Текст книги "Нити зла"

Автор книги: Крис Вудинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

– Я его убью, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. Глаза его покраснели, а из носа текло, и он часто шмыгал. В другой ситуации юноша сгорел бы со стыда, если бы предстал в таком виде перед красивой женщиной, но эта его боль была настолько искренней и оправданной…

– Нет, Рекай, – сказала Ларания. В голосе появилась твердость, значит, рассудок вернулся к ней. – Не ты. – Она подняла голову, и в ее глазах он увидел отблеск прежнего огня. – Отец.

Рекай не сразу понял, о чем она, но Ларания не стала дожидаться, пока до него дойдет смысл сказанного. Она повернулась к Азаре.

– Посмотри в сундучке, – императрица указала на маленькую красивую шкатулку отделанную золотом. – Принеси мне кинжал.

Азара подчинилась. Среди складок шелка она нашла инкрустированный кинжал и подала его Ларании.

Рекай немного встревожился, не уверенный в том, что его сестра вознамерилась сделать.

– У меня есть для тебя задание, брат. – Разбитые губы Ларании отвратительно причмокивали, когда она говорила. – Трудное. И дорога будет долгой. Но, во имя чести твоей семьи, ты не откажешься. Не важно, что случится дальше. Слышишь?

Жесткость в ее голосе сильно поразила Рекая. Такого голоса не могло быть у изуродованной женщины, которая сидела рядом с ним на коленях. Он кивнул с широко раскрытыми глазами.

– Тогда ты окажешь мне эту услугу.

Ларания перехватила волосы сзади и поднесла к ним нож.

– Нет! – воскликнул Рекай, но слишком поздно. Три коротких взмаха – и волосы снова упали на лицо Ларании. Грубо обрезанные на уровне подбородка. Остальное она держала в руке.

Он застонал. Ларания связала волосы в узел и протянула ему.

– Отвези отцу и расскажи, что произошло.

Рекай не посмел коснуться их. Взять волосы – значит принять волю сестры, дать клятву, столь же священную, как и данная ею в момент пострижения. Для жителей Чом Рин это клятва мести. Женщины дают ее, только будучи жестоко оскорбленными, когда честь можно восстановить лишь кровью обидчика.

Если отдать это отцу, дом Танатсуа объявит войну императору.

Мгновенно Рекай представил, сколько жертв повлечет за собой это простое, казалось бы, действие, сколько агонии и смертей. Но речь шла не о человеческих жизнях, о чем-то большем – о чести. Его сестру зверски избили, его племянника убили в утробе матери. И нет сомнения в том, что должно последовать за этим.

Трусоватая часть души Рекая даже обрадовалась, что бремя мести падет в конечном счете не на него. Он – всего лишь курьер…

Он взял волосы из рук сестры, и клятва была дана.

– Теперь иди.

– Сейчас?

– Сейчас! – закричала Ларания. – Возьми двух лошадей и меняй их в пути, так быстрее. Если Мос или Какр узнают, они попытаются тебя остановить. Они скроют эту историю под покровами лжи, разыграют комедию и настроят всех против нашей семьи. Иди же!

– Ларания… – начал Рекай.

– Иди!! – прорычала она, и он сполз с кровати, бросил на нее последний взгляд, полный слез, сунул волосы в карман и ушел.

– А ты останься, – обратилась она к Азаре, хотя та и не думала двигаться с места. – Мне понадобится твоя помощь. Нужно кое-что сделать, – мрачно закончила Ларания.

– Я в вашем распоряжении, императрица, – ответила Азара.

– Тогда дай мне на тебя опереться. Прогуляемся.

Так и сделали. Вся в синяках и отеках, в окровавленной рубашке, облепившей бедра, императрица Сарамира вышла из спальни, опираясь на руку Азары. Она сильно хромала.

Они шли коридорами крепости. Потрясенные слуги забывали отводить глаза. Даже стражники, несшие караульную службу у дверей императорских покоев, с ужасом воззрились на Ларанию. Всеми любимая императрица превратилась в трясущуюся от слабости и боли калеку. Женщине, которая претерпела подобное оскорбление, следовало бы не показываться на людях. Но гордость Ларании превосходила тщеславие. Она не собиралась играть в молчаливую игру прислуги, прятаться и притворяться, что ничего не произошло. На ее теле отпечаталось преступление Моса, и она не стыдилась показать его.

Крепость спала, в коридорах суетились немногочисленные слуги и несли службу стражники. Никто не осмелился остановить императрицу. Но путь до Башни Восточного Ветра все равно стал для нее тяжким испытанием. Ларания едва держалась на ногах, и, хотя Азара отличалась недюжинной силой, императрице пришлось нелегко. Мир для нее превратился в водоворот боли. Но она знала, что чужие глаза смотрят на нее с неверием и страхом. Азара молчала и стойко поддерживала ее, позволяя указывать направление.

Узкие длинные мосты соединяли Башню Восточного Ветра с крепостью, как и все остальные башни. Она, как пронзающая небо длинная игла, высоко поднималась над плоской крышей крепости. Ее коническая верхушка сужалась до точки. Маленькие арочные окна оспинами испещряли ее поверхность. Если бы не они, стены башни были бы абсолютно гладкими. На самом верху балкон опоясывал башню.

Подъем дался Ларании с большим трудом. Витые лестницы казались бесконечными, но она не остановилась для отдыха ни на одной смотровой площадке, где под окнами стояли кресла, чтобы с удобством наслаждаться городским видом. Только на балконе, выйдя в теплую ночь, Ларания позволила себе передохнуть.

Азара стояла рядом и смотрела вниз. Аксеками сбегал с холма, на котором расположилась крепость, – тысячи огоньков во тьме. За ними – черная лента городских стен, а еще дальше – равнины и река Керрин, берущая начало в Чамильских горах, но они далеко, их не видно. На ясном небе ярко горели звезды. Нерин, маленькая зеленая луна, висела перед ними на востоке, как плывущий в пустоте светлый гладкий мячик.

– Какая красивая ночь, – пробормотала Ларания. Голос ее звучал невероятно умиротворенно. – Неужели богам все равно? Как мир после всего этого может продолжать нормально существовать? Мое горе так мало значит для богов?

– Не жди от богов помощи, – проговорила Азара. – Если бы их хоть немного трогали человеческие страдания, они бы никогда не позволили мне родиться.

Ларания не поняла ее слов. Она не имела представления, что разговаривает с порченой, чья форма непостоянна, как вода, а содержание отвратительно.

Азара посмотрела на императрицу холодными красивыми глазами.

– Вы всерьез намерены это сделать?

Ларания перегнулась через парапет и глянула вниз, во двор – внизу, очень, очень далеко, фонари казались не больше булавочной головки.

– У меня нет выбора, – прошептала императрица. – Я не смогу жить с таким унижением. А ты и сама знаешь, что Мос не позволит мне уехать отсюда.

– Рекай бы вас остановил, – тихо сказала Азара.

– Он бы попытался, – поправила Ларания. – Но ему не понять, что я чувствую. Мос отнял у меня все, чем я была. Но с самого дна этого мира мой дух нанесет ему удар. – Она взяла Азару за руку. – Помоги мне.

Императрица Сарамира взобралась на парапет на верхушке Башни Восточного Ветра и посмотрела вниз на Аксеками. Ей приходилось прилагать усилия, чтобы стоять прямо. Испачканная рубашка трепетала под ласками ветра. Ларания медленно вдохнула. Так легко… так легко избавиться от боли…

Под порывом ветра шелк плотно облепил ее тело, а волосы открыли лицо. Ветер пах домом, сухой восточный ветер пустыни. Ларания ощутила острую боль, тоску по просторам и простоте Чом Рин, где она не была императрицей, где не знала любви, которая наносит такие страшные раны. Где не чувствовала, как умирает внутри нее ребенок.

И ветер этот дал ей силу и принес новое решение. Будто живительное дыхание богини Суран, которая вдохновляла ее на новую жизнь. Зачем убивать себя? Подарить Мосу победу над собой? Возможно, удастся вытерпеть боль. И пережить бесчестие. Можно отомстить ему тысячей разных способов. Заставить его пожалеть о содеянном. Самое малое, что он мог сделать, это убить ее.

Если отец объявит войну, его положение будет почти безнадежно. Честь потребует этого. И все те жизни… Повернуть назад, послать Азару перехватить Рекая, остановить его. Возмездие настигнет Моса – другое, тоньше и действеннее.

– Ветер поменялся, – сказала Ларания. Она стояла в одном дюйме от пропасти.

– Гложут сомнения? – спросила Азара.

Ларания кивнула. Взгляд ее был устремлен вдаль.

– Так я помогу, – сказала Азара и толкнула ее. Императрица Сарамира покачнулась, еще не веря до конца, и в этот момент все пути, уготованные ей судьбой, стерлись из книги этого мира, и остался лишь один – короткий тупик. Она полетела вниз, в темную ночь, и вопль ее распарывал воздух, пока тело не рухнуло на каменные плиты.

Глава 23

За сто семьдесят пять миль от Аксеками, где падала с Башни Восточного Ветра сарамирская императрица, в зеленом свете Нерин вышли на охоту Кайку и Тсата.

Ткиурати крался в тени от скалистой гряды, сжимая в руках свои крюки-потрошители. Кайку чуть отставала – она не могла бесшумно двигаться с такой быстротой.

Азарт, перемешанный со страхом, который Кайку обычно чувствовала на охоте, теперь стал почти нестерпимым. Уже несколько дней они выживали благодаря смекалке и быстрой реакции – в одном шаге от чудовищ, бродивших внутри невидимого барьера ткущих. В первое время Кайку ощущала лишь постоянный парализующий ужас, потом он ослабил хватку: раз за разом они избегали порченых хищников или убивали их. Кайку прониклась доверием к Тсате, уверовала в его способности, но при этом и себя бременем для ткираути не считала.

Воркун был где-то справа от них. Кайку слышала его тихую трель, умиротворяющий, мягкий звук, похожий на воркование лесного голубя. Он страшно дисгармонировал с издававшей его горой мышц, сухожилий и зубов. Они с Тсатой уже стали придумывать названия породам порченых, чтобы лучше их распознавать. К этому времени они знали пять, но мельком видели и множество других. Кроме хрящеворонов и воркунов, были еще кровожадные фурии, хитрые скренделы и гигантские гхореги, самые опасные из всех. Двум последним Тсата дал охамбские названия: резкие, гортанные слоги его родного языка хорошо для этого подходили.

С другой стороны от скал каменистую землю прорезал узкий ров. Он зарос колючими, пораженными заразой кустами и редкими сорняками. Лапы воркуна шуршали по гравию и сланцу. Его уверенная, немного небрежная походка беспокоила Кайку. Как и с другими существами, которые встречались им в этом проклятом месте, она не могла отделаться от мысли, что он патрулирует свой участок. Не охотится, не метит территорию, не подчиняется какому-либо звериному инстинкту, а ведет себя, как дозорный.

Воркун шел медленно и осторожно, и Кайку готова была биться об заклад, что если бы они прошли за ним достаточно долго, то вернулись бы в это самое место, а потом сделали бы еще круг и еще, пока другой искаженный не сменил бы этого.

Все они вели себя не так, как звери. На равнине давно разыгралась бы кровавая бойня – слишком много хищников в непосредственной близости друг от друга. Но здесь царил шаткий мир, враги по необходимости стали союзниками. Мелкие потасовки вспыхивали тут и там, но после пары царапин или укусов враждующие стороны спешно ретировались. Хрящевороны регулярно облетали окрестности по определенным маршрутам, по ночам ходили организованные патрули. Что-то здесь было не чисто.

И Кайку твердо вознамерилась выяснить, что именно.

Она не отрывала взгляда от бесшумно движущегося впереди охамбца. В такие моменты он сам казался ей наполовину зверем, полным примитивной силы существом, способным на невероятную жестокость. Любопытное alter ego молчаливого и задумчивого человека с чуждым складом ума.

Впереди в щель между скалами лился бледно-зеленый лунный свет. Тсата обернулся и показал татуированной рукой за скалы. Она поняла, кивнула и, поправив висевшую на ремне через плечо винтовку, осторожно начала взбираться на каменный барьер. Прислушалась. До нее долетело нежное воркование и шорох гравия под лапами воркуна. Он, настороженный, проходил совсем близко.

Одним быстрым движением Кайку подтянулась на руках на гребень гряды и нашла опору для ног в неровных складках камня. Сняла с плеча винтовку и заглянула в ров. Подъем прошел не так тихо, как ей хотелось бы, но разницы не было. Воркуны ориентировались как летучие мыши: издавали звуки определенной частоты и улавливали их отражение чувствительными органами в глотке, воссоздавая полную картину на основе скорости возвращения звуков и их преломления. Это делало их первоклассными ночными охотниками, однако имелся и побочный эффект: они воспринимали только пространство впереди себя. Кайку навела винтовку прямо на воркуна, но он спокойно отходил от нее вниз по рву – прямо к щели, где засел Тсата.

Кайку не выстрелила. Она сидела на корточках и чувствовала себя неуютно в свете Нерин, но держала под контролем нервы и палец на курке. Она – только прикрытие, на крайний случай. Выстрел поднимет на уши всех и вся на несколько миль вокруг.

Воркуны – гибкие, смертельно опасные чудовища, смесь млекопитающих с рептилиями, сохранили лучшие свойства тех и других. Размером, строением скелета и пластикой движений они походили на крупных кошек, однако кожу их покрывала жесткая чешуя, игравшая роль природного доспеха. Вытянутый череп продолжался длинным, гладким гребнем. Верхние челюсти у воркунов были лишены губ, неподвижны и похожи на клювы, однако из красных десен росли смертоносные зубы. Передвигались они на четырех лапах, хотя могли недолго балансировать на задних, помогая себе хвостом. На каждой передней лапе воркуна имелось по гигантскому когтю, который легко рассекал плоть и кости. Эти великолепные, способные выслеживать добычу по ночам хищники быстро взобрались на вершину перестраивающейся пищевой цепочки в зараженных Чамильских горах. Быстрые, гибкие и смертельно опасные.

Но Тсата им не уступал.

Он дождался, пока монстр пройдет мимо трещины в скалах, и прыгнул. Настолько близкое движение воркун отсек каким-то периферическим чутьем и изогнулся навстречу Тсате, широко разинув пасть. Ткиурати предвидел это, а потому мгновенно увернулся, и зубы воркуна щелкнули в воздухе. Тсата вонзил один из своих крюков в открытую шею зверя, рядом с гребнем. Воркун конвульсивно дернулся, а Тсата уже вскочил ему на спину, используя воткнутый крюк как рычаг, и вонзил второе лезвие с другой стороны горла. Воркун заметался от ярости и боли. Охотник рванул оба лезвия вверх, разрезая мышцы на шее чудовища. Взметнулся фонтан крови, потекла спинномозговая жидкость. Воркун рухнул наземь. Он сдох мгновенно.

Кайку соскользнула со своего насеста и бросилась в ров. Крюки лежали в стороне, а Тсата держал голову зверя. В невидящем черном глазу отражалось его лицо. Кровь толчками вытекала из раны.

– Нашел? – Кайку поспешила к нему.

В зеленоватом свете Нерин ядовитая кровь на руках Тсаты казалась черной.

– Вот. Можешь это сделать?

– Надо рискнуть, – ответила она, встретившись с ним взглядом. – Ради паша.

– Когда-нибудь я научу тебя правильно употреблять это слово, – улыбнулся Тсата.

К несчастью, времени, чтобы наслаждаться ощущением братства у них не было. Кайку положила ладони туда, где держал руки Тсата, и ощутила плотную отвратительную кожу черного существа, похожего на червя. Он сидел в шее воркуна, чуть повыше места, куда вонзились крюки Тсаты. Они убили уже четырех порченых, и каждый раз в одном и том же месте находили эту отвратительную тварь. Мертвую.

Но на этот раз им повезло. Существо еще доживало последние секунды в мертвом теле хозяина. Этого хватит.

Кайку прикоснулась к нему и открыла Узор. Тсата увидел, как веки ее опустились. Темный поток крови на руках и запястьях превратился в ручеек: сердце зверя остановилось.

Пройти по этой нити не составило для Кайку никакого труда. Сознание червеобразного существа походило на якорь в теле зверя. Крошечные завитки управления, крючки в теле хозяина отпускали его, мертвого. Но самая прочная нить тянулась, как пуповина, через Разлом, далеко… Кайку потянулась за ней к узлу, в котором сходились десятки подобных нитей, трепещущих в течении Узора.

Она читала по волокнам и находила ответы.

Узлом был один из высоких незнакомцев в черном, не ткач. Ни один из них не мог ткать или менять Узор. Однако они держали в руках множество поводков, а поводки сдерживали искаженных и управляли ими через омерзительных существ, которых внедряли у позвоночника жертвы. Погонщики.

Вот как контролируют искаженных. Кайку осторожно продвинулась дальше. Она не знала, до какой степени сильна связь: видят ли Погонщики глазами искаженных? Нет, конечно, нет, тогда они были бы в курсе насчет Кайку и Тсаты, и ткачи предприняли бы меры посерьезнее. Дальше гадать не имело смысла.

Она открыла глаза – зрачки под веками успели стать красными, как кровь – и отступила на шаг.

– Как мы и думали, – пробормотала она и взглянула на Тсату. – Пошли. Они скоро будут здесь.

Они растворились в тенях. Тсата уверенно вел, Кайку следовала за ним, напряженно оглядываясь и прислушиваясь в ожидании опасности. Вдалеке послышался вой и рев: другие искаженные нашли тело, но поделать уже ничего не могли.

Взгляд Кайку остановился на маске, которая лежала рядом с ней на земле. Расположившийся тут же на полянке Тсата перехватил этот взгляд.

– Она тебя выпивает, да? – мягко спросил он.

Кайку слегка кивнула. Потом подняла сумку и бросила поверх маски, чтобы скрыться от ее насмешливого взгляда.

Ночь выдалась теплая, но прохладный ветерок уже намекал на то, что лето и осень не бесконечны, и зима не за горами. В темноте чиккики трещали и щелкали, как сухие ветки в костре, поддерживая мелодичный хор других ночных насекомых, в который вплетались редкие крики живущих на деревьях животных. Сквозь едва покачивающуюся сеть листвы над головой проглядывало гладкое лицо Нерин, заливая маленькую прогалину умиротворяющим светом. Лунные лучи выхватывали из темноты крупные, похожие на узловатые арки корни деревьев и островки мелких растений, что приютились здесь. Лениво кивали лунные цветы с перламутровыми лепестками-звездочками, ловя льющийся сверху живительный свет.

Полянка лежала примерно в миле от барьера ткущих, Кайку и Тсата никогда не отдыхали на опасной территории. А теперь, когда враг встревожен, рисковать и вовсе не следовало. С тех пор как первый искаженный застал их врасплох и им пришлось его убить, хрящевороны стали летать чаще, а количество патрулей увеличилось вдвое. На этот раз им едва удалось уйти: они потратили драгоценное время на изучение странного скользкого существа в шее дозорного, и только развитый инстинкт Тсаты предупредил о приближении других искаженных. Вот и еще загадка: откуда существа узнали, что один из них мертв?

Кайку уже не раз укрывала их от зловещего внимания ткущих, ставила щит, когда невидимое присутствие прокатывалось по Разлому – ткачи искали загадочных чужаков. Они подозревали, что дело неладно. Внезапная смерть одной зверушки наверняка их напугала, недаром они усилили охрану. Но найти корень зла им не удалось.

Ткущие мыслили ограниченно. Им представлялся некий житель Разлома, возможно, член какого-то местного племени, который неведомым способом прошел через барьер и оказался в ловушке. Тот факт, что кто-то свободно ходит через барьер туда-сюда, просто не укладывался в их головах, поэтому они ни разу не заглянули за пределы своей вотчины. Разумеется, искаженные тоже не пересекали невидимой границы, и Кайку и Тсата вовсю пользовались своим преимуществом, спали и строили планы в относительной безопасности.

– Я хочу извиниться, – без всякого видимого повода сказал Тсата.

– Да? – мягко спросила Кайку.

– Я несправедливо тебя осудил. – Он сменил позу на более удобную – сел со скрещенными ногами. Одна из немногих манер, общих для охамбцев и сарамирцев.

– Я уже и забыла об этом, – солгала Кайку, но Тсата слишком хорошо узнал сарамирцев, чтобы ей поверить.

– Мы, ткиурати, считаем необходимым говорить, что думаем, – пояснил он. – У нас нет собственности, паш строится на общности. Мы делимся всем. И держать что-то внутри – плохо. Если кто-то во время каждого обеда накладывает себе слишком много еды и мы злимся на него, то мы скажем ему об этом, чтобы недовольство не нагнаивалось. Равновесие держится на одобрении или неодобрении паша и том, что мы все считаем благом. Кайку пристально посмотрела на него.

– Я говорил, что ты пошла с этой экспедицией из эгоизма, и это остается правдой. Но, делая свое дело, ты ведешь себя неэгоистично. Ты многим жертвуешь, никого ни о чем не просишь, делаешь все сама. Я восхищаюсь этим. Ты не похожа на остальных сарамирцев.

Кайку не знала, гордиться ей или обижаться, потому что, сделав ей комплимент, Тсата нелестно высказался о ее соотечественниках. Она решила отнестись к его оценке снисходительно.

– Ты жесток в своей прямоте и честен в своих суждениях. – Она устало улыбнулась. – Нужно время, чтобы привыкнуть к такому. Но твои слова не оскорбили меня.

Выражение его лица нисколько не изменилось. Кайку уже привыкла к нему и не обращала внимания на странные детали внешности: жесткие, зачесанные назад рыжие волосы, необыкновенно бледную кожу, завитки бледно-зеленых татуировок, покрывающие лицо и руки до кончиков пальцев. Он уже не казался чужестранцем, но воспринимался как чудак сродни Люции. И языковой барьер уже не сковывал ткиурати. С тех пор, как он высадился на родной для нее берег, его сарамирский стал поистине безупречным. Когда хотел, он выражался безукоризненно.

– Тсата, что ты думаешь о нас? Об искаженных вроде меня?

Тсата задумался.

– Ничего, – ответил он наконец.

– Ничего?

– Мы не выбираем обстоятельства, при которых рождаемся.

Сильный человек может родиться сильным ребенком, может всегда превосходить своих товарищей в борьбе или поднятии тяжестей. Но если он полагается только на свою силу, то будет уязвим с других сторон. Важно лишь то, как мы используем или преодолеваем то, что у нас есть.

Кайку вздохнула.

– Твоя философия такая простая и такая ясная. Но реальность зачастую далека от идеала. Жаль, что жизнь сложнее.

– Вы сами ее усложнили. Деньгами, собственностью, законами… Вы боретесь за вещи, в которых нет необходимости, и это делает вас злыми, завистливыми и жадными.

– Но у нас также есть медицина, искусство и философия, – ответила Кайку. – Неужели пороки нашего общества перевешивают преимущества? Мы можем лечить болезни, которые выкосили бы менее развитые страны, вроде Охамбы…

Кайку знала, что он не воспримет это как неуважение. По сути дела, она отчасти переняла его грубоватую манеру выражаться. Еще несколько дней назад она выразила бы ту же самую мысль гораздо изящнее.

– Ваш мыслитель Джуанчи утверждал, что лучшие переживут такую болезнь и смогут улучшить свою расу, – возразил Тсата. – А ваша богиня Эню таким образом отсеивает слабых.

– Это значит, что вы позволяете природе по какой-то прихоти отбраковать себя. Вы живете в лесах и позволяете лесу править собой, как животными. Мы же всегда сами правили этой землей.

– Вы ее поработили. Более того, вы отняли ее у угатов, которые по вашим же законам имели на нее право. Своя страна вам не понравилась, и вы захватили другую.

– А по пути остановились в Охамбе, и так появились ткиурати, – напомнила ему Кайку. – Ты не заставишь меня почувствовать себя виновной в делах моих предков. Ты сам сказал: мы не выбираем обстоятельства рождения.

– А я и не прошу тебя чувствовать себя виноватой. Я показываю тебе цену вашей развитой культуры. Вопрос не в ответственности, а в том, что вы игнорируете это и потворствуете злу. Вы забыли уроки прошлого, потому что они неприглядны. Так же ваша знать не обращает внимания на вред, который причиняют вашей земле ткачи.

Кайку молча прислушивалась к ночным шорохам и думала. В этом споре не было ярости. Она больше не ощущала необходимости защищать Сарамир, тем более что ее культура давно отвергла ее как порченую. Но интересно же выслушать такое холодное, взвешенное и нелестное мнение о вещах, которые привык принимать как должное. У Тсаты очень интересный взгляд на мир. Они в последние дни часто разговаривали о различиях цивилизаций. Кайку не верила, что некоторые вещи, про которые рассказывал ткиурати, реально существуют и работают на практике. Кое-что казалось ей непонятным. Но также из этих разговоров Кайку узнала о многих ценных и достойных уважения гранях жизни охамбцев.

Она решила обсудить более насущный вопрос. Откинула челку с лица и уверенно начала:

– Все предельно ясно и не вызывает сомнений. Ткачи управляют искаженными. Точный механизм нам не известен, но это напрямую связано с существами, которых мы находили в их шеях. – Она устало повела плечами. – Предположительно, каждый искаженный на той равнине имеет такого паразита.

– И мы знаем теперь, что ткачи не сами управляют своим зверинцем, – добавил Тсата.

– Это как-то должно нам помочь. – Она соскребла кусочек грязи с ботинка. – Но что дальше?

– Нужно восполнить пробелы в знаниях. Убить одного из Погонщиков.

Рассвет следующего дня был красным, и красным оставалось небо до самого позднего утра. Историки напишут, что Суранани три дня дули в Чом Рин после смерти императрицы Ларании, налетев неожиданно, без всякого предупреждения. Ураганы разрывали пустыню на востоке, бесновались песчаные бури, и поднявшаяся облаком за горами пыль окрасила око Нуки в цвет крови. Позже, когда вести о трагическом самоубийстве Ларании, разлетятся по империи, люди скажут, что это разъярившаяся богиня Суран наслала бурю на землю, которая не сберегла одну из ее любимых дочерей. И Мос навечно проклят ею.

Люция ничего об этом не знала, только чувствовала слабую ломоту в костях, которая прошла лишь тогда, когда утихла Суранани. Она сидела у ручья с каменистым дном на северной стороне долины. Девочка смотрела на юг, и ей казалось, что она слышит нечеловеческий стон муки и гнева.

Флен сидел подле нее. Для своего роста он был высоким, долговязым, с шапкой темно-каштановых волос, которые свободно спадали ему на глаза. Улыбка то и дело вспыхивала на его губах. Однако этим утром он улыбался реже обычного.

Люция изменилась.

Она рассказала ему о путешествии в Альскаин Map, только когда вернулась, да и то в общих чертах. Никто из взрослых не считал его настолько важной персоной, чтобы знать об этом деле. Но Люция по своей воле решила сохранить в тайне то, что могло ранить его. Люция всегда вела себя немного странно, будто существовала в другом измерении, и это делало ее притягательной. Но Флена беспокоило то, что она стала другой. Вдруг она отдалится?

Он не мог точно описать, что происходит. Он только ощущал нечто, так подростки внутренним чутьем пролагают себе путь во взрослость. Они чувствуют границы, за которыми теряется непорочность. И в их личной иерархии постоянно меняются друзья, вожаки и козлы отпущения. Подростки не знают, кто диктует им правила, а иногда не знают и того, что вообще следуют каким-то правилам.

В ее голубых глазах появилась новая отрешенность. Что-то разорвалось, и на этом месте наросла новая кожа; что-то она утратила, но что-то приобрела. Люция разговаривала с существом, которому оставался один шаг до бога. Она умерла, пусть и ненадолго. И все это изменило ее взгляд на мир, а Флен не мог этого понять. Она будто выросла, повзрослела, но не внешне. А Флен думал только о том, что теряет своего лучшего друга и как это нечестно…

Они довольно долго сидели рядышком на большом валуне. Высокие травы разрослись вокруг и щекотали ноги. Ручеек сочился из кривой щели на самом краю долины, жужжали стрекозы, замиравшие иногда в воздухе и смотревшие на детей огромными глазами. Небо было розовым, и в этом свете ярусы Провала казались зловещим хаосом зазубренных краев и гладких лезвий.

Ниже, на плоском дне долины, паслись банати. За ними присматривали немногочисленные пастухи. Флен наблюдал за животными, которые неторопливо переходили с места на место и щипали траву широкими мясистыми губами. Эти гигантские существа отличались удивительно кротким нравом. Самцы имели огромные витые рога, но использовали их только в брачный период, соперничая за самок. В древние времена они свободно бродили по равнинам, теперь же их разводили люди – ради мяса и молока.

Флен как раз задумался о судьбе банати, когда Люция наконец прервала молчание.

– Прости меня, – тихо сказала она. Флен пожал плечами.

– Конечно.

Она взяла его за руку и опустила голову ему на плечо.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Что теперь все по-другому.

– А это так?

– Между нами – нет.

Флен устроился так, чтобы ей было удобнее на костлявом плече.

– Пойми, – продолжила она, – есть вещи, которые я не могу объяснить. Для них нет подходящих слов.

– Ты живешь в незнакомом мире. Как бы… за дверью, а я могу только смотреть через щели по краям. Ты видишь, что находится в комнате, а я только ловлю отблески и тени. Так было всегда. – Он накрыл ладонью ее нежное запястье. – Ты одна, а все остальные снаружи. И им не войти.

Люция улыбнулась. Вполне в духе Флена: она извиняется, а он поворачивает все так, будто ей самой можно посочувствовать. Она снова выпрямилась.

– Мне не следует тебе это говорить… – Ее голос стал тише.

– Но ты скажешь, – усмехнулся он.

– Это очень важно, Флен. Нельзя, чтобы кто-то еще услышал об этом.

– А я когда-нибудь тебя подводил?

Люция задержала на нем взгляд. Она могла заглядывать людям в душу, но во Флене не сомневалась ни на секунду. Она для него важнее всех живущих, и надежды на спасение страны тут ни при чем. Просто она – его лучший друг.

И тем не менее кое-что в нем оставалось для нее неразгаданной тайной: почему он хотел быть с ней? Она не считала себя непопулярной, напротив, у нее был широкий круг друзей, они тянулись к ней без всяких усилий с ее стороны. Ее никто не назвал бы особенно веселой или общительной, но она обладала каким-то внутренним магнетизмом, и он притягивал к ней людей. Но Флен просто не отходил от нее ни на шаг со дня их первой встречи. Он всегда находился рядом и обладал, кажется, бесконечным запасом терпения. Долгое время она ничем ему не платила. Его компания нравилась Люции, и она позволяла Флену быть подле себя, но все время жила в своем собственном мире и уже поняла, что приглашать в этот мир кого-то еще бессмысленно.

Но он не отступался. Флен и сам пользовался популярностью, и Люция часто удивлялась, почему он не проводит время с кем-то еще, с кем-то… попроще. Она всегда стояла для него на первом месте и мало-помалу привыкла к такому положению вещей. Он понимал ее лучше, чем все другие, и она любила его за это. Любила за простодушие, бескорыстие и честность. Они представляли собой странную пару, но были настоящими друзьями, в чистом понимании этого слова, еще не испорченном всякими взрослыми сложностями.