355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Крис Хамфрис » Джек Абсолют » Текст книги (страница 22)
Джек Абсолют
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 22:45

Текст книги "Джек Абсолют"


Автор книги: Крис Хамфрис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

– Боже, благослови Революцию!

Толпа загудела. Новые звуки были негромкими – шелест и трение: натянутый на голову мешок, путы, стянувшие запястья, веревка, переброшенная через перекладину. На миг все снова стихло, а потом начали звонить куранты. Их бой поверг Джека в неистовство, заставив снова и снова кружить по камере, в отчаянии бросаясь на стены.

Куранты умолкли. Джек замер. Донесся звук падения, общий вздох толпы, щелчок натянувшейся веревки и скрип перекладины, принявшей на себя вес человеческого тела. Стон Джека потонул в сотне других, как будто он стоял в толпе на площади или эта толпа находилась с ним рядом, в темнице. Он упал на койку, скатился с нее на пол. Тьма застила ему глаза, руки его молотили воздух, ударяли в стены, хотя сам он этого не чувствовал.

Из всех чувств с ним остался лишь слух, но слух искаженный, усиленный, избирательный, воспринимавший лишь скрип веревки, потрескивание деревянных брусьев да шелест шелка на ветру.

* * *

Ее оставили висеть еще на четверть часа, пока снова не пробили куранты. Затем тело упало. Донеслись новый взрыв возгласов и аплодисментов в толпе, скрип дерева, из которого клещами выдирали крепкие гвозди, стук укладываемых деревянных брусьев. Внутри у Джека все онемело. Он лежал на полу, отупевший и безразличный ко всему. И все же он знал, что сейчас на сцене происходит смена декораций. Приближалось время кульминации пьесы, ее финального акта. Ухватившись за край койки, он встал на ноги и принялся отряхивать красный мундир и брюки перед своим выходом.

Когда его вывели на тот же эшафот, Джек, оглядевшись на сером дневном свету, понял, что не ошибся. Квадратный силуэт виселицы более не украшал помост. Орудие казни разобрали, три бревенчатых бруса уложили один на другой рядом с аккуратно свернутой в кольцо веревкой. Тело Луизы убрали, от него не осталось никаких следов. Андре обещал, что по отношению к отцу казненной будет проявлено сострадание и тело дочери выдадут ему для предания земле в долине ее детства.

Барабан забил снова, и Джека поставили спиной к покрытой выбоинами от пуль кирпичной стене тюрьмы. Эту стену явно использовали для тех же целей и раньше. Он огляделся вокруг, вбирая в себя все увиденное, но ничего не чувствуя.

Прямо впереди, под набухшими снежными тучами площадь открывалась на реку Делавэр. Ступенчатый спуск вел прямо к причалу, тому самому, откуда товары поступали в лавки и пакгаузы, обступавшие площадь с двух сторон. Эти здания тянулись сплошной стеной: проулков между ними не было, но зато каждое прорезал арочный проход, выводивший к задним улицам. Такой же проход пронизывал и цоколь тюрьмы.

Джек поднял глаза. Балконы и галереи по обе стороны площади были заполнены самой фешенебельной публикой. Точь-в-точь как ложи «Друри-Лейн». И действительно, разве то был не самый лучший театр, какой только можно себе представить? Площадь служила партером, балконы – ложами. Лестницы по обе стороны помоста вели прямо на эшафот, являвшийся превосходной сценой. Как раз сейчас по правой из них под ритмичный бой барабана на помост поднимался расстрельный взвод. Во главе с Банастром Тарлтоном.

Прозвучал приказ, и взвод остановился. Прозвучал второй, и солдаты выстроились в одну шеренгу лицом к Джеку.

– Заряжай! – выкрикнул Тарлтон.

Пока десять солдат выполняли команду, их офицер повернулся и направился к приговоренному. По его кивку двое караульных, которые подвели Джека к стене, отпустили его руки и покинули эшафот, спустившись по ступеням.

Барабан умолк, и толпа вновь загомонила. Тарлтону пришлось повысить голос, чтобы Джек услышал его:

– Последняя кровь, не так ли, Абсолют?

Джек, до сих пор не желавший встречаться с ним взглядом, сделал это сейчас. Ах, сколько превосходных фраз, полных бравады и обличительного сарказма, он мог бы произнести и какая великолепная могла бы получиться из всего этого сцена для пьесы! Шеридан, надо думать, справился бы с этим превосходно, хотя он больше тяготеет к комедии. Но сложившаяся ситуация была скорее исполнена иронии: Джеку предстояло быть расстрелянным солдатами своей же армии.

Тогда, под Саратогой, когда он размышлял обо всех случаях, когда он мог быть убит, и о способах, какими это могло бы осуществиться, подобный исход даже не приходил ему в голову. В лесу, когда они с Луизой присваивали ему различные, в том числе и весьма нелестные, титулы, ни он, ни она даже и не думали, что ему будет суждено закончить жизнь с клеймом предателя. Стоило бы улыбнуться над подобной иронией, но Луиза оставила этот мир, и все улыбки покинули Джека вместе с ней.

Тарлтон ожидал от него каких-то слов, был готов к обвинениям и оскорблениям, а когда ничего подобного не последовало, даже он ощутил некоторую неловкость. Достав из кармана шарф, он потянулся, чтобы завязать Джеку глаза.

– Нет!

То было единственное слово, которым удостоил его Джек. Некоторое время Тарлтон молча смотрел на него, но потом стряхнул недолгое замешательство, убрал шарф и язвительно промолвил:

– Ну что ж, так оно и лучше. По крайней мере, вы имеете возможность лицезреть перед смертью всех своих «друзей».

Он указал на галерею, расположенную справа от эшафота. Там, сразу позади генерала Хоу, сидел Джон Андре. А рядом с ним – граф фон Шлабен.

Джек отвел глаза, но все же увидел, как немец слегка наклонил голову, обозначая свое торжество. Но это уже не имело никакого значения. Абсолют просто не мог передать взглядом, как мало заботит его подобная суета.

Тарлтон вернулся к своим солдатам, остановился, повернувшись лицом к толпе, снял шляпу и возгласил:

– Такая судьба постигнет всех изменников! Боже, храни короля!

Под одобрительные возгласы он повернулся к взводу, и по его знаку зазвучала барабанная дробь.

– Готовьсь! – выкрикнул Тарлтон.

Джек поднял взгляд к небу над рекой.

– Взвести курки!

Джек увидел летящую птицу, одинокую, неуклюжую цаплю. Это пробудило в нем воспоминания: такую же он видел в лесу, когда путешествовал с Луизой. И в другой раз, на поле боя, перед тем как убили Саймона Фрейзера.

– Целься!

Произошло нечто странное. Цапля неожиданно устремилась к дальнему берегу. Потом Джек понял и причину: там, в тростниковых зарослях, находилась вторая. Птицы били крыльями, разбрызгивая воду, и вытягивали одна к другой длинные шеи.

«Дерутся или занимаются любовью?» – подумал Джек. Впрочем, это не имело значения. Просто ему приятно было за миг до смерти увидеть что-то новое.

Тарлтон подал барабанщикам знак прекратить дробь и воззрился на Джека так, словно хотел навеки запечатлеть в своей памяти образ побежденного и уничтоженного врага. Пауза затянулась.

И тут снова произошло нечто странное. В наступившей тишине громыхнул гром.

То не был мушкетный залп, ибо мушкетные пули не смогли бы взломать бревенчатый эшафот, разбросав щепки и разворотив посередине дыру, из которой повалил дым, поглотивший трех солдат. Силой взрыва Тарлтона сбросило с помоста, и он, беспомощно болтая в воздухе обутыми в щегольские сапоги ногами, неуклюже, словно цапля, полетел в собравшуюся перед эшафотом толпу.

Джек был отброшен взрывом к стене, сильно ударился о нее и сполз вниз, на деревянный настил.

– Мятежники! – заорал кто-то, как это было в театре всего неделю назад.

Но в отличие от всех прочих Джек Абсолют сразу понял, что панический крик не имеет никакого отношения к действительности. Это стало ясно, как только из дымящейся дыры появилась сначала макушка со скальповой прядью, а потом хорошо знакомое лицо.

– Пошли, Дагановеда, – промолвил Ате, наполовину просунувшись в отверстие и протянув руку. – Пошли.

Джек чувствовал, что не может двинуться с места. По всему его телу все еще пробегала дрожь, вызванная внезапным взрывом. Поняв это, Ате вылез подальше, ухватил Джека за ногу и потянул. Это помогло Джеку прийти в себя, и он подполз к дыре. Его друг, освобождая отверстие, подался назад. Джек бросил взгляд вниз, в заполненное дымом помещение.

Там, помимо Ате, находилось еще шесть воинов.

Ирокезы. Могавки. Волки.

По помосту тяжело затопали сапоги. Кто-то истошно выкрикивал приказы. Джеку не оставалось ничего другого, кроме как нырнуть в задымленное пространство. Ате и другие подхватили его, поставили на ноги и подтолкнули назад, увлекая в арочный проем под зданием тюрьмы, мимо двух фузилеров, валявшихся без сознания на земле. За аркой оказался проход, выходивший на улицу по другую сторону строения. Филадельфийцы, не имевшие возможности наблюдать за казнью на площади, изумленно вытаращились на людей, которые вывалились из дыры вместе с клубами дыма.

Ате и воины его рода, не задерживаясь, помчались вдоль задней стены тюрьмы. Джек поспеть за ними не мог, и его волокли на руках. Свернув за угол, беглецы прямо сквозь мечущуюся в растерянности толпу горожан и солдат помчались вдоль другой стены, по направлению к реке.

– Стой! Стой! – неслось им вдогонку, но они бежали со всех ног.

– Сюда!

Ате резко потянул Джека прямиком сквозь камыш. Неожиданно они оказались на тонком льду, с хрустом ломавшемся под ногами. Из-под сапог разлетались брызги, ледяная вода заливалась за голенища.

Из камышовых зарослей появились еще два могавка. Они толкали два берестяных каноэ. Остальные вскочили в лодки, затащив в одну из них и Джека. Индейцы схватили весла, и быстрые гребки вынесли оба каноэ на середину потока.

В ушах Джека Абсолюта еще не стих грохот взрыва, мешавшийся с треском дерева, скрипом веревок и командными выкриками, адресованными расстрельному взводу. Джек был настолько готов к смерти, что могучие плечи воинов, ритмично окунающих в воду весла, удаляющийся берег, охваченный хаосом, – все это казалось ему явлением из иного мира. Нового мира, навороженного для него Луизой. Того, в который ему хотелось поверить.

– Ате...

Он произнес имя друга так, словно этот звук мог сделать видение реальным.

Индеец повернулся к нему; весло замерло над водой.

– Ате... – повторил Джек. – Она... Ее...

– Знаю. Слышал. Мы выжидали там, внизу, со своими пороховыми бочонками.

С этими словами Ате, никогда не позволявший себе внешних проявлений чувств, протянул руку и сжал плечо Джека.

– Меня печалит твоя утрата. Наступающая зима станет зимой печали: я буду скорбеть вместе с тобой. Но я ничего не мог для нее сделать. С нею меня не связывают узы крови. С тобой – связывают. Я должен был выбирать, Дагановеда. И выбрал тебя.

Ирокез отвернулся и вновь заработал веслом, направляя берестяное каноэ в просветы между плавающими льдинами. Не позднее чем на следующей неделе река будет скована льдом, и плавание по ней станет невозможным.

Покачиваясь, они двигались вниз по течению. Слева на берегу тянулся город. На площади не осталось никого, кроме красных мундиров: офицеры кричали, размахивали руками и раздавали приказы. Ветер сдувал обильно поваливший снег. Никто не смотрел на воду.

Подставив лицо снегопаду, Джек бросил взгляд на камышовую заводь и увидел там два длинноногих силуэта. Встрепенувшись, обе цапли взвились в воздух, набрали высоту, описывая все более широкие круги, и канули в белизну. После них осталось лишь эхо хриплых криков.

Потом стихло и оно.

От автора

Никто, кроме тупицы, не пишет по иной причине, нежели ради денег.

Самуэль Джонсон

10 февраля 1987 года, театр «Малверн-Фестивал». Вечерняя премьера возрожденной комедии восемнадцатого века – «Соперников» Шеридана. Актер Крис Хамфрис выходит на сцену и в ответ на реплику партнера произносит:

«И что же он сказал, узнав, что я в Бате?»

Так началась моя жизнь в качестве Джека Абсолюта.

Я отдал сцене двадцать пять лет. За это время мне довелось сыграть более сотни ролей: от фанатика в пустыне Туниса (при +45 С) до Гамлета в Калгари (при -30 °С). Играл я на самых разных подмостках, какие только можно себе представить: от маленькой эстрады в лондонском пабе до театрального зала студии «Двадцатый век Фокс» в Голливуде. Иные роли мне нравились, хотя бывали и такие, к которым мне не хотелось бы возвращаться. Но лишь об очень немногих я могу сказать, что они по-настоящему «зацепили» меня. Роли, в которых мне удалось выразить себя полностью, невзирая на препоны в лице режиссеров, коллег по сцене, погоды, аудитории, похмелья и еще тысячи и одной причины, что зачастую встревают между актером и его ремеслом.

Роль Джека Абсолюта относится как раз к этим немногим. Мне очень нравилось ее играть. Над моим письменным столом пришпилена фотография, где я запечатлен как раз произносящим монолог этого героя. С горделивой осанкой, в красном королевском мундире, с вдохновенно воздетой тростью и в треуголке с плюмажем! Я видел его решительным, опасным, смелым, забавным и порой простодушным до глупости. Я сделал его человеком, меняющим маски и играющим различные роли. Мне всегда казалось, что драматург, Ричард Бринсли Шеридан, будь у него такая возможность, одобрил бы мою трактовку.

Пьеса ставилась в течение шести месяцев, а потом, как это случается, когда человек теряет контакт с тем, что некогда было ему близко, я расстался с Джеком Абсолютом и забыл о нем. В ту пору сама мысль о возможности писать романы представлялась пустой фантазией. И все же я мечтал (в том смысле, в каком некоторые воображают себя произносящими речь на церемонии вручения «Оскара») когда-нибудь взяться за перо. И полагал, что этот образ мог бы стать центральным в моем романе. Благо я столько работал над личностью Джека Абсолюта и проник в него так глубоко, что полдела можно было считать сделанным. В общем, я желал бы снова исполнить эту роль – но уже в другом качестве.

Затем случилось так, что я написал книгу, она увидела свет, мои издатели поинтересовались у меня: «Что дальше?» – и вот тут-то в глубине моей памяти шевельнулся дожидавшийся своего часа Джек Абсолют.

Издателей идея устроила, но они, как и я, полагали, что персонаж должен быть более живым, чем комедийный образ Шеридана. Ему следует стать чем-то большим, нежели задорный армейский капитан и пылкий, но ветреный любовник. Ему надлежало что-то сделать. Вот так он и сделался шпионом... помимо всего прочего.

Я снова последовал принципу, которым руководствовался при создании первых двух книг: «Пиши о том, что тебе нравится». И, как и в случае с двумя только что помянутыми опусами, немало полезного материала удалось накопать с помощью исследований.

Поскольку «Соперники» впервые были поставлены на сцене «Друри-Лейн» в 1775 году (впоследствии постановка возобновлялась), я заинтересовался тем временем, которое должно было послужить историческим фоном для моей книги. А время было грозное: разгоравшаяся в Америке война за независимость могла стать подходящей ареной для применения некоторых способностей моего галантного капитана.

Мое театральное пристрастие воплотилось в литературном тексте парадоксальным образом: по моей версии, Джек (к его ярости) стал... прототипом героя Шеридановой пьесы. Нашли отражение и иные мои театральные реминисценции. Читатель может догадаться об этом и по образу актрисы с ее раздражающим жеманством, и по постоянному цитированию Гамлета, единственной роли, которую я играл с не меньшим удовольствием, чем Джека (и которая, к слову, преследует меня по сию пору).

Другие мои интересы должны быть заметны в сценах боев и схваток с применением холодного оружия, а также в описании ирокезов. Я стал знатоком их обычаев несколько лет назад, работая над своей второй книгой – «Узы крови». Признаюсь, было чертовски приятно почувствовать, что полученные в процессе ее подготовки знания пригодились мне снова.

Все это и многое другое позволило выстроить мир Джека Абсолюта. Здесь, конечно не обошлось без некоего deja vu, что особенно проявилось в эпизодах, связанных с «Соперниками». Я заставил Джека произносить те самые строки, которые некогда произносил сам. Он реагировал так же, как я, и так же тревожился, как бы не оказаться смешным. На самом деле в этом образе воплотилось нечто автобиографическое: в «моем» Джеке я видел свою жизнь, «проигранную» на сцене. Прошлое соприкасалось с настоящим, одно накладывалось на другое; право же, в работе над этой книгой было немало странного.

В процессе написания я беллетризировал образы реальных исторических лиц и постарался приблизить к реальности вымышленные. В моем описании генерал Джон Бургойн предстает кем-то вроде Джека, только в более солидном возрасте. Он – драматург, неотразимый дамский угодник, опытный полководец и в то же время первейший щеголь на двух континентах, недаром американцы дали ему прозвище «Джентльмен Джонни». Я постарался придать правдоподобие и образам иных реально существовавших людей: актрисы Элизабет Фаррен, полковника Сент-Легера, Шеридана, Эдварда Пеллью, Джона Андре, Банастра Тарлтона, вождя могавков Джозефа Бранта и Бенедикта Арнольда.

При этом я вполне отдаю себе отчет в том, что литературный образ едва ли способен объективно и полно отразить реальную историческую личность. Это особенно справедливо, когда речь идет о таких противоречивых фигурах, как Джозеф Брант или Бенедикт Арнольд. Отношение к ним, равно как и оценка их деятельности, по сию пору остаются неоднозначными. Я делал то, что единственно возможно для романиста: старался держаться как можно ближе к историческим фактам (иные из которых, к слову сказать, также трактуются специалистами весьма несхоже) и выстраивал характер на основе имеющихся данных. Надеюсь, то, что у меня в конце концов получилось, не вызовет возмущения у знатоков и любителей истории.

Есть среди персонажей и чисто вымышленные, среди которых я бы отметил Ангуса Мак-Тавиша. Этот образ был навеян мне прочтением «Похищенного» Роберта Льюиса Стивенсона, но вот моделирование англо-шотландского говора стоило мне немалых усилий.

Что касается истории кампании у Саратоги, включая особенности сражений, то сведения об этом я почерпнул из разных источников. Большая часть описанных мною событий – Орискани (как битва, так и последовавшая за нею резня), появление идиота Ганса-Йоста, смерть Саймона Фрейзера, штурм редутов Саратоги, – все это имело место в действительности.

Кроме того, я получил огромное удовольствие, участвуя в октябре 2002 года в реконструкции исторической битвы, имевшей место у форта Эдвард, штат Нью-Йорк. Мероприятие проводилось по поводу 225-летия сражения. Джон Бил, «командующий британской армией», и все прочие фанатики исторической реконструкции – «красные мундиры», «континенталы», «могавки» – проявили удивительное гостеприимство и снабдили меня множеством ценнейших сведений.

Потом мне удалось на пару дней съездить на Высоты Бемиса, где все сохраняется как в прежние времена. В сумраке, стоя над полем, где так много смельчаков встретили свою смерть, я вбирал в себя неповторимую атмосферу этого места. Помимо всего прочего, именно там я почерпнул ряд значимых деталей. Скажем, цапель и бабочек мне удалось подсмотреть именно там.

Сознаюсь, порой ощущение было сопоставимо с тем, что довелось мне испытывать в тех немногих случаях, когда появление Криса/Джека на сцене вызывало смех. Там – в «Малверне» и у Саратоги – я говорил себе одно и то же:

«Мне за это платят!»

Собирая материал для романа, я перелопатил гору литературы и прочел слишком много книжек, чтобы перечислять их все. Однако есть и такие, не упомянуть о которых нельзя. Труд Кристофера Хибберта «Красные мундиры и мятежники» дал мне возможность увидеть войну и ее основные события в общей перспективе. Книга Майкла Гловера «Генерал Бургойн в Канаде и Америке» была полезна, в частности, тем, что позволила по-новому взглянуть на этого полководца, часто подвергающегося незаслуженным насмешкам. «Английское общество восемнадцатого века» Роя Робертса, равно как и «Лондон доктора Джонсона» Лизы Пикард не только изобиловали фактическим материалом, но и позволили проникнуться духом эпохи. Специальные труды, опубликованные издательством «Оспрей», славящимся своим безупречно академическим подходом, обеспечили мне знакомство с деталями военного быта того времени. В этом смысле хотелось бы особо выделить книгу «Саратога, 1777» Брендана Моррисси.

Сведения о могавках были во многом почерпнуты из классического труда Льюиса Генри Моргана «Лига ирокезов», являвшегося моей настольной книгой еще при работе над «Узами крови», и великолепной книги Изабель Томпсон «Джозеф Брант, человек двух миров», проникнутой глубочайшей симпатией к этому персонажу и его народу.

Деяния тайного общества иллюминатов описываются мною так, как представил их Джон Робисон в своем разоблачительном памфлете «Доказательства заговора», опубликованном в 1798 году. В трактовке профессора натуральной философии Эдинбургского университета иллюминаты предстают зловещими и безжалостными, какими и должно быть гонителям Джека. Чтобы узнать побольше о шпионах и шпионаже, я приобрел в Саратоге книгу Джона Бэклесса «Оборотни: предатели и герои». Это весьма информативный труд, но что касается используемого Джеком необычного способа обнаруживать невидимые чернила, то он является плодом моего больного воображения.

Биография Дэвида Гаррика, принадлежащая перу Джо Бенедетти, позволила мне свести более близкое знакомство с театральной (в том числе и закулисной) жизнью эпохи и прийти к заключению, что за минувшие столетия бытующие в актерской среде нравы почти не претерпели изменений.

Из документов, современных описываемым событиям, особо отмечу отчет Бургойна, публикация которого представляла собой попытку оправдания, а также книгу Уильяма Хики «Мемуары повесы времен короля Георга». В свете изложенного в этой книге все грехи Джона Абсолюта могут быть восприняты как нечто вполне невинное. Заслуживают внимания мемуары лейтенанта Томаса Анбери, озаглавленные «С Бургойном из Квебека». Помимо многих подробностей той памятной кампании я взял оттуда сведения о целительных свойствах подорожника.

Должен признаться, что в своей работе никак не мог избежать влияния театральных пьес: «Девы дубов» Бургойна, «Снизошедшей до покорения» Голдсмита (в спектакле по этой пьесе мне в 1993 году довелось играть Марлоу). Ну и, само собой разумеется, «Соперников» Шеридана.

Всем перечисленным и многим другим авторам я выражаю свою глубочайшую признательность. Однако есть и кое-кто еще, кого бы мне хотелось поблагодарить. Круг этих лиц обычен, но это ничуть не умаляет моей искренней признательности. Среди них – моя жена Алета, ставшая первой читательницей и критиком этой книги, мой литературный агент Анта Мортон-Сэйнер, директор издательства «Орион» Джейн Вуд и в особенности первейший для меня человек в этой организации, редактор и подлинный энтузиаст своего дела Джон Вуд. А также постоянно вдохновлявшая и подвигавшая меня к совершенствованию текста корректор Рэйчел Лейсон. И, разумеется, мой канадский издатель Ким Мак-Артур.

Ну и, наконец, я не вправе не упомянуть человека, которому посвятил эту книгу. И посвятил неспроста: я никогда не написал бы ее, не вздумай Филипп Граут в 1987 году предложить мне роль Джека Абсолюта. С тех пор он стал моим другом и наставником, и именно ему я доверил постановку моей первой пьесы, состоявшуюся в Лондоне в 1997 году. Сотрудничество с ним всегда представляет для меня возможность многому научиться, да и просто доставляет огромное удовольствие.

К. К. Хамфрис

Лондон, май 2003


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю