозь стиснутые зубы. Один удар ногой достиг цели, противник глухо застонал. На мгновение ей показалось, что он ослабит хватку, но не тут-то было. Нападавший придавил коленом живот, почти не давая дышать, а другой прижал к ее лицу тряпку с поганым маслом. Мисани задыхалась. Как она ни изворачивалась, безжалостная рука разбойника не отпускала. Вонючая жидкость пачкала губы, затекала в ноздри. Легкие горели. Паника захлестнула Мисани с новой силой. Она сопротивлялась, как могла, но хрупкой и тонкой девушке недоставало сил, чтобы сбросить с себя врага.

Где-то в доме раздался пронзительный вопль, и по земле застучали десятки ног. Тряпку отдернули, исчезло колено, прижимавшее живот, и девушка стала хватать ртом воздух, как безумная. Но злоумышленник отбросил тряпку только для того, чтобы вытащить нож. Удар шел ей в горло. Что-то более глубокое и быстрое, чем мысль, заставило Мисани поднять плечи и оттолкнуть его коленями, благо, теперь она имела возможность это сделать. Она отпихнула разбойника достаточно сильно, чтобы он вскинул руки, удерживая равновесие, и это затормозило удар. Еще мгновение – ив глаз ему вонзилась стрела. Он отлетел и рухнул прямо в неглубокий бассейн в саду камней.

Мисани вскочила на ноги еще до того, как человек, пытавшийся ее убить, сделал последний вдох. Она схватила оброненный противником кинжал и выставила руку с клинком перед теми, кто бежал к ней. Растрепанная, со спутанными и грязными волосами, Мисани, задыхаясь, смотрела на стремительно приближающиеся тени и держала нож наготове.

– Госпожа Мисани! – позвал Чиен. Позади него она увидела троих стражей. Один из них нес лук. Услышав свое имя, она подняла лезвие повыше, чтобы удобнее было достать до горла. Он заколебался, поднял руки. – Госпожа Мисани, это я, Чиен.

– Я знаю, кто вы. – Голос ее непозволительно дрожал: слишком сильный шок она пережила. – Назад!

Чиен, кажется, замер в замешательстве.

– Это я, – беспомощно повторил он.

– Вашим людям не повезло, Чиен. Если хотите меня убить, придется сделать это своими руками.

– Убить вас? Я… – Чиену не хватило слов. Позади Мисани что-то выкрикнул стражник. Чиен заглянул через ее плечо. – Там кто-то еще?

– А скольких вы наняли?

Второго нападавшего вытащили в сад. Он не дышал. Яд, догадалась Мисани. Свидетелей убрали.

– Госпожа Мисани. – Чиен говорил так, будто она больно ранила его своими словами. – Как вы могли такое обо мне подумать?

– Да бросьте, Чиен! Вы были бы не вы, если бы не обдумали все ходы и выходы. Как и я.