Текст книги "Нити зла"

Автор книги: Крис Вудинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)

Глава 6

Вопль.

Лан не верил, что человеческая глотка способна произвести настолько страшный звук, что разумное существо может издать подобный крик животного ужаса. Он никогда не подумал бы, что такой вопль услышит от своей матери.

День выдался прелестный. При других обстоятельствах можно было бы любоваться крошечными пушистыми облаками, бегущими по чистому голубому небу, у наливавшегося влагой горизонта. «Пеласка» держалась середины Керрина. Течение само несло баржу на запад от Чамильских гор, по направлению к Аксеками. Огромные гребные колеса отдыхали. Судно опережало график. До развилки, где от реки отделится южный рукав, оставалось около половины дня пути. Казалось, что все идет как по маслу.

Рейс выдался нервный. Лан умолял отца не брать ткача и его груз, но только зря сотрясал воздух. Выбора не было.

А теперь мать кричала…

Они взяли груз в маленьком городке Джайли, у подножья гор, загрузили на борт металл и руду, и что еще можно увезти из копей в Аксеками. И им страшно не повезло, что «Пеласка» оказалась единственным судном, способным вместить груз ткача.

Ткущие Узор имели свой баржевый флот на реках западнее Аксеками. Всем это не нравилось. Баржами теми управляли молчаливые и странные люди с холодными глазами. Ходили слухи, что эти проклятые заключили сделку с ткачами в обмен на могущество и богатства. Откуда именно текли богатства, оставалось неясным: баржи едва покрывали торговлей расходы на свое содержание. В остальное время они тихо проплывали мимо портов и редко становились в доки. На них решались какие-то другие дела.

Тот ткач реквизировал судно вместе с командой и потребовал совершить рейс, заявив, что он должен что-то срочно куда-то доставить и в округе нет ни одной баржи, принадлежащей братству.

Отец Лана, Пори, стоически вынес приговор судьбы. Хозяин будет в ярости, что реквизировали одну из его барж… Но перечить никто не осмелился – лучше выдержать гнев хозяина, чем перейти дорогу ткущему.

Лан боялся нового пассажира. Как и многие сарамирцы, в детстве он бегал с другими ребятами смотреть на ткачей, время от времени проповедовавших в городке. Его всегда тянуло туда. Эти странные, страшные, загадочные люди, скрывшие лица под невероятно красивыми масками и завернутые в одежды из лоскутков и меха, были диковинкой. Они рассказывали о порченых: злых, уродливых чудовищах, которые жаждали гибели Сарамира. Порченые являлись в разных обличьях. Некоторые выглядели омерзительно: хромые или лишенные конечностей, перекрученные или согбенные. Другие же подверглись порче изнутри, а потому и представляли гораздо большую опасность: внешне они выглядели, как обычные люди, но обладали странной и пугающей силой. Ткущие учили, как распознавать порченых и что делать, узрев скверну. Казнь считалась самой мягкой мерой из всех.

Порченые – вот корень зла, утверждали ткущие Узор. Да не остановит вас ничто. Порченые – гниль на человечестве. Это внушалось из поколения в поколение. Сия истина, как добродетель, как традиция, укоренилась в сознании, стала одной из тех истин, что не подвергаются сомнению. Лан единственный из всей толпы мог легко покинуть эту проповедь. О ткущих ходили сотни жутких слухов, но никто не знал, где правда, а где – досужие домыслы. Их просто боялись.

А теперь им предстояло прожить бок о бок с ткачом неделю или даже больше, потому что никто не знал, куда направляется пассажир, а он не давал указаний. Им предстояло провести целую неделю в страхе, под угрозой какой-нибудь безумной прихоти, избегая пустого взгляда прикрытых глаз маски из котикового меха с зашитым ртом. Баржа превратилась в ловушку.

А даже если ткач и не такое чудовище, то оставался вопрос о грузе, который он поднимет на борт. Погрузку в Джайли отменили. Вместо этого ткущий сообщил, что по пути они будут делать остановки. Пори спросил, где именно, и за эту дерзость получил пощечину.

Пришлось отчалить немедленно. К счастью, большую часть своих собственных товаров уже погрузили. В основном груз состоял из бочонков с подрывным порошком, который не понадобился в шахтах. В городах, где неспокойно, поднялся спрос на огнестрельное оружие и подрывной порошок, так что, возможно, рейс и не пройдет впустую. Если позволит ткущий, в Аксеками они остановятся, выгрузят товар и выполнят контракт. Но никто не знал, сколько места потребуется для груза ткущего и не придется ли выбрасывать свои товары, чтобы разместить чужие.

Ткач занял каюту Пори и его жены Фьюры. Этого следовало ожидать: они спали в лучшей каюте. Пори командовал на «Пеласке». Они безропотно перешли в каюту к остальным членам экипажа, где спал и Лан. Лан мог десять раз быть сыном капитана, но на реке он оставался юнгой и драил палубу вместе с остальными.

В первую же ночь ткач потребовал причалить к левому берегу реки. Вокруг стояли леса Юна. Создавалось ощущение, что если бы Керрин не пробила себе здесь дорогу, то зеленая стена стояла бы до конца веков. Ночь выдалась темная, в небе светила лишь одна луна, а течение в этих местах вело себя коварно. В бледно-зеленом свете Нерин барже удалось встать возле берега, но потребовались все якоря и веревки. Спустили трап. Когда швартовка закончилась, люди переглянулись, не понимая, чего ждать впереди.

А ждать долго не пришлось. Ткач согнал всех в каюту команды и запер их там.

Лан слушал ворчание матросов. Его родители тихо сидели рядом с ним на койке. Их проклятия и гнев звучали, как богохульства. Лану не верилось, что кто-то высказывает недовольство делами ткущего, даже если тот не слышит. А они всё мерили шагами тесную каюту и сыпали проклятиями… Как звери, которых посадили в клетку. Закон, долг мог обязать всех выполнять волю ткача, но он не мог принудить их делать это с удовольствием. Лан сжался в комок, ожидая, что вот-вот их постигнет какое-то возмездие. Но ничего не произошло, только отец наклонился к нему и прошептал тихо: «Запомни этот день, Лан. Пять лет назад люди не отважились бы произносить такие вещи. Смотри, как гнев заставляет угнетенных расправлять плечи».

Лан не понял. Все, что занимало его до начала опасного рейса, – это приближение Эстивальной недели, которая ознаменует его четырнадцатилетие. Мальчик чувствовал, будто отец делится с ним какой-то сокровенной мудростью, инстинкт подсказал ему, что фраза отца значит гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Но что мог понимать баржевый юнга четырнадцати лет от роду в таких серьезных вещах?

Ткач освободил их только на рассвете. Большинство к тому времени уже спали. Те, кто все еще бодрствовал, слышали странные крики зверей в лесу и торопливо бормотали молитвы и чертили в воздухе охранительные знаки. Палуба не пропускала звуки из трюма, где размещали груз, но что бы там ни грузили на борт, было ясно: ткач работает не один. Тем не менее, когда щелкнул замок и люди смогли выйти на палубу, он стоял один. Лучи восходящего солнца золотили бесстрастную серую маску. И, несмотря на высказанное возмущение, под холодным взглядом зловещего пассажира работяги вели себя отнюдь не воинственно. Никто не осмелился спросить, что происходило прошлой ночью. Никого будто бы и не интересовало, что сегодня запихнули в темное брюхо баржи.

Ткач отозвал Пори и что-то ему сказал. После этого капитан сообщил команде то, что все и ожидали услышать: никто не должен спускаться в трюм. Он будет закрыт, а ключ заберет себе ткач. Любой, кто осмелится преступить запрет, умрет.

Ткач удалился в свою каюту.

Несколько дней прошли спокойно. Пассажир не выходил на палубу, его видели только тогда, когда приносили еду или выносили ночной горшок. Матросы слышали через дверь, ведущую в трюм, как там кто-то шевелится и скребется, хрюкает, ворчит. Никто, однако, не пытался пробраться внутрь и взглянуть, что происходит. Они открыто выражали недовольство, бросали подозрительные и исполненные страха взгляды на дверь каюты, в которой обосновался ткач. Пори ругался и заставлял работать. Лана это радовало. Драя палубу, легче не думать о жутком существе, спящем в постели родителей, и о таинственном грузе. Лан притворялся, что их просто нет. Получалось.

Око Нуки благосклонно согревало окрестности Керрин. Позднее лето – это приятно. Воздух казался живым от мошкары. Пори обходил баржу, чтобы удостовериться, что каждый делает свою работу. Фьюра стряпала на камбузе, только изредка перебрасываясь парой слов с мужем или смущенно чмокая сына в щеку. Чайки кружили над рекой, рассекая небо своими изогнутыми крыльями. Они высматривали, не блеснет ли рыбий бок где-нибудь в воде. Время текло медленно, еще немного – и можно будет поверить, что это абсолютно нормальный рейс. Не удалось.

Когда Фьюра принесла ткачу обед, он сцапал ее. Пори с самого начала не нравилось, что жена общается с пассажиром, но она успокаивала его. Она кормила всех на барже, и ее долгом было приносить обед незваному гостю. Может, он только что закончил ткать, рассылать свои секретные сообщения, делать что-то еще, не менее непонятное. Лан слышал, что некоторые ткачи становились очень странными и жестокими после того, как употребляли свою силу. Женщина позвонила в медный колокольчик, прося разрешения войти… Появилось это злобное, пышущее гневом чудовище и уволокло ее в каюту. Фьюра не осмелилась бороться с тщедушным и сгорбленным, как большинство его собратьев, ткачом. А еще они могли заставить людей делать то, что им нужно. И крики.

Дверь каюты – захлопнута. Матросы собрались вокруг, боятся, задыхаются от бессильного бешенства. И Лан стоит с ними, дрожит. Его взгляд прикован к упавшему на палубу подносу. Он хотел бы сбежать, нырнуть в Керрин с борта баржи, заглушить вопли матери – под водой в ушах шумит. Он хотел бы ворваться в каюту и спасти ее. Но Лана парализовало. Никто не вмешается. Это стоит жизни.

– Не-ет! – раздался откуда-то сзади голос отца. Матросы бросились, перехватили его. – Фьюра!

Лан обернулся. Четверо мужчин вырывали винтовку из его рук. Он отбивался с силой одержимого. Лицо Пори исказилось от ярости. Винтовка, выбитая из рук, отлетела в сторону. Скрежет стали. Матросы отпрянули от капитана. Один из них чертыхался, на его предплечье кровоточил порез.

– Это моя жена! – вопил Пори. Брызги слюны слетали с губ. В руке – короткое, изогнутое лезвие. Он обвел людей взглядом. Его лицо налилось кровью. Пори бросился сквозь толпу и пинком выбил дверь каюты.

Дверь за ним захлопнулась. То ли он дернул ее рукой, то ли какая-то неведомая сила сделала это за него – Лан не знал. Он услышал яростный крик отца. В следующее мгновение что-то тяжелое со всей силы врезалось в дверь изнутри. Полетели щепки. Все замерли. И снова – вопль матери, долгий, дикий. Сквозь щели в двери стала просачиваться кровь.

Лан стоял неподвижно, а ткач продолжил работать над его матерью. Мальчик смотрел, как медленно, струйками сбегает кровь. Он не верил. Он почти ничего не соображал. В какой-то момент Лан развернулся и пошел прочь. Никто этого не заметил, не заметили и того, как он поднял отцовскую винтовку. Лан не понимал, куда идет, его толкала какая-то непреодолимая и неясная сила. Мысль отказывалась принимать понятную форму. Мальчик вообще осознал, что идет куда-то только тогда, когда оказался перед дверью в грузовой отсек. За его спиной – деревянная лестница. Дальше хода нет.

Лан поднял винтовку и выстрелил. Замок разлетелся на куски.

Здесь есть то, что ему нужно, но как Лан ни старался понять, что это, перед глазами вставало только лицо его матери и кровавое пятно.

Отец убит. Мать насилуют.

Он пришел сюда зачем-то, но зачем? Думать об этом – слишком ужасно, и Лан не думал.

В просторном грузовом отсеке висела темная духота. Лан помнил размеры отсека: на какой высоте находится ребристый деревянный потолок, как далеко до округлых стен. Рядом – мрачные тени: это бочонки и ящики, связанные вместе. С потолка, оттуда, где на палубе стерлась смола, просачивались тонкие струйки света, но его не хватало. Лан подождал, пока глаза привыкнут к полумраку. Он рассеянно передернул затвор отцовской винтовки и вошел в грузовой отсек. Над головой раздался топот бегущих ног. Что-то зашевелилось.

Глаза Лана искали источник движения. Он, щурясь, вглядывался в полутьму. И нечто снова зашевелилось. Лан смог разглядеть его очертания. Кровь отхлынула от лица мальчика.

Он отшатнулся, прижимая винтовку к груди. Здесь были существа. Он смотрел, и все больше и больше тварей выползали из теней. Они издавали мягкий вибрирующий звук, подобно стае голубей, но… Твари вовсе не выглядели мирными. Они приближались хищными скачками.

Сверху донеслись крики. Привлеченные выстрелами матросы бежали по ступенькам в трюм.

Где-то далеко выла от страха и отчаяния Фьюра, очевидно, уже в агонии. Лан внезапно вспомнил, зачем он здесь. Подрывной порошок!

У кормовой стены стояли аккуратные ряды бочонков. Другие матросы ворвались в трюм как раз с той стороны. Они сгрудись в нерешительности, то ли помня приказ ткача, то ли думая, что Лан целится в них. В темноте трудно разглядеть. А он целился в бочонки. Взрывного порошка хватало, чтобы разнести «Пеласку» в щепки.

Единственный способ прекратить страдания матери. Единственный!

Перед ним десятки тварей сорвались с места. Их звуки в его ушах превратились в визг.

Лан прошептал короткую молитву Омехе и спустил курок. Мир взорвался пламенем.

Глава 7

К югу от сарамирской столицы Аксеками через широкие равнины и невысокие холмы пролегал Ксаранский Разлом. Хаотическое смешение долин, плато, каньонов, скалистых гряд, похожих на маленькие горы, – вот что такое Разлом. Отвесные стены сжимали узкие речки в тиски, за острыми камнями прятались входы в пещеры и небольшие площадки. Земля здесь разламывалась и крошилась вопреки всем известным законам геологии. Разлом напоминал гигантский шрам на теле земли. Он простирался с запада на восток, чуть отклоняясь к югу, на двести пятьдесят миль в длину и достигал сорока миль в ширину.

Легенда гласила, что место это проклято, и основания для такого мнения имелись вполне достаточные. Здесь некогда стоял первый город Сарамира – Гобинда. Но величайшее бедствие постигло его и стерло с лица земли. Говорят, это Оха покарал за гордыню третьего императора крови Бизака ту Чо. Духи, не знающие покоя с тех времен, все еще бродили по Разлому и охотились на неосторожных путников. Доступ в эти места перекрыли: Ксаранский Разлом сразу же стал символом бесчестия Сарамира, а потом – местностью, где закон не имел власти, куда отправлялись только бандиты и смельчаки, которым была нипочем окутывающая Разлом атмосфера ужаса.

Но для кого-то Ксаранский Разлом стал убежищем. Находились те, кто, несмотря на все опасности, желал пройти тайными тропами Разлома и обрести в нем свой дом. Сначала здесь обосновались разбойники, которые промышляли на Великом Пряном пути, а потом сюда стали приходить бегущие от внешнего мира: приговоренные к смерти; изгои, неспособные сосуществовать с нормальными людьми; готовые на любой риск искатели богатств, сокрытых на дне Разлома. И появлялись поселения; сначала небольшие, потом разросшиеся – по мере того как они сливались или покоряли другие. Сюда же потянулись порченые. Они искали убежища от ткачей, которые охотились за ними: в любом законопослушном городе их, едва узнав, казнили бы.

И здесь же свила гнездо Либера Драмах. Жители называли это поселение Пролом. Поселок построили в месте, где края многочисленных плато словно заходили друг на друга и обрывались вниз. Их соединяли высеченные в камне лестницы, деревянные мосты и подъемники. Провал представлял собой нагромождение домов и вместе с тем смешение архитектурных стилей со всего Сарамира. Кроме того, не все руки, возводившие эти дома, были одинаково умелые. Уже двадцать пять лет сюда приходили люди и строили себе жилища – где придется и как придется. Градостроительные нужды и стилевое единство никого не волновали.

Грязные дороги хаотически рассекали неровную местность, и вдоль них теснились лавочки со скудным товаром, который купцам удавалось-таки доставить в такую даль. Трактиры торговали выпивкой из собственных винокурен, а тот, у кого водились денежки, мог позволить себе покурить корень амаксы и попробовать иные зелья в местных притонах. Угрюмые дети Чом Рин в традиционном облачении пустынников соседствовали с выходцами из Новой Земли с далекого северо-востока. Искаженный юноша с пятнистой кожей и желтыми, как у ястреба, глазами пылко целовался с красивой девушкой из богатых Южных Префектур. Жрец Омехи преклонил колени в маленькой укромной молельне, чтобы обратиться с молитвой к своему божеству. Воин неторопливо пересекал улицу, и меч торчал из его ножен – солдат готов был в любую минуту отразить неведомую опасность.

Посреди всей этой архитектурной неразберихи высились укрепления, сторожевые башни. Возведенные прежде стены стесняли разрастающийся городок, и их сменяли новые. Пушки смотрели на восток. Скалистый край обрыва ограждал Провал от любопытных глаз. Между впадинами и выступами скрывались фортификации. В Ксаранском Разломе опасность всегда чувствовалась где-то близко, и люди из Провала научились защищать себя.

В одной из самых высоких точек города, на балконе в доме своего хранителя стояла Люция ту Эринима. Она кормила с руки маленьких певчих птичек. Пара воронов устроилась на водосточном желобе здания напротив и внимательно наблюдала за ней. В доме Заэлис и Кайлин пили горячий горький чай и тоже смотрели на Люцию.

– О боги, она так повзрослела, – вздохнул Заэлис, поворачиваясь к Кайлин.

Кайлин слабо улыбнулась. Узор из красно-черных треугольников на ее губах придал ей сходство с ухмыляющимся хищником.

– Если бы я была циником, я бы решила, что ты устроил всю эту историю с похищением, чтобы только удочерить ее.

– Ха! – закашлялся Заэлис. – А ты думаешь, что я не прокручивал эту идею в мозгу бессчетное число раз?

– И что же решил?

– Что с тех пор, как я стал ее приемным отцом, у меня появилось гораздо больше забот, чем за все годы, что я возглавляю Либера Драмах.

– Ты замечательно заботишься об обоих. – Кайлин отпила из небольшой зеленой чашки, которую держала в руках.

Заэлис удивленно на нее взглянул.

– Не ожидал от тебя такой любезности, Кайлин.

– Ну, иногда я бываю любезна.

Заэлис вновь посмотрел на балкон, где стояла Люция, некогда наследница сарамирского престола, а теперь просто девочка, которой скоро исполнится четырнадцать, девочка, стоящая на солнце в простом белом платье и кормящая птиц. Ее светлые, коротко подстриженные волосы открывали шею. Оттуда по всей спине расползались страшные шрамы от ожогов. Заэлис хотел, чтобы она снова отрастила волосы, это позволило бы легко скрыть шрамы, но когда он попросил ее об этом, то в ответ получил только рассеянный, мечтательный взгляд. Люция была красивым ребенком, а сейчас, когда кости ее лица и тела начали удлиняться, стало ясно, что и как женщина она будет прекрасна. От матери Люция унаследовала утонченные и обманчиво наивные черты, но в ее светло-голубых глазах таилось нечто такое, что делало ее непостижимой для него, да и для кого угодно, Заэлис знал ее дольше, чем кто-либо из ныне живущих, но он все еще ее не знал.

– Я тоже волнуюсь, – сказала вдруг Кайлин.

– О Люции?

– И о других вещах.

– Ты имеешь в виду… ее преследователей? – предположил Заэлис. По лицу его скользнула тень отвращения.

Кайлин мотнула головой, отчего ее черные хвосты мягко качнулись.

– Я знаю, что это наша проблема. Трудно сохранить ее в тайне от тех, кто жаждет причинить ей зло, когда те, кто защищают ее, порождают слухи. Но не только это меня беспокоит. Даже они могут послужить для определенной цели.

Заэлис задумчиво сделал глоток чая и взглянул на Люсию. Несколько птичек уселись на балконные перила и смотрели на нее, как дети, слушающие наставления учителя. – Так что же тогда тебя беспокоит?

Кайлин не усидела на месте, встала. Она была высокой для женщины и выглядела несколько устрашающе. Заэлис сидел на циновке у низкого столика и следил за ее движениями. Кайлин сделала несколько шагов по комнате и остановилась, не глядя на него.

– У нас мало времени, – сказала она.

– Ты что-то знаешь?

Кайлин поколебалась, потом покачала головой.

– Чувствую.

Заэлис нахмурился. Кайлин не имела привычки выражаться неопределенно. Эта была практичная женщина, не склонная к полетам фантазии. Заэлис ждал, что еще она скажет.

– Знаю, как это звучит, Заэлис, – отрезала она, будто бы он ее в чем-то обвинил. – Я бы и сама хотела каких-то доказательств.

Он поднялся и встал рядом с ней, опираясь на одну ногу. Другую Заэлис сломал много лет назад, и она осталась слабой – вылечить ее не смогли.

– Скажи, в таком случае, что ты чувствуешь.

– Все к чему-то идет. – Кайлин потребовалась короткая пауза, чтобы привести мысли в порядок. – Ткачи в последние годы ведут себя очень тихо. Что они получили от союза с Мосом? Подумай, Заэлис. Все, что нужно, они могли сделать сразу после вступления Моса на трон. Тогда им никто не противостоял. А что вместо этого?

– Они скупали землю и речные судоходные компании.

– Законное предпринимательство, – сказала Кайлин и жестом будто бы отбросила эти слова. – Только ничто из того, во что они вкладывали деньги, не принесло прибыли. – В голосе ее звучала растерянность.

Либера Драмах так и не удалось добыть достоверные сведения о загадочных покупках ткущих. Через их защиту не могли пройти обычные шпионы, а привлекать членов Красного ордена Кайлин не осмеливалась: вдруг разоблачат? Стоит поймать только одну сестру – и вся сеть рухнет.

– Кайлин, это не новости. Почему же сейчас ты разволновалась?

– Не знаю. Возможно, потому что я не понимаю их плана. Слишком много вопросов, на которые нет ответа.

– В последние годы ты громче всех твердила о том, что надо соблюдать секретность. Мы согласились укреплять наши силы и скрываться, пока Люция подрастает. Может, мы слишком осторожничали? Может, стоило мешать им на каждом шагу…

– Думаю, ты нас переоцениваешь. Раскрыть свои карты прежде времени равносильно самоубийству. – Она задумалась, потом продолжила: – Ткачи тоже вроде бы укрепляют свои позиции, но посмотри глубже. С самого начала они знали, что их время у власти не безгранично. Они знали, что та же самая чума, которую распространяют их колдовские камни, отравит землю, и должны были догадываться, что в этом обвинят Моса. Мос их лидер. Без него их не просто лишат власти, но еще и покарают за попытку ее захватить. Знать объединяется, чтобы свергнуть их.

– Но у кого хватит сил на это? Единственные, кто может вступить в борьбу, – это род Керестин и род Колай. Они способны собрать армию, которая сможет соперничать с войском императора. Но даже они не смогут нанести ему поражение в Аксеками, где за императором стоят ткачи. Может, через несколько лет, но не сейчас. Не важно, какие глупости совершает сейчас Мос, они в любом случае не посмеют атаковать. И каков шанс на успех у наемного убийцы, когда жизнь императора охраняет Какр?

– Но народ на грани голода, а урожай ожидается скудный. Люди сами рано или поздно поднимутся против Моса! – Кайлин повернулась к Заэлису, и взгляд ее был холоден. – Разве ты не видишь, Заэлис? Это вызванная ими зараза подрывает позиции их благодетеля. Они и не думали водворить Моса на трон навсегда. Они выигрывали время.

– Ты подозреваешь, что они задумали что-то, а между тем у них на это были сотни лет, – возразил Заэлис бесстрастно, но убедительно и авторитетно, как всегда.

– Но только в последние пять лет ткачи получили достаточную свободу. Благополучие империи их не интересует, и они позволяют ей скользить к краю пропасти. Заэлис, они что-то готовят. И если сейчас ткачи не раскроют карты, может быть уже слишком поздно.

Заэлис посмотрел на собеседницу. Ее смятение тревожило его. Обычно Кайлин являла собой воплощение холодной красоты и рассудительности.

– Возможно, наш шпион из Охамбы прольет свет на эту ситуацию, – успокаивающе сказал он.

– Возможно, – неуверенно повторила Кайлин и взглянула на Люцию, которая стояла, не шелохнувшись. – Но духи Разлома становятся все более агрессивными. Они чувствуют изменения земли и злятся. Из-за них мы теряем больше людей, чем можем себе сейчас позволить. Мы в ловушке, Заэлис. Скоро враги окружат нас, а мы не сможем ни жить в Разломе, ни покинуть его.

Эти слова причинили Заэлису боль. Двое лучших его людей, разведывая обстановку на западе Разлома, исчезли на прошлой неделе. Он задавал себе вопрос: а не станут ли в скором времени эти места слишком опасными, чтобы селиться в них, и что тогда делать?

– Она может нам помочь. – Заэлис проследил за взглядом Кайлин. – Она может успокоить духов.

– Неужели? – мрачно поинтересовалась Кайлин.

Для Люции мир был полон голосов.

Таким она помнила его всегда. Ветер шептал что-то на тайном языке, и обрывки значений в этом шелесте привлекали ее внимание, как если бы она услышала свое имя в чьем-то разговоре. Дождь бормотал какую-то бессмыслицу и дразнил ее неуловимыми формами, которые всегда размывались прежде, чем она успевала их улавливать. Камни думали каменные думы, даже медленнее, чем разветвленные размышления деревьев, которые не заканчивались порой годами. Между ними носились быстрые, как маленькие молнии, мысли мелких зверушек, которые сбрасывали вечное напряжение только в своих норах и гнездах.

Она – порченая. Искаженная. Ошибка природы. И все же Люция стояла ближе к природе, чем кто-либо из живущих, потому что могла разбирать сотни ее языков.

Она шла по протоптанной тропе, огибавшей нависающий справа утес. А слева падал обрыв, и Люция видела огромный каньон шириной в полмили или больше. На другой его стороне возвышались каменные шипы-колонны, которые в лучах заходящего солнца отбрасывали тени, похожие на вытянутые пальцы. Сухой и горячий воздух пах растрескавшейся от жары землей.

Впереди Люции шагали Джугай и еще один страж Либера Драмах, позади – Кайлин, Заэлис и еще двое вооруженных мужчин. Выбираться из долины, где лежал Провал, стало теперь очень небезопасно.

Процессия следовала по тропе, отходящей от края пропасти в длинную расселину. По дну ее стелилась узкая лента ручейка. Над головой сплетались деревья. В теплой тени жужжали пчелы, собиравшие нектар с редких цветов, которые здесь пышно росли. Люция прислушивалась к их тихой, уютной деятельности и завидовала единству их целей и безоговорочной верности улью, простому удовольствию от служения матке.

Довольно скоро они подошли к прогалине, где расселина врезалась в крошащуюся каменную стену. Деревья не росли на каменистой почве, и на камнях лежали отблески глаза Нуки. Вода просачивалась через узкую трещину в оранжевом камне, собираясь в озерцо, из которого вытекал грязный ручей.

– Ты, – Джугай указал на своего товарища, – останешься здесь со мной. Вы двое станете ниже по течению ручья. Позовете, если заметите кого-то крупнее кошки.

Мужчины промычали что-то и подчинились. Послышались их удаляющиеся шаги. Джугай почесал лоб под пропитанной потом повязкой, которую носил, чтобы светло-русые волосы не падали на глаза. Улыбнулся озорно.

– А вот и мы.

Люция улыбнулась. Джугай ей нравился. Либера Драмах накладывала на него обязательства, которые не позволяли Люции видеть его так же часто, как Мисани или Кайку, но он всегда являлся в образе веселого плутишки. Люция догадывалась, что он на самом деле не был настолько счастлив, как показывал. Она знала, что ее любопытство только досадит ему. Раньше она обязательно спросила бы его о причине беспокойства – теперь промолчала. С тех пор, как они впервые повстречались, Люция стала гораздо мудрее.

Заэлис опустился перед ней на колени и крепко сжал ее руки морщинистыми ладонями.

– Ты готова?

Люция посмотрела ему в глаза, а потом перевела взгляд на озерцо. Она аккуратно отвела его пальцы в сторону и подошла к воде. Склонившись у края маленького бассейна, девочка всмотрелась в воду. Глубина здесь едва достигала нескольких дюймов, и вода была достаточно чистой, чтобы видеть растрескавшееся дно водоема. В это время крохотная рыбешка выскользнула из щели в скале и плюхнулась в бассейн. Не успела рыбка сориентироваться, как ее уже смыло за край, и она оказалась в ручье. Вряд ли она сознавала, что ее путь закончится прыжком в пропасть через несколько кратких минут.

Люция проследила за мелюзгой. Она бы не предупредила ее, даже если бы могла что-то сказать и если бы рыбешка могла ее услышать. Путь ее предопределен. Как и судьба Люции.

Когда-то она жила в императорской крепости – пленницей в золоченой клетке. Пять лет назад ее освободили из заключения и привезли в Провал. В другую тюрьму, по-своему тоже стеснявшую ее свободу. Теперь вместо каменных стен на нее давили чужие ожидания.

Одиннадцать лет назад Либера Драмах превратила это поселение в укрепленный город. Среди неуклонно растущего населения организация набирала людей для тайных поручений. Операция готовилась долго и тщательно.

– Я знал, что ждет нас в будущем, – однажды сказал ей Заэлис. – Я приехал, чтобы стать твоим наставником, когда ты была еще младенцем. Уже тогда мы знали о твоих особенностях. Твоя мать надеялась, что сможет тебя прятать, но я понимал, что это невозможно. Что было делать? Я вращался в кругах ученых и выискивал тех, кто сочувствует искаженным. Надежным рассказывал правду. И они, познакомившись с тобой, понимали, чем ты являешься для империи. Если бы ты взошла на трон, если бы искаженная встала во главе империи, это подорвало бы все устои, поддерживаемые ткачами. Как бы они согласились служить такой императрице? Но все благородные семейства предложили бы тебе свою верность, и отказаться от нашего плана значило пойти против них.

И теперь она в Провале. Хотя ей позволялось гулять и играть в долине, за ней всегда кто-то присматривал. Все свои надежды, все свои честолюбивые планы эти люди возложили на нее. Без нее они превратились бы в ведущую подрывную деятельность группу мятежников. Она оправдывала их существование. Они защищали ее, прятали ее, ревниво оберегали свою наследную императрицу от всего на свете – до тех пор, пока она не обретет достаточно влияния и силы, чтобы вернуться и потребовать себе трон.

И никто не поинтересовался, хочет ли она получить трон. Ни разу за прошедшие годы.

– Люция, все в порядке? – спросила Кайлин.

Люция скользнула по ней взглядом и вернулась к созерцанию воды.

– Может, ей хотелось бы, чтобы мы построили Провал у речки, с которой она могла бы разговаривать. Сам слышал: ручьи в нашей долине сквернословят, как солдаты, – встрял Джугай.