Текст книги "Водяной 4 (СИ)"

Автор книги: Константин Паули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Да, знаю. Но не совсем понимаю, что Вы имеете в виду?

– А то, что продать твоему инвестору или Котлярову эту заброшку я не в состоянии. Законодательство, знаешь ли… Мне надо под это дело тендер проводить, документацию делать, всё такое… Это само по себе на полгода дел. И потом, вдруг кто-то посторонний купит? Что тогда делать? Я сейчас даже не говорю про вопросы, которые мне зададут, начиная с «А зачем тебе, Паша, продавать казённое общежитие? А сколько ты за это взял себе на карман?». А я не хочу таких вопросов, Вадим. Я, может быть, в этом кресле сижу, а не тапочки шью под Воркутой, потому что избегаю ситуаций, когда такие вопросы задаются. Меньше заработал, зато крепче сплю.

– Ну… Я не думаю, что общежитие надо продавать.

– А что ты думаешь?

– Есть же государственно-частное партнёрство. Завод сделает ремонт, посадит коменданта, а вместо оплаты за съём комнат рабочими будет взаимозачёт суммы расходов на ремонт. То есть, общежитие останется в собственности посёлка, но там будут жить работники завода, пока своим имуществом не обрастут. Я, простите, сумбурно объясняю.

– Да, сумбурно. Но ничего, суть я ухватил.

Павел Семёнович замолчал, уставился в потолок и задумался, скрестив руки, как поселковый Будда.

У него сделалось выражение как у человека, который научился заранее видеть проблемы и красиво их решать.

– Нужна смета, – сказал он наконец.

– Не понял. Какая смета? – спросил я.

– Ну, как какая? Такая, которую главе района не стыдно показать и на экспертизу сдать без выявления в ней туфты и приписок. Оно же как… Я возьму смету и пойду к начальству, расскажу эту всю идею…

– Которую Вы выдадите за свою? – предположил я.

– Это политический манёвр. Так вот, он меня и спросит, во-первых, за чей счёт этот банкет…

– Помню-помню, в бюджете лишних «денег нет, но вы держитесь!».

– Молодец, начал понимать, как всё устроено. И во-вторых, о каких суммах идёт речь. А дальше уже более мелкие условия, которые мы утрясём. Без его согласия и проверки районными юристами я ничего не подпишу, само собой. Но идея твоя мне нравится. Наша. Наша идея.

– Идея наша, а эту смету «родить» надо мне?

– А как ты хотел? Конечно, – Павел Семенович встал, прошёлся к окну, посмотрел на посёлок, потом перевёл взгляд на пластиковую ёлочку. В его глазах читалось, что он, как глава администрации, хочет праздничную поселковую ёлку и за окном.

Больше того, ёлка за окном была, она нахально росла посреди пустыря, и я подозревал, что её никто не сажал, она выросла сама.

Сама выросла, но для украшения нужны были человеческие силы и, собственно, украшения.

А финансов на это у Павла Семёновича явно не было.

Я заметил, что в какой-то момент он начал смотреть не на посёлок, а на своё отражение в стекле. И в этом отражении возникла лёгкая грусть.

– В общем, я подумаю, где взять эту смету, – нарушил тишину я. – А посмотреть, изучить общежитие можно?

– Да, конечно, иди, смотри, Котлярова бери, осмечивайте работы, материалы. А потом пусть Котляров напишет мне письмо. Так мол и так, давайте задействуем общежитие. Инициатива должна исходить от него. Больше скажу, он должен прийти сюда сам, а не гонцов посылать вроде тебя.

– Он опасается, что Вы попросите спонсорскую помощь в бюджет посёлка, – сказал я.

Павел Семёнович развернулся, и в его глазах вспыхнула озорная искра, которая тут же сменилась недовольством, так что я понял – я лезу не в своё дело.

– Знаешь, Вадим, ты не учи меня мою работу делать, – отчеканил он с холодом в голосе. – Конечно, попрошу. Но не деньгами. Направлять деньги в бюджет и использовать оттуда крайне сложно. Попрошу услугой, чем-то полезным. Помочь там, тут… Ты так внезапно появился со своей инициативой, что я сразу не могу придумать, чего попросить. Не ёлку же у него просить?

Я подумал о посёлке. Для запуска радости в посёлке я намечал ДК и детскую площадку. Дети умеют радоваться просто так, потому что вдоволь побегали и поиграли. А сейчас те немногие дети, которые есть, бегают между домами, потому что им больше негде.

– А если детскую площадку? – предложил я. – Где бы Вы в посёлке построили детскую площадку?

Павел Семёнович усмехнулся:

– Тут, конечно, на пустыре между почтой и администрацией. Здесь ей самое место. Любишь, когда дети под окнами орут?

– Э-э-э-э-э-э. Не знаю.

– А я люблю, Вадим. До уровня культурного развития, когда ты радуешься тому, что дети орут как паровой гудок – надо дорасти. Я вот, например, жду внуков, я был бы рад даже чужим детским крикам, жаль, что у меня…

Он не закончил. Сбился с мысли или не хотел делиться. У каждого есть что-то личное, что он не спешит раскрывать.

Я решил нарушить тишину:

– А Вы ключи дадите, Павел Семёнович, от общежития или как было в ситуации с ДК, ломать?

– Вам, молодёжи, лишь бы ломать. Дам, конечно. Пойдём. Если бы всё было так просто, как с ключами. Вот, например, сады. Помнишь Юрия Власовича?

– Помню, – осторожно ответил я, потому что знал несколько больше, чем мой собеседник.

– Пропал, представляешь? Не знаю куда он мог деться. Всё ходил, ходил…

Глава администрации повёл меня в архив, нажал на какие-то кнопки на панели, снял его с сигнализации, завёл в тёмное помещение, где из какого-то стола извлёк коробок с надписью «СКБ».

– Что я говорил? – посмотрел на меня Павел Семёнович. – А! Да. Юрий. Пропал он. Я уже и с бывшим главой совхоза поговорил, он готов сады отдать, а теперь их некому сосватать. Некому, понимаешь? Куда ты руки тянешь за ключами? Пойдём, в журнале распишешься, что взял их, а то я потом забуду, и всё, с концами. Короче, беда у нас с садами, заниматься ими некому. Здесь же неважно, кто собственник, какая вывеска, название, важно, чтобы сады плодоносили, а людям была работа.

* * *

Я вышел из администрации, позвякивая связкой в кармане, и пошёл по улице. Солнце светило как-то нехотя, будто берегло силы для весны.

Я думал про сады. Сады – это же тоже скопление деревьев, то есть суррогат леса. Да? Или нет? Удовлетворит моего старого ворчливого приятеля Лешего сад в качестве аналога леса? Насколько это вообще адекватная идея? Леший – он же хозяин леса, корней, грибниц, волчьих троп. А сад – это слишком человечно. Слишком аккуратно. Слишком… договорное.

Сады – это что-то среднее между человеческим миром и лесом. Сад словно мост между дикостью леса и упорядоченностью человеческого мира. Это природа, подчинённая разуму, творческая смесь стихий и контроля. Лес же воплощает первозданный хаос, незримый союз крон и неба, где царит свобода и никто ни перед кем не отчитывается, никто ни у кого не спрашивает разрешения. А сад?

– Вадим!

Я обернулся.

Глава 6
Колдухинский маяк

Это была Василиса.

Она подошла ко мне легко и уверенно. У неё была такая манера двигаться, как будто она всегда знает, куда идёт и никогда не сомневается в своих действиях.

Коса перекинута через плечо, глаза прищурены от выглянувшего между лёгкими зимними облачками солнца. В руках папка, какие-то рабочие документы.

– Привет, – сказал я. – В опорник идёшь?

– Да, но увидела тебя, решила поболтать.

Она остановилась рядом, переложила папку с бумагами из одной руки в другую, поправила причёску.

– Я утром полистала свои письменные источники, – сказала она без предисловий. – Про Калинов мост. В общем, кроме запаха и температуры моста, нужны особые стабилизирующие заклинания для пребывания на границе миров без ущерба душам, но это я беру на себя.

– Хорошо, – я кивнул.

– Больше ничего смертельного на горизонте не маячит, – сказала она. – Конечно, есть вероятность натолкнуться на какого-нибудь монстра, это уж как повезёт. Магия – моё дело, значит, твоё – обеспечить защиту от смрада и жара моста. Думаю, тут подойдут обычные человеческие средства.

– Понимаю, – сказал я спокойно. – Придумаю, куплю, добуду. Буду держать тебя в курсе, чтобы мы могли запланировать этот «рейд» на границу миров. В твоих умных книгах не написано, где «физически» будет расположено место «перехода»?

– Привязки к реке или конкретному месту нет, – ответила она. – Однако, само собой, это будет не особенно далеко от Мегалита. Думаю, мы можем использовать любой берег озера или реки в радиусе пары километров.

В этот момент у меня зазвонил телефон. На экране высветилось «Босс Мария Антоновна».

– Алло? – я немедленно ответил. Негоже не брать трубку от начальника, который позволяет тебе отсутствовать на рабочем месте большую часть времени.

– Вадим! – её голос был, как всегда, торжественно-взволнованным. – Есть! Я же говорила, что от меня не спрятаться! В общем, мы вычислили того юношу, что на четырёх конечностях ходит. Оказывается, его привезли из города к бабке Агафье. На лечение. Наверняка она его заговаривать будет.

– Спасибо, Мария Антоновна, – сказал я. – Буду знать.

Я слушал, молчал, переводил взгляд с телефона на Василису. Она ловила каждое слово.

– Ну, вот! – торжествующе отреагировала баба Маша. – Ты, если что-то новое про него услышишь или увидишь, сообщи. Понял?

– Понял! – пообещал я и завершил вызов.

Василиса подняла бровь.

– Итак, выражаясь языком детективов, след тянется к нашей деревенской знахарке Агафье, – сказал я задумчиво. – У меня для неё как раз есть квитанция на газ. Поеду, пообщаюсь.

Василиса усмехнулась:

– У тебя для всех что-то есть, Вадим. Ты как дедушка Мороз, только работаешь круглый год и подарки у тебя не всегда радостные.

– Я ещё и отдаю их не всем, а как учил почтальон Печкин. Только тем, у кого доку́менты есть.

Я сделал паузу и с нажимом продолжил:

– Есть у вас доку́менты? Или усы, лапы, хвост – вот и все ваши доку́менты?

Василиса фыркнула.

– Вот ты шутить, а повсеместно вводят идентификацию по биометрике. Можно сказать, что кот Матроскин зрел в будущее. Скоро документы вообще будут не нужны. Отпечатки пальцев, лицо, сетчатка глаза. Всё.

– Ну, да, – согласился я. – Но что-то мне подсказывает, что если люди научились подделывать документы, то они научатся подделывать и это. Голос уже подделывают так, что не отличишь. Причём, заметь, люди это делают без всякой магии.

Она безрадостно улыбнулась:

– Это правда. Ну ладно, пойду я, а ты иди на разведку к бабке Агафье, проверь, что там за зверь в человечьем обличии, псих, модник или, может быть, новый двоедушник, собрат твоему Руслану, – сказала она.

Она махнула рукой и пошла к опорнику. Я смотрел ей вслед несколько секунд.

Сад, лес, барсуковая биометрия. Странный мир, к которому надо всё время адаптироваться.

* * *

Бабка Агафья жила на окраине посёлка и считалась местной.

Дядя Толя когда-то рассказывал мне, за рюмкой коньяка, которую я ему наливал, если он приходил ко мне в гости, про Агафью.

Надо сказать, что с момента начала его творческой карьеры он заходил всё реже.

Так вот, он говорил, что Агафья вовсе не местная, хотя со своими странностями вписалась в Колдухин очень быстро.

Есть такие люди, приехали и через пару недель их все воспринимают, как неотъемлемую часть общины, пейзажа и местной истории. А кто-то живёт в этом месте уже два десятилетия и до сих пор считается «понаехавшим». Черта оседлости – штука тонкая.

Так вот, Агафья, по словам дядя Толи, приехала в посёлок в конце девяностых откуда-то из Североморска, где работала в ведомственном госпитале для подводников. Какая-то тёмная история у неё произошла – то ли с начальством поцапалась, то ли вылечила не того, кого надо. Однако свою медицинскую карьеру она свернула резко и с хрустом, как газету, и выбросила в мусорное ведро. Про своё прошлое Агафья не рассказывала, несла его тайны как крест.

– Она не из наших, – говорил дядя Толя, задумчиво прищуриваясь. – Однако и чужой её никто не назовёт. Как объяснить… она вроде бы сама по себе, живёт отдельно от всех, но народ почему-то чувствует родство с ней. Непростая личность, конечно, и многих пугает, да и характер у неё жёсткий, непростой. Но искренняя и людям помогает.

Тут он был прав. Бабка Агафья меньше всего походила на добренькую деревенскую бабушку с пирожками и кабачками. Она была сухая, как палка, выброшенная на берег своего Баренцева моря после сезона штормов. Ничего деревенского во внешности. Аристократический вид, седое каре, стриженное с хирургической точностью. Тёмно-карие глаза, которые смотрели сквозь тебя, как будто ты был прозрачен. И одна глубокая горизонтальная морщина на лбу – ни тени улыбки, ни намёка на тепло.

И при этом все её знали, побаивались и уважали.

Я тоже с ней общался и чувствовал в ней что-то вроде природного магического дара, некую внутреннюю силу.

Бабка Агафья была далека от магии в том смысле, в каком я её понимал. Агафья не верила в большинство экстрасенсов и ведьм. Считала их мошенниками и плутами, и в этом она была не так уж неправа. Она верила в медицину, которую дополняла народными средствами, травничеством и гипнозом. И лишь отчасти допускала, что существует биоэнергетика – как неизученная часть физики.

Свои мысли она держала при себе, как драгоценности в сейфе, и догадаться до того, что в её голове, можно только косвенно.

В последнее время вокруг неё регулярно вертелся Платон Аркадьевич, профессор-библиотекарь, которого я вытащил из развалин секты «Новая Эпоха Космоса».

Старый учёный на серьёзных щах подозревал, что Агафья – настоящая колдунья, а её знахарство только прикрытие, ширма.

Он ходил за ней неотступно, изобретая разнообразные предлоги, занося какие-то записи в потрёпанный блокнот. Порой мне казалось, будто он трудится над научным трактатом о ней, либо тщетно стремится постичь её загадку.

Только одно я знал наверняка – бабка Агафья была настоящим психологом. Без магических навыков она видела людей насквозь, давала советы или говорила неприятные вещи, но всегда попадала в цель.

При этом место, где жила Агафья, было ещё более странным, чем она сама.

Маяк.

Настоящий маяк, не стилизованный под что-то милое и декоративное, а натуральный советский маяк, построенный по типовому проекту. Небольшой, но настоящий. Маяк был штукой неестественной для Колдухинских полей.

Он стоял даже не на берегу озера Камколь – хотя озеро было видно сверху, если подняться на смотровую площадку. Просто высился посреди полей, белый и одинокий, как памятник сюрреализму.

По словам дяди Толи, маяк построил в глубоко советские годы какой-то местный чудик. Неизвестно, чем он руководствовался, но умер ещё в восьмидесятые, и после его смерти маяк стоял необитаемым, желающих жить в таком странном месте не нашлось.

А вот когда Агафья появилась здесь и увидела его, то купила, даже не заходя внутрь. Маяк был необычным, она тоже, так что глупым это никому не показалось.

Я постучал в дверь. Она открылась почти сразу, как будто Агафья ждала меня.

– Вадим, – сказала она. Ни «здравствуйте», ни «добрый день». – С чем пришёл?

– Квитанция за газ, – сказал я, протягивая конверт.

Она взяла его, не глядя, и кивнула в глубину своего дома-маяка:

– Заходи.

Я вошёл.

Маяк в качестве дома – странное сооружение. Несколько комнат вокруг сужающейся кверху башни. Узкая винтовая лестница вела к смотровой площадке. Внизу – небольшая гостиная, кухня и спальня. Всё было чисто и аккуратно, как в госпитале. Ощущение усиливало то, что внутри пахло не только травами, но и хлоркой.

Когда я вошёл в большую кухню, то обнаружил, что на диванчике, свернувшись калачиком, лежал парень, и это был, без сомнений, тот же человек, что встретился мне и Руслану в полях.

Парень был одет в лёгкий комбинезон, руки защищали грубые кожаные перчатки с обрезанными пальцами. Его дыхание было глубоким и спокойным. Дома он вёл себя тихо и мирно, дремля подобно коту, греющемуся на солнышке. Лениво приоткрыл глаза, смазав взглядом, вновь задремал.

Однако Мегалит позволял мне видеть то, что скрыто. И я понимал, что этот парень – не обычный. Он не был двоедушником, это точно. Но и человеком в обычном смысле этого слова его тоже нельзя было назвать.

Внутри него было что-то… сломанное. Как будто его душа была закручена винтом и покрыта неестественной оболочкой или загрязнением.

Агафья стала рядом со мной, посмотрела на него и покачала головой.

– Родители привезли его на джипе, – сказала она. – Передали мне, сказали: «На Вас вся надежда». Вот так. Вот я и пытаюсь. К сожалению, он как закрытая шкатулка без замочной скважины. Не подступиться, не поговорить, не распутать.

Я молчал. Не знал, что сказать.

– А где они сами? – спросил я наконец. – Родители, я имею в виду.

– Приезжают каждые выходные, – ответила Агафья. – Привозят продукты, деньги оставляют. Мать иногда бывает чаще, одна. Плачет, молчит, уезжает.

Она замолчала, глядя на парня.

– Вот ведь странность, – продолжила она. – Я его травками отпаиваю. Зверобой, можжевельник, плакун-трава. Стандартный набор против проклятий и наговоров. Ему легче становится. Звериное из него уходит. Пытается говорить, телевизор смотрит, улыбается, даже книгу брал почитать.

– Но это проходит? – предположил я.

– Да. Через несколько часов неизменно возвращается в своё искажённое состояние. Опять прыгает как зверь, рычит и человеческую речь не понимает. Как будто кто-то невидимый тянет его назад.

Я посмотрел на парня.

– А может, его ещё кому-то показать? – осторожно предложил я.

Агафья усмехнулась.

– Кому? «Психиатры его лечили», – сказала она. – Базовый метод простой: галоперидол и смирительная рубашка. И это им ещё запретили делать лоботомию, а то бы они ему дырку в мозгу в черепной коробке просверлили, и всё. Ходил бы потом и улыбался. Идеальный пациент.

Она посмотрела на меня.

– Ты ведь осознаёшь, – мягко произнесла баба Агафья, глядя внимательно, – что, объявив его сумасшедшим, мы автоматически ставим на нём печать вечного изгоя, освобождая себя от ответственности. Легче простого принять диагноз, смирившись с неизбежностью. Но подозреваю, что случай сложнее, возможно, речь идёт о наваждении, вызванном проклятьем. А с этим-то и можно справиться. Наверное.

Я вздохнул. То, что подсказывал мне мегалит, совпадало с её ощущением. Парень стал жертвой чего-то, что выходило за рамки простой медицины.

– А помощи не хотите попросить в этой… биоэнергетике? – сказал я.

Агафья прищурилась:

– У кого же, не постесняюсь спросить? Знаешь где-то в регионе кого-то сильного или сведущего?

– Василиса, – сказал я, честно глядя Агафье в глаза. – Вы не знали, она же потомственная знахарка? Ей от бабушки передался дар, но она его игнорирует. Но когда у Светланы Изольдовны голова болит или спина, Василиса руками водит и лечит.

Бабка Агафья смотрела на меня с величайшим сомнением. Было видно, она не верит, что современных полицейских комплектуют экстрасенсорным даром.

– А давайте я её привезу? – я старался говорить спокойно, хотя понимал, что занимаюсь лютейшим лоббированием Василисы. – Прямо сейчас?

Она прищурилась. Маловероятно чтобы эта идея казалась ей здравой, и всё же люди часто позволяют себе плыть по течению.

– Вадим, давай так, – её голос был твёрдым, спокойным и уверенным. – Я в этом доме старшая. Если она не будет творить ерунду, то привози. Но если девка мне хамить станет, я её выгоню. Её и тебя следом. Я понятно объясняю?

– Понятно, – сказал я с облегчением.

Выйдя на крыльцо дома-маяка, я набрал номер Василисы. После пятого гудка она взяла трубку, хотя у меня успело зародиться подозрение, что дозвониться не удастся.

Прямо за дверью была бабка Агафья и беззастенчиво подслушивала. Тот факт, что кто-то неподалёку «греет уши» здорово влияет на разговор.

– Привет, это я, – негромко, но отчётливо сказал я. – Нужна помощь. Отпросись на полчаса, надо одного человека у Агафьи Петровны посмотреть.

Молчание. Василиса не знала, что меня подслушивают, и не могла понять, почему я так странно выражаюсь. И всё же она была человеком решительным.

– Понятно, – наконец сказала она. – Приезжай.

Я привёз Василису минут через двадцать. За это время в доме бабки Агафьи что-то поменялось. Воздух как будто стал гуще, словно насытился чужим страхом. Квадробер начал вести себя агрессивно. Он проснулся и бродил по комнате, движения были резкими, дёрганными, во всём его естестве сквозило нездоровое возбуждение и зарождающаяся агрессия.

Бабка Агафья хотя и впустила нас, однако, глядя на резко изменившееся поведение подопечного, отступила к порогу.

– Я передумала, – сказала она. – Он разозлился из-за чужаков. Уходите!

Но Василиса просто вошла, посмотрела на парня, на бабку, потом на меня. И щёлкнула пальцами.

Фирменная магия Василисы. Щелчок прозвучал резко, как раскат грома в тишине. Для меня до сих пор загадка, щелчок не действует на меня, потому что я сильный двоедушник или потому что Василиса меня жалеет?

Квадробер застыл на полушаге, рука поднята, рот открыт в рычании. Бабка Агафья замерла, глаза широко открыты. Время для них просто остановилось. Не для меня и Василисы.

– Так, – сказала Василиса, и в её голосе была деловая суровость хирурга перед операцией. – Давай по порядку.

Она подошла к парню, обошла вокруг, словно изучая экспонат музея мадам Тюссо. Склонила голову набок, и я увидел, как в её глазах вспыхнули яркие угловатые узоры.

– Ну, что сказать, Вадим, – произнесла она, – Он действительно под заклятьем. Только под каким-то кривым. Проклятье наложено, однако предназначалось оно вовсе не ему.

Я удивился.

– Это что ещё за проклятие Шрёдингера? Проклят, но не проклят? – я не удержался от иронии. – Поясни.

Василиса выпрямилась, обернулась ко мне. На её лице было такое выражение, что она сейчас объяснит что-то сложное не только для меня, но даже и для неё.

– Слушай, ну, проклятие – это смесь энергии и информационной составляющей. Такое бывает, когда прокляли, скажем, родителей, но проклятие перешло на ребёнка, перетекло, сработало рикошетом, – она говорила медленно, подбирая слова. – В любом случае он, во-первых, не двоедушник. Может быть, проклятие должно было превратить его в зверя, в волка там или козлёночка. Но этого не произошло. А во-вторых, он определённо жертва магии двоедушника, и это дело касается нас напрямую, – она сделала паузу. – Ну и, в-третьих, мы обязаны сообщить Инквизиции.

Я почувствовал, как внутри меня холодеет.

– Что, опять? – мой голос прозвучал резче, чем я хотел. – Чтобы что? Чтобы Денис нашёл двоедушника с магическими способностями и закатал в свой Азкабан, как камушек в асфальт?

Василиса показала пальцем на застывшего молодого человека:

– А ты считаешь, что за причинённые парню страдания, мы должны выдать гаду талоны на усиленное питание?

Я смотрел на квадробера. Его застывшее лицо было искажено душевной болью и звериной яростью.

– Но мы же не знаем, что произошло! – я говорил быстро, перечисляя варианты, при которых неизвестный двоедушник не будет таким уж злодеем. – Может быть, это самозащита? Может, результат случайного воздействия артефактов? Может, парень преступник и наказан поделом?

Василиса посмотрела на меня так, словно я только что сказал что-то невероятно глупое.

– А с чего это ты взялся решать, что его наказали, как ты выразился, «поделом»? – в её голосе была сталь. – Кто дал тебе право его судить? Ты что, судья?

– Ни в коем случае и уж точно я не судья, – возразил я. – Но инквизитор будет судить – это точно. Судить и наказывать. И кроме того, Денис не станет парнишке помогать. Он просто заберёт виновного, а на кликушу, который пострадал, ему плевать. В его функционал не входит помощь. Он правоохранительный, если не сказать, что карательный – орган, – я сделал паузу. – А мы заинтересованы в том, чтобы его расколдовать. Ну и, чтобы он перестал здесь по полям скакать, людей пугать. Людей и одного ни в чём не повинного барсука.

Василиса прыснула:

– Опять ты за своего дружка переживаешь?

– Конечно, переживаю. Представь, если прогулка Руслана в виде барсука обернётся встречей с кликушей? Оба – дикие и непредсказуемые существа. Начнёт он путь оборотня с драки, совсем не хотелось бы такого начала.