Текст книги "Таинственный Караваджо. Тайны, спрятанные в картинах мастера"

Автор книги: Константино д'Орацио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Луиджи Буфалини. Карта Рима 1551 год. Фрагмент района Сант-Агостино с указанием мест, которые посещал Караваджо в период с 1596 по 1605 год: 1 – Остерия делла Скрофа; 2 – мастерская Антиведуто Грамматика; 3 – мастерская Лоренцо Карли; 4 – переулок Стуфа ди Сант-Агостино; 5 – парикмахерская Пьетропаоло Пеллегрини; 6 – мастерская Бонифачо Синибальди; 7 – парикмахерская братьев Танкони; 8 – мастерская Костантино Спада; 9 – дворец кардинала дель Монте; 10 – переулок Сан-Биаджо (за пределами карты); 11 – церковь Сант-Агостино; 12 – церковь Сан-Луиджи-деи-Франчези; 13 – место, где впоследствии будет построен Палаццо Джустиниани.

Караваджо манит этот район потому, что в нем находятся мастерские художников и лавки ремесленников, сюда нередко захаживают представители знати и путешественники. Здесь находятся дворцы, принадлежащие наиболее влиятельным семьям, и церкви, притягивающие толпы верующих. Привлекает это место и куртизанок: они ловят клиентов между Пантеоном и Пьяцца Навона. Идеальное место для творческого дебюта в Риме.

Первая мастерская профессионального уровня, в которой работает Караваджо во время пребывания в Вечном городе, располагалась в ныне несуществующем переулке Стуфа ди Сант-Агостино, знаменитом благодаря находившемуся там общественному туалету, месту весьма популярному. На противоположной стороне виа делла Скрофа работает Антиведуто Грамматика, его мастерская выходит прямо на Остерию делла Скрофа. В районе Сан-Луиджи-деи-Франчези располагаются парикмахерские братьев Танкони и Пьетропаоло Пеллегрини, а также мастерская Бонифачо Синибальди, мужа Пруденции Бруни, у которой Караваджо будет снимать жилье в 1604 году в переулке Сан-Биаджо. Переулок находится в двухстах метрах от виа делла Скрофа, там же начинается Ортаччо – район проституток. На полпути расположена Остерия делла Лупа, а еще через пятьдесят метров – Остерия делла Торретта, прямо рядом с мастерской Кавалера д’Арпино.

Небольшой район, где все друг друга знают. Эти места и эти лица станут декорациями, на фоне которых будет развиваться блестящая карьера Караваджо.

Цыганка-соблазнительница

«Он увидел на улице цыганку и позвал ее с собой, – рассказывает Беллори, – отвел ее в гостиницу и попросил позировать ему. Изобразил он ее гадающей по руке – типичное занятие для женщин данной расы. А затем дорисовал молодого человека, который одной рукой держит шпагу, а другую, сняв перчатку, протягивает гадалке».

В искусстве конца XVI века эта тема была новой. Римляне ненавидели цыган, папы подвергали их гонениям, а бурлескные комедии делали предметом насмешек. Именно из комедий Караваджо черпал вдохновение для своей картины: молодая цыганка на самом деле не читает по руке юноши, а коварно гипнотизирует его взглядом и, воспользовавшись рассеянностью своей жертвы, завладевает кольцом; молодой человек же не замечает обмана – он не в силах сопротивляться ее экзотическому обаянию. В свойственной ему манере, Караваджо уделяет особое внимание деталям, которые позволяют увидеть изображаемую сцену по-новому.

Цыганка одета в традиционное для гадалки платье, с завязанной на плече красной мантией; на юноше коричневый камзол и элегантная шляпа с пером, на поясе висит шпага. Все это – признаки принадлежности персонажей к разным сословиям: она – из кочевников, которые с XV века скитаются по Европе, он – выходец из хорошей, традиционной семьи. В момент их встречи на улице на руках молодого человека надеты перчатки, гадалка вынуждает его снять одну, причем именно с той руки, на которой обручальное кольцо. Тот факт, что кольцо мы видим на безымянном пальце правой руки, а не левой, вероятно, связан с тем, что Меризи изображает сцену отраженной в зеркале. Ценное украшение Караваджо передает легким мазком золотисто-желтого цвета, который едва различим за сплетением пальцев персонажей. Очевидно, что для художника важно показать не столько ловкость рук мошенницы и факт воровства, так часто наблюдаемый им на улицах Рима, сколько искушение молодого человека, очарованного цыганкой. Супружеская неверность, готовность к измене заставляют юношу легко поддаться обману.

Поэт Гаспаре Муртола, посвятивший мадригал этому шедевру, задается вопросом: «Кто же здесь истинный соблазнитель – женщина-искусительница или художник, ее создавший?» Караваджо в мастерстве иллюзиониста не уступает своей героине. Он выстраивает самую настоящую театральную сцену, в которой действия персонажей условны и двусмысленны. Истина происходящего открывается лишь внимательному и вдумчивому зрителю. Художник, подобно фокуснику или театральному режиссеру, отводит каждому из актеров свою роль, выбирает костюмы и декорации, согласно задуманной им схеме.

Рождение шедевров

Качественный скачок в творчестве Меризи происходит в тот момент, когда он наконец может позволить себе оплачивать работу натурщиков; с этого момента появляются большие и сложные полотна, складывается творческий метод, который будет прослеживаться в дальнейшей карьере художника. Этот метод и по сей день остается тайной, картины Караваджо скрывают в себе столько загадочных деталей, что эксперты до сих пор не могут описать его творчество как очевидный и линейный процесс.

Как только в голове художника сформировался сюжет будущей картины, он пускается на поиски лиц, наиболее подходящих для того, чтобы оживить задуманную им сцену. Так, гадалка имеет экзотическую внешность, типичную для цыганок, если верить описаниям того времени. Юноша же своими чертами напоминает Вакха – возможно, натурщиком для этой картины также выступил Марио Миннити, художник сицилийского происхождения, друг Караваджо, который сыграет важную роль в его судьбе во время пребывания в Сиракузах.

Меризи нравится сочетать сквозные образы, переходящие от одного полотна к другому, и новые лица, источником для которых также является ближайшее окружение автора. В роли Мадонны ему позируют подруги-куртизанки, для изображения ангелов он выбирает своих непосредственных помощников, роль апостолов достается коллегам-художникам. Все они действуют согласно уготованной ипостаси, в соответствии с замыслом творца. В этом состоит специфика работ Караваджо: атмосфера его картин строится из молниеносных действий и взглядов, полосы света – это вспышки, которые длятся мгновения. При этом он не делает предварительных зарисовок, эскизов – во всяком случае, они не дошли до нас. Научный анализ полотен Меризи показал, что за фигурами не прослеживается никаких набросков. До сих пор остается неясным – как мог художник воспроизвести сцену, длящуюся секунды, не пользуясь при этом схемами и заготовками? Из документов мы знаем, что работа могла длиться часами, натурщики часто работали в несколько сеансов, приходили и уходили. Неужели Караваджо действительно обладал уникальной зрительной памятью?

Не так давно был проведен анализ произведений Меризи с использованием специальных световых приборов, в ходе которого выяснились интересные подробности относительно техники его работы. Под слоем краски обнаружились насечки, которые художник делал циркулем или обратной стороной кисти, готовя холст к дальнейшей обработке. Эти отметки помогают Караваджо запомнить поворот головы, черты лица, композиционное расположение фигур. Остается невыясненным критерий использования этих насечек – автор использует их не для всех фигур. Однако начиная с «Гадалки», их присутствие на холсте становится постоянным. Меризи рисует одного персонажа за другим, они часто дублируют, перекрывают друг друга в процессе построения композиции. Это объясняет, почему у обоих шулеров на одноименной картине мы наблюдаем черты одного натурщика (см. рис. 6).

Словно карнавальные маски

Двое молодых людей, сидящих за столом друг напротив друга, на самом деле – одно и то же лицо, однако при этом они демонстрируют разные характеры: один расслаблен и доверчив, другой же – напряжен и внимателен. Караваджо пришла в голову гениальная мысль – придать им одни и те же черты, как будто речь идет о двух ипостасях одной личности. Это не реальные люди, а аллегорические персонажи – «три фигуры, изображенные по пояс, занятые игрой в карты».

«Мы видим юношу-простака с картами в руках, – пишет Беллори, – голова его, написанная с натуры, выделяется на фоне темных одежд; напротив него вполоборота к зрителю изображен другой молодой человек, мошенник: одной рукой он опирается на игральный столик, другой же достает из-за пояса подложную карту. Сцену дополняет третий участник, который заглядывает в карты доверчивому юноше и делает тремя пальцами знаки своему сообщнику. Перекликается и цвет одежд сообщников – желтый в темную полоску, цвет плутовства. Микеланджело воспроизводит здесь цветовую манеру Джорджоне, с характерными темными тонами».

Как и в «Гадалке», одеяние персонажей несет смысловую нагрузку. Темное платье жертвы выдает в нем порядочного человека и контрастирует с шутовскими, как у Арлекина, пестрыми нарядами мошенников. Меризи обращается к традиции комедии дель арте, или комедии масок, играет с персонажами, создавая сцену в духе народных масок. Шулер-подсказчик предстает в виде типичной комической маски: его разорванные перчатки, обнажающие кончики пальцев – не признак бедности, а самое настоящее «орудие труда», позволяющее распознать отмеченные карты; его лицо – один из наиболее ярких примеров гротескных физиономий, созданных Караваджо, которая особенно нелепо смотрится на фоне ангельски-невинного выражения обманутого юноши.

Изображаемая история пока еще лишена темной и таинственной ауры, которая будет впоследствии сопровождать драматические сцены, создаваемые Меризи в соответствии со вкусами заказчиков. Художник относится к факту обмана с иронией, он не стремится обличить своих персонажей, посадить их на скамью подсудимых, не занимается морализаторством. Именно это спокойное, лениво-разочарованное видение ситуации и привлекает кардинала Франческо Мария дель Монте, который решил сделать картину частью своей коллекции, несмотря на то что автор ее в то время был еще малоизвестен и не имел титулов. «Живая игра на картине настолько увлекла кардинала дель Монте, – рассказывает Беллори, – что он не только приобрел полотно, но и отметил вниманием его автора, отведя ему почетное место в своем доме наряду со знатными вельможами». И Караваджо оправдал оказанное ему доверие.

Глава 4

Эксцентричный кардинал

Космополитичный город контрастов: нет лучшего определения для Рима эпохи Караваджо. Сердце христианского мира и наследник богатого языческого прошлого, место притяжения паломников, ищущих отпущения грехов, и наконец средоточие скандалов – по части коррупции и разврата Вечный город даст фору Содому и Гоморре. Приют бродяг и оборванцев и одновременно обиталище представителей знатных европейских династий, чье покровительство определяет судьбу талантливых художников и гениальных ученых. Рим – место, где в одночасье можно проделать путь от безвестности к славе, и столь же стремительно вновь кануть в Лету.

В этом неслыханном и необычайном многообразии задают тон прелаты Римской католической церкви. В то время как понтифики большую часть времени проводят в Апостольском дворце, их придворные определяют ритм повседневной жизни Вечного города, и в первую очередь речь идет, разумеется, о кардиналах. Хроники полны свидетельств об экстравагантном поведении и странных привычках обладателей пурпурной мантии. Днем они руководят религиозными церемониями, служат божественную литургию возле алтарей, носящих их имена; ночью же устраивают спектакли и приемы в роскошных дворцах, двери которых открыты лишь для избранных – высокопоставленных гостей и надежных друзей. Именно кардиналы собирают ценные коллекции живописи, выставляют шедевры в изысканных римских салонах. В конце XVI века картинные галереи превратились в элемент престижа, без них невозможно представить ни одну резиденцию. Художники и скульпторы со всей Европы стекаются в Рим, в надежде, что для них настанет минута славы.

Большинство кардиналов получает свой сан благодаря родственным связям или в силу политических причин, почти всегда этот процесс сопровождается передачей Курии солидных денежных сумм. Некоторые даже не проходят процедуру рукоположения в сан священника, а потому нередко случается, что представители церковной верхушки даже не могут служить мессу. Понтифики видят в кардиналах скорее мудрых управленцев, нежели церковных деятелей, они доверяют им контроль за государственными расходами и ведение внешней политики. Святость и моральный облик иерархов церкви отходят на второй план.

Один из наиболее влиятельных кардиналов, принимавший участие в судьбе Караваджо, Маттео Контарелли, оказывается замешан в одном из самых громких скандалов века. После его смерти папа Сикст V проводит судебное расследование, в ходе которого выяснилось, что почтенный обладатель пурпурной мантии приобрел одну из траурных капелл церкви Сан-Луиджи-деи-Франчези на средства, накопленные им в период управления папской Курией. Контарелли раздавал направо и налево льготы и церковные привилегии, разумеется, за большое вознаграждение, и накопил таким неблаговидным образом несметные богатства. Чтобы не допустить распространения слухов по всей Европе, Сикст V прекращает следствие и на корню пресекает какие бы то ни было дискуссии на эту тему. Папа Клемент VIII спустя тридцать лет найдет способ реализовать огромную сумму в 100 000 скудо и поставить точку в данном деле – деньги пойдут на украшение гробницы, и Караваджо примет в этом непосредственное участие. Между тем дело Контарелли – это лишь одна из многочисленных скандальных историй с участием кардиналов, которые сосредотачивают в своих руках почти неограниченную власть.

Сикст V выступает инициатором реформы по увеличению числа кардиналов с двадцати до семидесяти, по большей части они числятся послами Ватикана в разных европейских государствах. Те же, кому досталась привилегия работать в Риме, занимают ответственные посты в рамках раздутого чиновничьего аппарата, выросшего под сенью собора Св. Петра. В этот период в рамках папского правительства выделяются пятнадцать Конгрегаций, наиболее влиятельные из них – Конгрегация террора должностных лиц, которая принимает доносы и судебные иски подданных, Конгрегация книжного реестра, занимающаяся цензурой текстов и научных исследований, Конгрегация почтеннейшей фабрики св. Петра, контролирующая выполнение строительных работ в соборе, а также на крупнейших строительных площадках города. Во главе каждого из указанных министерств папа ставит преданных ему кардиналов, минимальный годовой доход каждого из них составляет 7000 скудо. Наибольшей властью облечены близкие родственники понтифика, среди которых особо выделяется так называемый кардинал-племянник, выполняющий функции государственного секретаря. В эпоху Караваджо на этом посту побывали Пьетро Альдобрандини в понтификат Клемента VIII (1592–1605) и затем Шипионе Боргезе, племянник Павла V (1605–1621).

Оба не раз выказывали художнику знаки почтения, в основном благодаря покровительству кардинала Франческо Мария Бурбон дель Монте, который был одним из самых богатых и влиятельных людей Рима. Если рядовой кардинал мог позволить себе содержать «семью» в шестьдесят шесть человек, то на содержании дель Монте более двухсот мужчин, женщин и животных. Начиная с 1597 года, он играет активную роль в судьбе Меризи, влияет на его творческие поиски, участвует в решении судебных тяжб. Сам художник не раз с гордостью заявлял при задержании, что состоит на службе у кардинала: подобная должность давала определенные привилегии, среди которых удобная постель, вкусная еда и своего рода иммунитет в отношении совершенных преступлений. Потому полицейским ничего не остается, кроме как отпустить задержанного, а судьям – освободить от процесса без наложения штрафных санкций.

Особые отношения

Взаимодействие Караваджо и дель Монте выходит далеко за рамки обычных профессиональных отношений между заказчиком и исполнителем. Таких примеров в истории искусства мы знаем немало. Это особого рода связь, которая подпитывается созвучием, общностью интересов двух героев своего времени, эпохи увлекательной и противоречивой. В этот период Рим становится местом встречи неординарных ученых, смелых интеллектуалов, которые вступают в конфликт с церковью, не готовой принять новые открытия. Это время, когда Галилео Галилей переворачивает представления о Вселенной (изобретение оптической камеры производит революцию в технике живописи), а Джордано Бруно приносит себя в жертву во имя разумного начала, опровергая своими теориями догматы церкви.

Меризи и дель Монте сошлись на почве тяги к эксперименту. Художник страстно жаждет славы, к ней он готов идти путем провокации, отказа от традиционных форм. Новаторство привлекает и кардинала: он выступает в роли мецената, покровительствует научным, музыкальным и эстетическим экспериментам, которые нередко выходят за рамки, установленные системой. Прелат окружает себя молодыми художниками, учеными и интеллектуалами, разделяет их интерес к музыке, живописи, политике, алхимии. Дель Монте не стремится поднять свой престиж, нанимая для работы лишь прославленных художников, как это делает Одоардо Фарнезе, приглашая Аннибале Карраччи – напротив, кардинал помогает молодым гениям стать известными. Караваджо своей головокружительной карьерой во многом обязан дель Монте.

Кардинал воспитывался при дворе делла Ровере в Урбино, его образцом подражания был Федерико да Монтефельтро, который еще двести лет назад создал модель ренессансной придворной культуры, ставшей почвой для инновационных экспериментов и творческих находок. Дель Монте видит в Меризи второго Пьеро делла Франческа. «Образованный, музыкальный, с хорошим чувством юмора, он принимает мир таким, каков он есть, живет с удовольствием и водит дружбу с умными людьми», – так описывают кардинала современники.

Дель Монте не только занимает ведущие позиции в Папской курии, но также является последователем кардинала Фердинандо де Медичи. Когда последний отказывается от пурпурной мантии, чтобы сделаться великим герцогом флорентийским, дель Монте становится его преемником. В его распоряжение поступает собственность Медичи в Риме: Палаццо Мадама на площади Навона, Палаццо Авогардо в Порто делла Рипетта (ныне несуществующем) и Вилла Медичи на холме Пинчо – все эти дворцы расположены на небольшом расстоянии друг от друга в районе Кампо Марцио. Дель Монте собирает коллекцию произведений искусства, среди которых как минимум восемь полотен кисти Караваджо; он устраивает встречи, концерты, представления, масштабам которых могут позавидовать европейские монархи. В довершение всего он покупает еще один «особнячок», расположенный в самой высокой точке исторического центра Рима, на вершине Муро Торто, вблизи Порта Пинчана: это место станет настоящей лабораторией, где будут проводиться передовые алхимические и астрономические эксперименты. Именно здесь Караваджо создаст один из самых удивительных своих шедевров.

Неожиданная провокация

В 1596 году Франческо Мария дель Монте приобретает небольшую виллу в двух шагах от парка Боргезе. В те годы тут велось интенсивное строительство: совсем недавно папа Сикст V завершил возведение акведука Акуа Феличе и тем самым создал предпосылки для заселения этого района города. Спокойствие и уединение – эти два условия, необходимые кардиналу для проведения экспериментов, здесь соблюдаются идеально. Стоя на балконе особняка, можно наблюдать луну и звезды при помощи телескопа, подаренного ему братом, известным математиком; или же обсуждать с экспертами еретическое учение Галилея, не имея, правда, при этом возможности защитить ученого публично. Сад украшают растения и барочные фонтаны-шутихи, опробовать которые могут лишь избранные гости этого чудесного уголка. Но самое любопытное происходит за закрытыми дверьми, в самом дворце.

Дель Монте – страстный поклонник алхимии. Он упражняется в медицине, занимается приготовлением целебных мазей и напитков, которые затем отправляет Фердинандо де Медичи во Флоренцию. 10 августа 1607 года он в письме благодарит своего покровителя за то, что тот прислал ему редкий и ценный ингредиент, квинтэссенцию: «Я с великим удовольствием отправляю вам средство от остеохондроза, болей в боках, спине и суставах, но мне не хватает снадобья, которое позволило бы вернуться на сорок лет назад… И за этот рецепт я готов отдать все прочие». Намек на эликсир молодости – это серьезное заявление, для любого алхимика главная цель – открыть философский камень. Этот мифический элемент, результат соединения четырех стихий с идеальными субстанциями, имеет свойство предотвращать разрушение материи, останавливать старение человеческого тела и превращать любой простой металл в золото. Но главное – философский камень дарует его обладателю высшее знание.

Именно этой цели стремятся достичь дель Монте и его сподвижники: утолить жажду знаний и найти объяснения загадкам, которые таит в себе мир природы. Их подход к науке не лишен противоречий. С одной стороны, кардинал свято верит в традиционную медицину, основанную на магии и суевериях. С другой стороны, он – активный последователь Парацельса – ученого, который произвел революцию в методах лечения, поставив во главу угла наблюдение и эксперимент с использованием точных инструментов. Кардинал настолько увлечен этими новыми теориями, что не отказывается от них даже тогда, когда в 1599 году труды Парацельса попадают в список книг, запрещенных цензурой, как еретические и филопротестантские.

Не меньший интерес представляют для дель Монте труды Галилея, ученого прогрессивных взглядов, который вынужден впоследствии отказаться от своих идей как от еретических. Кардинал наблюдает в телескоп за движением звезд и процессом вращения Луны вокруг Земли, не гнушается он и изучением влияния знаков зодиака на человеческую судьбу. Так наука вступает в причудливую взаимосвязь с суевериями. На первом этаже виллы в Порта Пинчана расположен перегонный аппарат – это не лаборатория, а, скорее, небольшая кладовая, где в стеклянных колбах различные снадобья. И до сих пор сохранились вмурованные в стену шкафчики, предназначенные кардиналом для хранения разных субстанций. Это своего рода страна чудес, дверь в которую открыта не каждому. Декор помещения он поручает своему любимому художнику – Караваджо. Задача была следующая: воплотить в интерьере тему алхимии, украсив потолок аллегорией четырех стихий – Земли, Воздуха, Огня и Воды (см. рис. 8). Меризи по-своему развивает указанную ему тему: он обращается к наследию античности, интерпретируя его творчески и добавляя совершенно неожиданную ноту иронии.

На небольшом своде Караваджо изображает могучие тела античных богов, управляющих тремя стихиями: Плутон – Землей, Нептун – Водой, Юпитер – Огнем. Каждого из богов сопровождает характерное для него животное: Юпитер летит верхом на орле и метает молнии, Нептун хватается за коня с перепончатыми лапами, Плутон держит за поводок Цербера, трехглавого пса, сторожащего ворота ада. «Караваджо неоднократно критиковали за отсутствие перспективы и планов изображения, в данном случае он располагает фигуры снизу вверх, опровергая все существующие каноны». Беллори уловил важную особенность: художник создает головокружительную перспективу, не вписывая ее ни в какую архитектурную структуру. Меризи не считает важным помещать свои фигуры в геометрическую «рамку» – прием, которым часто пользуются его современники. Он пишет маслом по стене, его боги словно зависают в воздухе.

При этом биограф Караваджо упускает из виду одну интересную деталь: если присмотреться, лица и фигуры Юпитера, Плутона и Нептуна похожи друг на друга – художник использует одного натурщика. И это не какой-то случайный человек: в данном случае он выбирает в качестве модели самого себя. Дель Монте получает три автопортрета Караваджо, в которых каждая часть тела прописана с особым вниманием, в особенности гениталии, которые отлично просматриваются в созданной перспективе снизу вверх. Кто-то даже предположил, что Меризи рисует их с натуры, установив зеркало под строительными лесами, стоя на которых он расписывал своды. Весьма вероятно, что принимала участие в создании росписи собака художника по имени Корнаккьо, имевшая, по свидетельствам современников, черно-белый окрас: Цербер с тремя головами – одна рычит, другая лает, третья молчит – определенно имеет сходство с реальным прототипом. Караваджо забавляется, претворяя в жизнь свои открытия, особенно тонко он решил вопрос изображения воздуха. Юпитер касается пальцами тверди, приводя ее в движение. Вселенная представляет собой прозрачную сферу, в центре которой расположена Земля, а вокруг вращается огромное белое светило. Хорошо различимы созвездия, среди которых распознаются знаки зодиака: Рыбы, Овен, Телец и Близнецы. Это дань увлечению заказчика астрономией и одновременно отсылка к дискуссиями вокруг теории Галилея, в которых принимали участие все уважающие себя представители интеллектуальной элиты Рима.

Ни в одном другом дворце мы не найдем подобного изображения – столь же ироничного, откровенного и экстравагантного. Это одна из жемчужин в коллекции дель Монте наряду с театральными пьесами, музыкальными произведениями и модными предметами мебели.

При дворе кардинала

Кардинал был идеальным придворным вельможей – в Урбино он отлично усвоил знаменитое пособие Бальдассара Кастильоне, посвященное придворной культуре. Дель Монте проявляет интерес к разным искусствам, находя в них личное удовольствие. Он не только устраивает алхимические эксперименты и наблюдает в телескоп светила, но и сочиняет и ставит на сцене забавные комедии, затевает беседы с теологами и моралистами относительно последних новинок в области догматических теорий, поет и играет на испанской гитаре. Музыка – это вторая его страсть после химии. В сущности астрономия и алхимия не так уж далеки от музыки. В ту эпоху существовало убеждение, что движение светил производит небесные звуки, и что музыкальные гармонии соответствуют пропорциям звезд и планет.

В 1594 году дель Монте был поставлен папой Климентом VIII во главе Конгрегации по реформе песнопений – нового министерства, перед которым стояла задача реформировать григорианское пение. Это гораздо более важная задача, чем может показаться на первый взгляд: реформа повлечет за собой изменения в литургии, утвержденные впоследствии на Тридентском церковном соборе. Церковь делает ставку на упрощение церковной службы, дабы способствовать большему вовлечению в действо верующих, в том числе представителей простого народа. Особое внимание в структуре мессы уделяется музыкальным интермеццо. Полифоническое пение, служившее основой церковных церемоний в течение веков, постепенно уходит в прошлое: сочетание голосов сходящихся, расходящихся, перекрывающих друг друга, образует красивейшие гармонии, однако при этом текст песнопений оказывается плохо различим и малопонятен. Прихожане воспринимают гармонию звуков, однако смысл не доходит до их сердец. Поэтому кардиналы чувствуют необходимость в переходе к монодии, к простым музыкальным отрывкам, в которых доминирует один голос, произносящий священные тексты, положенные на легко запоминающуюся мелодию. Кроме того, считалось, что этот стиль пения наиболее близок к пению древних греков.

По сути, указанная реформа должна была вернуть церковную музыку к основам гармонии. Во всяком случае так считали композиторы из окружения кардинала дель Монте – в первую очередь Эмилио де Кавальери, основатель кружка Камерата Фьорентина, который активно работает над восстановлением древней монодии. Де Кавальери посещает Палаццо Мадама в годы пребывания там Караваджо. Одновременно с ним во дворце находится Пьетро Монтойа, знаменитый кастрат испанского происхождения, сопранист, который ублажает слух гостей кардинала дель Монте своим сладостным голосом. Скорее всего, именно он выступает в качестве прототипа для одной из наиболее известных картин Меризи данного периода. Уже одно название этого произведения – «Музыканты» (см. рис. 7) – говорит о влиянии на художника музыкального сообщества, действующего при дворе кардинала. Полотно представляет собой настоящую головоломку: в маленьком, тесном пространстве, где невозможно вытянуться в полный рост, трое юношей готовятся к музыкальному концерту. Один настраивает лютню, напевая при этом что-то себе под нос, за его спиной второй юноша только что прекратил трубить в рог, будто его перебили зрители, рассматривающие картину, – оба глядят прямо перед собой, так же, как герои картин «Вакх» и «Больной Вакх». Третий юноша изображен спиной, он внимательно читает партитуру, лежащую у него на коленях, в которой с трудом различимы очертания нот. Картина выглядит настолько оригинальной, что биограф Караваджо Джулио Манчини был готов на все, лишь бы получить ее репродукцию – он тайком подослал художника-копииста во дворец кардинала, разумеется, пообещав щедрое вознаграждение впустившему его мажордому. Он также просит брата прислать ему в Сиену партитуру изображенной на картине мелодии – в те времена она была еще читаема. С чем же связан такой ажиотаж вокруг этого произведения?

На первый взгляд изображаемая сцена имитирует венецианские концерты, копии которых Караваджо не раз созерцал в мастерской своего миланского учителя Симоне Петерцано. Подобные концерты были любимым развлечением знати, изысканных придворных дам и кавалеров; это один из излюбленных сюжетов Тициана, Джорджоне и Веронезе: молодые девушки, влекомые чудесной мелодией, попадают под очарование умелых музыкантов, играющих концерт в ложах и богатых салонах. Однако опять же, если присмотреться, картина Караваджо полна странностей. Во-первых, мы не видим на юношах традиционных дорогих и элегантных одежд, пригодных для любовных свиданий, – их худощавые и чувственные тела укутаны в тунику белого, красного и зеленого цветов, которая обнажает изящные шеи и точеные бедра. Центральный персонаж демонстрирует томный румянец и горящие глаза, герой на заднем плане – роскошные кудри и чувственные, соблазнительные губы. Очевидно, что Караваджо старался придать им женственный, похотливый вид. Это не просто музыканты, а актеры, одетые в древнегреческие костюмы, готовые к выходу на сцену, чтобы сыграть концерт в античном стиле. Художник «поймал» их в момент финальной репетиции, в тесной гримерке, которую дель Монте организовал для них в своем дворце. Скорее всего Караваджо не раз приходилось наблюдать эту сцену воочию.