Текст книги "Теода"

Автор книги: Коринна Стефани Бий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

XV
СНЕГ ПОКРЫЛ ВСЁ

Стало быть, зналане я одна…

Я поняла, что, наверное, знают все, в тот день, когда увидела имена, написанные по снегу на обочине дороги, у деревенской околицы:

РЕМИ И ТЕОДА

Даже сегодня при виде подобных надписей я заливаюсь краской и вспоминаю ту зиму – зиму, когда мне приходилось без конца стирать два этих имени – сперва убедившись, что меня никто не заметит… Но они снова и снова появлялись на снегу вокруг Терруа. Однажды утром снег оказался таким плотным, что я в кровь исцарапала руки.

Целых три месяца нам предстояло жить среди этой белой, прекрасной субстанции, в которой не было ничего земного, ничего человечьего, которая сияла дивной чистотой. Люди могли только осквернить ее, и они не замедлили сделать это. Все деревенские дороги тут же стали черными от грязи; руно белых баранов выглядело грязно-серым, а лица стариков казались грязными от уныния. Мы были грязны, мы были бедны.

Однако близилось Рождество; оно привлекало к себе все наши мысли и желания. Его ждали с волнением. Даже не знаю, какое ожидание в нашей жизни можно сравнить с этим. Стоит услышать таинственное слово «Филипповки» [3]3
  Имеется в виду Филипповский пост, который предшествует Рождеству.


[Закрыть], и сразу вспоминаются былые переживания и недели, предшествующие Рождеству.

Как и всякое ожидание, это выражалось во внешнем спокойствии и внутреннем нетерпении. Еще бы: наступило время, когда земля и люди погрузились в спячку, а дни тянулись бесконечно долго, хотя смеркалось уже в четыре часа. Мы знали, что скоро повторится великое Таинство. И готовились встретить его с той же простодушной верой, которая привела меня в трепет однажды, когда Сидони сказала мне в хлеву: «Загляни-ка под платок на той куче сена: там лежит младенец». И я уверовала в это, мне явственно почудилось, будто платок вздымается от чьего-то дыхания, а сено примято чьим-то маленьким тельцем. Моя сестра расхохоталась. Под платком ничего не было.

Но теперь все страхи и обиды забылись. Кто-то думал о нас. Мы больше не были одиноки. Он должен был явиться. Он не питал к нам презрения. Чтобы больше походить на нас, Он избрал для Себя жилище, каких в Терруа десятка два, не меньше: хлев с несколькими животными в стойлах. Он любил нас, невзирая на наши грехи. А ведь как хочется, чтобы кто-то тебя любил!

Он должен был пройти по деревне. Перед полуночной мессой мы высыпали на наружный подоконник щепотку соли для Его осла, зная, что по возвращении найдем вместо нее конфеты и игрушки, оставленные божественным Младенцем. Матери и сестры тащили нас в ночную тьму. Мы покорно шли за ними, борясь с одуряющей сонливостью.

И Он приходил!

И Он приходил к нам – столько раз. Придет ли Он снова?

Я представляла себе Его нежные ручки, какие всегда бывают у младенцев, ручки, не умеющие брать и тотчас роняющие все, что им дают. И округлое тельце, которое Мария бережно обхватывает пальцами, и задранные, брыкающиеся ножки, те самые, что проходят по небу прежде, чем ступить на землю.

Как же Он слаб, хотя Он и Бог! Как беззащитен перед людьми! Они поклоняются Ему – и тут же, не задумываясь, распинают Его на кресте!

Он даровал людям слишком много силы и слишком много жизни. И этот избыток жизни они превратили в Смерть, смерть тела и смерть души.

Снег покрыл все. Лег на крыши толстыми перинами, свесив пухлые края над нашими головами. Но жизнь отказывалась хоронить себя под этим белым покровом. Из конюшен вырывалось облачками пара теплое дыхание животных, доносился звон их бубенцов. Узкий ручей, бежавший вдоль горных склонов и едва заметный летом, превратился в широченный поток с мощным, хотя и подледным течением, не имевшим ничего общего с прежней, хилой струйкой. Хватило нескольких брызг и немного воды, выбившейся на поверхность, чтобы над ним выросла эта ледяная корка, эти скользкие выпуклости, на которых никак невозможно было устоять. Внизу, под толщей льда, бурлила вода; ее судорожные толчки напоминали взволнованное сердцебиение. Чуть дальше она вырывалась из своей тюрьмы – черная, неудержимая, с глухим, пугающим рокотом, от которого мы за долгую летнюю тишину успевали отвыкнуть.

Вот такой же была страсть Реми и Теоды – немой и подспудной. Ее биение едва угадывалось под их внешним бесстрастием, потом внезапно она разражалась бурей на глазах у всех. Встречаясь на улице, они бросались друг к другу так, словно спешили поделиться важнейшим, но никогда не высказываемым сообщением; затем проходили мимо, даже не обменявшись взглядом. Сидя среди нас в общей комнате, они как будто не видели, не слышали друг друга; неожиданно один из них вставал и шел к другому, забыв о нашем присутствии, и лишь в последний миг, опомнившись, поворачивал назад.

Мы получили новое письмо от Леонара, отправленное из Ханоя.

Он желал нам счастливого Нового года и сообщал, что перед тем, как попасть в Китай, ему пришлось пересечь целых четыре моря – Средиземное, Красное (единственное, чье название было нам знакомо, так как в школе мы учили наизусть историю про древних евреев), затем Индийский океан и часть Китайского моря.

Он сообщал нам точное число дней каждого морского перехода. Упомянул также о каком-то смерче, и Марсьен разъяснил нам, что ветер, когда он дует очень сильно, поднимает волны на воздух так же, как у нас – снег, только здесь это называют бураном.

– Он взвихряет воду, и она закручивается вот в такие гигантские столбы! – вещал он, изображая их форму обеими руками.

– А ты-то откуда знаешь? – спросила тетушка Агата.

– Ну, мне ведь тоже довелось попутешествовать, – отвечал он.

– Да, только ты не больно далеко забрался.

И старуха пресекала своим ворчанием рассказ Марсьена, мешая услышать от него все, что он еще мог бы нам поведать.

– Так что же он дальше пишет? – умоляюще взывала Ромена.

Отец перечитывал письмо уже в третий раз. Это занятие не доставляло ему никакого удовольствия, напротив, требовало больших усилий. Необходимость хорошенько осмыслить факты, которые, однако, пугали его, и донести их до нас была для отца истинной мукой. Письма сына принадлежали только ему, здесь его авторитет выражался в полной мере, тогда как власть матери в эти минуты сходила на нет. Он продолжал чтение:

– «…Дальше мы сели в Шлюпку и в течение четырех дней плыли по Красной реке до Ханоя. Хочу вам сказать, что Ханой – это столица Тонкина, а Шлюпка – маленький кораблик, на котором плавают по рекам; она примерно похожа на те прогулочные суденышки, какие можно увидеть на Женевском озере».

Мать волновалась по поводу здоровья Леонара.

– «…Здесь, в Ханое, мне не так уж и плохо: кормежка приличная, и каждый день выдают пол-литра вина и порцию тафии [4]4
  Тростниковая водка.


[Закрыть]. Что же касается температуры, то здешняя никак не похожа на алжирскую: в африке небо всегда ясное и голубое, а тут совсем наоборот, солнца почти не видать. Дождь хлещет каждый божий день, и от этого многие болеют лихорадкой…»

Мы слушали, с трудом представляя себе вещи, которые описывал Леонар, ибо даже то, с чем он их сравнивал, было нам неизвестно. Мало кто из нас бывал на Женевском озере и видел пресловутые «прогулочные суденышки». Разве что мой отец или Марсьен…

Леонар приложил к своему письму открытку с изображением китайской деревни провинции Кинь-Луок.

– Ну и деревня – разукрашена, как ярмарочный балаган, – заметила Сидони.

– Уж ты скажешь! – возмутилась Ромена.

Но Сидони была права. Ограда и двери с извивающимися чудищами над косяком казались сделанными из светлого лакированного дерева, местами украшенного цветастыми вставками.

В этот момент мы услышали звон церковного колокола Терруа.

– Марселина! Ангелус! – приказала мать.

Обычно именно мне надлежало читать эту молитву.

Я открыла рот, в полной уверенности, что слова польются сами собой, но – о, ужас! – всё напрочь забыла.

– Начинай же!

Я молчала. Пытаясь пробудить свою память, я стала мысленно перебирать первые слова других молитв, любых, какие приходили на ум, но нужная никак не вспоминалась. Мать решила, что я капризничаю.

– Упрямая девчонка! Будешь ты молиться или нет?

Из гордости я не стала признаваться в истинной причине своего молчания – в том, что разучилась читать Ангелус. Я молча стояла с горящими щеками, насупившись и не смея взглянуть на окружающих.

– Ах, вот ты как! – воскликнула мать. И обернулась к моим сестрам: – Эмильена, прочти-ка вместо нее.

Я забилась в угол, пристыженная и печальная, зная, что меня ждет суровое наказание, и стала слушать, как Эмильена читает молитву:

– И Слово стало плотию…

А другие откликались:

– …и обитало с нами… [5]5
  Ин I, 14.


[Закрыть]

XVI
ВЕЧЕРНИЕ ПОСИДЕЛКИ

Снег, простиравшийся до самого горизонта, будил в нас тоску по земле. Нам был нужен ее запах, ее невозмутимый покой, незыблемость, свойственная ей одной. И мы готовы были процарапывать лед голыми руками, лишь бы добраться до нее, расчистить хоть малюсенький пятачок. К счастью, ели, росшие на горе за деревней, сохранили для нас нетронутый грунт под шатром своих разлапистых ветвей. И мы взбирались после школы туда, на склон – хоть чуточку походить по черной земле, от которой нас отлучила зима.

Поскольку всем места под елкой не хватало, одним приходилось ждать в снегу, пока двое или трое других приобщатся к земле. И они приобщались к ней посредством безмолвного то ли танца, то ли топтания, приводившего нас в восторг и умиление. Вдавливая каблуки в рыхлую и одновременно упругую почву, мы как будто роднились с миром, чье самое чувствительное место – сердце – скрывалось именно здесь.

К этой крошечной частице земли, усеянной сухими хвойными иглами, детишки из Терруа сбегались так часто, что наши родители в конце концов стали недоумевать, какие игры мы там затеяли. Они и сами приустали от зимы. Даже самые бесчувственные выращивали в своих теплых спальнях какую-нибудь гвоздичку; бывало, выйдя на неприветливую, студеную, как ледник, улицу, мы становились свидетелями торжественного парада фуксий или цикламенов в горшках, которые девушки старались держать повыше, у нас над головами, из страха, что мы погубим нежные растения. Их путь лежал в церковь, где они украшали алтари, а затем возвращались назад. Вот почему в некоторых домах веяло ладаном: этот запах попадал туда вместе с цветами.

Теода не носила цветов на мессы, и на ее окнах не было видно ни одного цветочного горшка.

– У меня есть кое-что получше, – заявляла она, – двадцать четыре огонька.

Мы побаивались ее, а потому воздерживались от вопросов, пытаясь самостоятельно угадать, что это значит.

– В один прекрасный день сгоришь ты в них! – бурчала тетушка Агата.

Только она осмеливалась так препираться с нашей золовкой. Мы выслушивали эти мрачные пророчества со скрытым удовольствием, не подозревая, что страдание уже коснулось Реми и Теоды. Им было плохо друг с другом. И поскольку они знали только одно лекарство от этой напасти, то начали пользоваться им совсем уж безрассудно, почти не прячась. По деревне поползли слухи: «Эрбер накрыл их в амбаре», «А я видела их на кладбище…» Возможно, люди просто выдумывали.

Зато мои родители ничего не видели, ничего не слышали. И люди не осмеливались доносить им что бы то ни было! Ни им, ни тем более Барнабе.

Наверное, Теода почувствовала на себе всю тяжесть инквизиторских взглядов жителей Терруа, которые выискивали в ней только одно – грех. Любая другая женщина не смогла бы их вынести, не смогла бы продолжать, но гордыня Теоды преображала враждебность в опаску, презрение в восхищение. При виде ее кумушки опускали глаза, мужчины замолкали.

Однажды вечером я делала уроки вместе с Роменой и Мором в общей комнате, где собралась вся семья; вдруг кто-то стукнул в дверь, и, не дожидаясь, когда скажут: «Войдите!», появился Реми.

На его волосах лежал снежный сугробик, придававший ему вид старика. Он обвел взглядом всех нас – в том числе и Теоду, которая сидела тут же, – с таким видом, словно хотел задать какой-то вопрос. Но вместо этого повернулся к двери, собираясь уйти. Мой отец задержал его:

– Посиди минутку.

Когда Реми вошел в дом, я почувствовала странный стыд. Мне вдруг захотелось отречься от родных, не иметь с ними ничего общего. Я отошла к окну, встав спиной к комнате, но тут же рассердилась на оконное стекло, отражавшее всех тех, кого я не желала видеть.

Мать окликнула меня:

– Что ты там высматриваешь в окошке?

Я покраснела, но никто уже не обращал на меня внимания. Тогда я тихонько примостилась на скамье рядом с Мором, и меня почему-то одолели слезы. Они текли по лицу, и я глядела на окружающих сквозь эту прозрачную пелену, изо всех сил сдерживаясь, чтобы скрыть свой плач. Мало-помалу отчаяние мое улеглось, и его сменила приятная опустошенность.

Мор подтолкнул меня локтем и шепнул:

– Приди в себя.

Мать забыла отослать нас в постель. Все молчали; казалось, они ждут, чтобы Реми наконец произнес то, что собирался сказать. Теода упорно смотрела на него. И тогда он, сидевший среди нас, вдруг встал и направился к ней. Я испугалась, я решила, что он никого уже не видит; но он пошатнулся, точно пьяный, и вернулся на свое место.

И тут поднялась Теода.

– Ты куда? – спросил Барнабе.

– Пустите, мне надо выйти!

Она резко вырвалась из рук Эмильены, пытавшейся удержать ее. Но видимо, тотчас поняла, что этот нетерпеливый жест пробудил подозрения и что, если она хочет сбежать, нужно действовать иначе. Не вымолвив больше ни слова, она села на стул.

Теперь она казалась отяжелевшей, настолько отяжелевшей, что на меня навалилось изнеможение. Как будто я несла ее на себе, как будто все присутствующие делали то же самое. Она дышала бесшумно, но очень глубоко – я видела это по ее вздымавшейся груди. Вокруг губ легла синева, веки опустились.

– Скоро начнем разбрасывать землю на ржаных полях, чтобы снег поскорей стаял, – говорил тем временем отец.

Мои сестры и братья пытались слушать, но им это плохо удавалось, одна только мать поддакивала ему. Мор крепко заснул. Я опять взглянула на Теоду. Она собрала складки своей юбки на коленях и сидела, придерживая их скрещенными руками. Казалось, ее здесь уже нет. Сейчас она выглядела такой спокойной, что никто в этой комнате не смог бы к ней придраться.

В тот вечер мы с Роменой вышли проводить тетушку Агату и Барнабе с женой.

На плотный снег, который за последние дни покрылся ледяным настом, выпал новый слой, мягкий, как пух, взлетавший при малейшем дуновении ветра. Мы очутились в беззащитном, опустевшем мире, погруженном в ночную тьму, где перестало существовать время, где не было больше ни деревни, ни тех, кого мы оставили там, в доме.

Но то, что случилось по дороге, было так неожиданно, что мы не успели даже пальцем шевельнуть и только испуганно прижались друг к другу. Теода вдруг обмякла и упала – легко, как сухой лист. Она лежала на снегу у наших ног, такая жалкая, так не похожая на все прежние, знакомые нам ипостаси Теоды, что мы не верили своим глазам. Неужто это она и есть? Куда же подевалась настоящая Теода? Где она спряталась?

И тут рядом раздался вопль. Я помню, этот вопль пронзил нам грудь, как кинжал, – таким кинжалом убивают себя в экстазе оргии, ради наслаждения. Из темноты возник Реми, он бросился к телу Теоды, схватил ее и помчался прочь.

Мы кинулись по его следам, стараясь нагнать. Но он сильно опередил нас. Моя щека то и дело задевала черную шаль тетушки Агаты, всю запорошенную снежной пылью. Старуха шумно пыхтела и бормотала на бегу:

– Это сумасшедший! Я всегда говорила, что он сумасшедший!

Наконец следы привели нас к дому Барнабе. Дверь была закрыта, но в окне теплился свет. Тетушка Агата вошла первой, за ней мой старший брат, но оба нерешительно остановились на пороге спальни. Мы тихонько проскользнули за ними, надеясь увидеть то, что увидели они. И я разглядела Реми, стоявшего возле широкой кровати с балдахином; на ней покоилось тело Теоды. Она лежала с закрытыми глазами, в окружении горящих свечей, и я сперва сочла ее мертвой. Однако, вглядевшись пристальней, заметила, что она дышит, и еще меня безмерно поразила одна вещь: Теода лежала на покрывале из лисьих шкур.

Гордыня Реми, жар темной страсти, постоянно исходивший от него и от Теоды, когда они были вместе, – вот то, что, вероятно, удержало нас от вторжения. Даже Барнабе и тот не осмелился войти в комнату. Уж не попал ли он в чужой дом?! И все же привычка взяла верх над этим необъяснимым почтением. Он ринулся к кровати, скрыв от меня Теоду. Когда я в свой черед попыталась подойти к ложу, тетка свирепо оттолкнула меня:

– А ну, живо домой, позовите сюда мать!

И мы с Роменой очутились перед запертой дверью.

XVII
РЯЖЕНЫЕ

На следующий день после обморока Теоды тетушка Агата соблаговолила разъяснить нам, что наша золовка поскользнулась на льду, но уже оправилась от падения. Позже мы узнали, что Жозеф Барра приметил Реми, неподвижного, как статуя, и с ног до головы запорошенного снегом, перед жилищем Барнабе: «Он так и проторчал там до самого рассвета…»

А однажды вечером (не могу утверждать, так ли было на самом деле) несколько парней громко постучали в дверь моего брата. Он не открыл, полагая, что его ждет какой-нибудь злой розыгрыш. «Мы принесли подарок для твоей жены!» – крикнули шутники. Говорили, что поутру Барнабе обнаружил десяток жердей, прислоненных к наличнику. Теода обычно пользовалась ими для растопки.

И еще было пресловутое лисье покрывало, не оставшееся незамеченным. О нем много судачили по деревне. Людям не верилось, что такой никудышный охотник, как Барнабе, смог добыть для своей жены целых две дюжины лис – ибо их сосчитали: там было ровно двадцать четыре сшитых вместе шкурки, притом самого лучшего, зимнего меха.

Эти сплетни стали для нас истинной мукой, они унижали нас. Бывали дни, когда я приходила домой бледная, дрожа всем телом, как в лихорадке. Но ни разу мы, сестры и братья, не обменялись по этому поводу ни единым словом.

А злой рок упорно не отступал – напротив, с каждым днем обрушивал на нас все новые и новые, самые разнообразные и причудливые козни.

На обочинах дорог стали находить задушенных кур без единого следа крови. Они походили на костры в снегу. Их рыжеватое оперение, которое я считала вполне заурядным, выглядело здесь, посреди всей этой белизны, богатым, даже роскошным, о его красоте я раньше и не догадывалась. Казалось, эти большие редкостные птицы прилетели из неведомых краев и вот сложили головы на земле Терруа.

Женщины причитали:

– Господи, моя лучшая несушка!

– Ох, я своими руками удавила бы гадину, которая это сделала!

– Гляньте, она высосала из них всю кровь, до последней капли…

– Тут наверняка вампир орудовал! – зубоскалил Марсьен, нимало не опечаленный гибелью домашней птицы, благо своей у него не было.

Жители деревни устраивали облавы, расставляли капканы, караулили ночи напролет. Но так никого и не поймали.

Однако к нам явились и новые гости, таинственные и, скорее всего, тоже наделенные злотворной властью. По крайней мере, так мы, ребятишки, привыкли думать о ряженых, возникавших в деревне перед постом. Неизвестно, что было сильнее – испуг или восхищение, которые они нам внушали. Мы видели перед собой не людей и, уж конечно, не зверей… мы сами не знали, что за существа стоят перед нами. Очарованные и оробевшие, мы ходили за незнакомцами от двери к двери, разрываясь между желанием дернуть кого-то из них за полу камзола и страхом жестокой кары.

В нынешнем году один ряженый произвел на нас особенно сильное впечатление. По сравнению с другими он был одет слишком уж роскошно. Он носил оранжевый шелковый колет, его волосы стягивал пунцовый платок, а на штанах были нашиты бубенцы, звеневшие как те, что носят мулы. Его жесты и голос выдавали человека не простого, а властное обращение с собратьями тотчас возвело его в ранг короля ряженых. Все они скрывали лица под одинаковыми масками – плоскими овальными личинами, вырезанными из цветного картона, с пришитыми тесемками, с прорезями для глаз и носа, – к последней был приделан небольшой острый конус, из-под которого вылетало облачко пара от дыхания, ясно видное в морозном воздухе. Этот легкий пар был, наверное, единственным признаком их человеческого происхождения, тоненькой ниточкой, что еще связывала их с нами и делала такими же, как мы – уязвимыми и бедными.

Тот, кем мы восхищались, пришел в деревню один, по Восточной дороге. Откуда он взялся? Кем был? Мы следовали за ним на почтительном расстоянии, опасаясь приближаться. Он вошел в первый, во второй, в третий дом и из каждого появлялся в сопровождении других ряженых, одного или двоих, неузнаваемо переодетых в старое исподнее поверх обычной одежды, в шляпах, нахлобученных задом наперед. Многие из них щеголяли в юбках. Но это наверняка были не женщины – они не посмели бы участвовать в таком действе. А про тех немногих, что дерзко нарушали этот запрет, кюре однажды сказал: дьявол подучил их надеть личину смеха, и она прилипнет к ним навечно. «А как же парни?» – спросила тогда Ромена. «О, эти… да им так и так безразлично, какие у них физиономии», – ответил кюре, пожав плечами.

Вскоре их набралось не меньше десятка. Они врывались в дома, обшаривали кухни, совали носы в кастрюли и, облапив девушку или женщину, заставляли ее вальсировать с ними. Людям такое не очень-то нравилось, но они терпели и не гнали ряженых, а иногда даже угощали их куском мяса или стаканом вина. Одна лишь тетушка Агата позволила себе осадить наглецов:

– А ну, прочь отсюда, дьявольские отродья!

Так, шествуя от дома к дому, мы добрались и до Барнабе. Теода сидела у очага. Она не успела даже крикнуть и защититься, как король масок поднял ее на руки и бросился бежать.

– Эй, Барнабе! У тебя жену украли! – заорали его сообщники, которые распахнули дверь и выстроились по обе ее стороны.

Теода укусила своего похитителя за плечо. Он не дрогнул, но она все-таки вырвалась и встала посреди двора; ни одна складка ее платья не смялась, не перекосилась.

Мой брат вышел на порог. Ряженый низко поклонился Теоде и произнес речь, составленную, как нам показалось, из весьма изысканных выражений:

– Сударыня, тот, кто явился с другого конца света, имеет несравненное счастье знать вас давно, гораздо дольше, нежели вы думаете. Ему ведомы ваши мысли и ваше настоящее, но он провидит и будущее.

Делая паузы, он резким движением встряхивал бубенцы у себя на ногах, заставляя их звенеть.

– Сударыня, – продолжал он, – мне известно, что ваше сердце благосклонно к тем, кто его заслуживает, а именно к хорошим сапожникам и скверным охотникам. Не имею чести быть ни тем, ни другим, но вы не можете…

Теода слушала с презрительной гримасой, нисколько не смущаясь.

– Сударыня, сокровище, которое я ценю превыше всего, вам хорошо знакомо. Ваше собственное я могу назвать, без всяких сомнений, наидрагоценнейшим из всех подобных; вы так любите блистать им при лунном свете, равно как и при солнечном…

Он злорадно хихикал, и его сотоварищи гоготали у него за спиной. На этот раз я поняла, что они хотят оскорбить Теоду при всем честном народе. Возможно ли это?

– Ваш супруг, коему я выражаю свое глубочайшее почтение… должен зорко охранять вышеозначенное сокровище, которым владеет, ибо само собой разумеется, что он владеет им, что он его хозяин, единственный и достойный обладатель.

Взрыв хохота, впрочем тут же смолкшего, заглушил его последние слова. На улице собрались любопытные соседи, привлеченные шумом и возможностью развлечься.

Барнабе только улыбался. Он переносил вторжение масок так же терпеливо, как вежливый хозяин принимает нахальных посетителей, не желая их обидеть. Мне стало до боли стыдно. Я смутно понимала, что речистый незнакомец ищет ссоры с моим братом, старается унизить его. Но тот по-прежнему слушал с улыбкой, как будто не подозревал ничего такого.

Теода медленно подошла к ряженому. И что-то прошептала ему на ухо. Те, кто стоял рядом, потом утверждали, что она сказала:

– А дай-ка я тебя поцелую.

После чего легким щелчком – мы с восторгом убедились, что ей хватило одного такого жеста, – скинула с него маску.

Под маской оказался Эрбер.

– Ну, теперь посмей сказать мне в лицо все, что хотел! – торжествующе крикнула она ему.

Эрбер не был готов к такой сцене. Несмотря на свое красноречие и любовь к витиеватым оборотам, он не нашелся, что ответить.

Первым его порывом было снова надеть маску, но теперь этот размалеванный кусочек картона выглядел в его руках таким нелепым и бесполезным, что вряд ли мог защитить своего владельца; спрятав под ним лицо, Эрбер лишь усугубил бы свое поражение. К тому же его все равно узнали. Соседи дивились: молодой человек из такой почтенной семьи, а вырядился Бог знает в кого! Подобные забавы годились только для распутников да гуляк, и насмешливое изумление окружающих существенно поколебало его самоуверенность.

– Что, Эрбер, славно тебя отделали? Досталось тебе сполна! – подзуживали его люди.

Эрбер поднял было руку, видимо, решив ответить насмешникам, но только и смог, что пожать плечами и пробормотать:

– Слепцы – они и есть слепцы.

Прозвучало это довольно жалко. Он тут же удалился, и его сообщники тоже нехотя покинули двор.

А мы с сестрами пошли за ними следом, приплясывая на ходу и радуясь благополучному исходу дела.