Текст книги "7 дней до катастрофы (СИ)"

Автор книги: Константин Буланов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

7 дней до катастрофы

Пролог

– Точка! – одновременно радостно и устало воскликнул в третьем часу ночи Григорьев Дмитрий Павлович – известный в узких кругах писатель-фантаст, завершая эпилог своего очередного литературного шедевра по изменению истории СССР в преддверии Второй Мировой войны.

Во всяком случае, сам он полагал данное своё произведение именно что шедевром. Всё же гордыне в той или иной мере были подвержены все люди, кто бы там чего ни говорил. А уж писатели и вообще творческие люди – подавно.

Давнее хобби, нежданно-негаданно зацепившее его ещё в юные годы, за прошедшие с тех пор десятилетия постепенно эволюционировало в источник отнюдь не лишнего для свежеиспечённого пенсионера дополнительного дохода. Так что в этом плане грех было жаловаться на хронический недосып, с которым он неотрывно сосуществовал вот уже более полувека.

Если в школьные годы нормой было 7–8 часов сна, то с началом самостоятельной жизни, уже 5–6, что, в числе прочего, было усугублено как раз ночными посиделками за пишущей машинкой, а после и за клавиатурой компьютера. Уж больно хорошо зарождался в голове очередной текст в час или в два часа ночи. Словно именно в это время открывались врата в некий храм муз, откуда на него изливалось вдохновение. И так продолжалось до тех пор, пока организм не принялся чудить, да подавать всевозможные сигналы о том, что жить подобным образом он более не согласный.

Вот и в этот раз слева в груди неприятно стрельнуло и сдавило, отчего у Дмитрия Павловича даже перехватило дыхание на пару секунд. Очередной нехороший звоночек давал понять, что на пенсии следовало бы полностью позабыть про ночные бдения перед монитором. А то ведь легко можно было досидеться до появления под боком монитора не персонального компьютера, а какой-нибудь там хитрой медицинской техники.

– Всё, всё. Не надо более таких напоминаний. Иду спать, иду, – произнёс литератор-самоучка в пространство, поскольку никого более в квартире не имелось.

С первой супругой они разбежались, не прожив вместе и 5 лет. Со второй женой тоже в итоге не сошлись характерами и разъехались ещё быстрей. А детей так и не случилось, отчего единственной доступной отрадой для души на старости лет осталось творчество.

– Поздно, – неожиданно раздалось разом отовсюду, отчего начинающий пенсионер аж подпрыгнул на кресле с испуга.

Точнее говоря, он подумал, что подпрыгнул, поскольку, ни кресла, ни ног, на которые возможно было бы опереться, более не существовало. Всё это осталось там – внизу, тогда как душа воспарила.

– Значит… всё? – потратив на осознание своих наблюдений и ощущений минуты две-три, на всякий случай уточнил новопреставленный, имея в виду завершение своего земного пути.

– Значит всё, – спокойно и даже как-то умиротворённо прозвучало в ответ.

– Жаль. Так и не закончил свою новую историю, – не став закатывать истерику – чай не истеричка какая, а смиренно приняв факт своей смерти, лишь посетовал дух Дмитрия Павловича на незавершённость очередного сотворённого его воображением фантастического цикла.

– Не ты первый, не ты последний, кто оставляет мирскую жизнь с незавершёнными делами. Именно поэтому ты сейчас здесь, а не где-либо ещё. Все изначально попадают сюда, – вновь разнеслось одновременно отовсюду.

– Но… почему сюда? Зачем? И… куда, сюда? – тут же множество вопросов пронеслись в мыслях Григорьева, однако озвучены оказались лишь считанные из их числа.

Впрочем, ответ на них дан не был. Вместо этого озвучено оказалось кое-что другое.

– Как Всеотец создал мир за 7 дней, так и тебе даётся схожий срок на подведение итога своего бытия. О чём ты, впрочем, не вспомнишь. Продемонстрируй, как бы ты завершил незавершённое, и после ступай дальше – куда выстланный самим тобой путь выведет. Ибо сказано, что воздастся каждому по делам его. По всем делам! – С этими словами сознание почившего пенсионера исчезло из небытия и вернулось в тело, о котором тот мысленно размышлял, сожалея о незавершённых начинаниях.

Только вот повстречавшая его в загробном мире сущность даже не догадывалась, что в этот самый момент разум писателя был занят не столько мыслями о своих собственных земных делах, сколько размышлениями об эпилоге следующей книги создаваемого им цикла произведений. Потому и направлена душа была ошибочно в несколько иное тело. В то самое, о котором в данный момент с немалым сожалением раздумывал Григорьев Дмитрий Павлович.

Глава 1
15.06.1941 раннее утро

В народе обычно говорят, что понедельник день тяжёлый. Так вот, отныне один конкретный житель дома №9 по улице Кирова в Минске брался утверждать, что воскресенье тоже может быть отнюдь не лёгким. И употреблённая намедни за ужином не пьянства для здоровья ради стопочка-другая только-только появившейся в продаже «Столичной» отнюдь не была тому основной причиной.

– Всё, всё, что нажито непосильным трудом, всё пропало! – держась обеими руками за трещащую голову, откровенно стенал всё ещё Дмитрий, но уже более не Павлович.

Не Павловичем он себя осознал сразу же, как только очнулся от жуткой головной боли, причиной возникновения которой являлось заселение нового сознания в тело, где и так уже имелось своё собственное. Только вот оно никак не ожидало нападения на свою «вотчину», отчего не успело оказать какого-либо сопротивления «вторженцу» и оказалось попросту раздавлено тем «Я», что принадлежало пенсионеру Григорьеву.

Но если одно «Я» полностью заместило собой другое «Я», то вот память двух людей наложилась друг на друга, отчего мозг и начал подавать «сигналы бедствия» в силу своей резкой перегрузки. И пока перемешавшаяся в один общий коктейль информация потихоньку «оседала на дно», да сызнова раскладывалась по полочкам памяти, он скрипел зубами, вертясь в своей постели, пока, наконец, не выдал крылатую фразу, чем и разбудил спящую под боком женщину.

– Что такое, Дима? – навис над ним едва различимый в темноте ночи силуэт супруги занятого «вторженцем» тела. – Тебе плохо?

– Да, – только и прохрипел в ответ Григорьев, поскольку, помимо непосредственно самой сильнейшей головной боли, испытывал откровенный страх и ужас от осознания того, куда, когда и в кого забросило его сознание.

– Голова болит? – меж тем участливо уточнила местная «хранительница домашнего очага».

– Да, – столь же немногословно подтвердил он её предположение, продолжая сжимать руками гудящий «чугунок».

– Сейчас. Подожди немного. Пирамидона[1] тебе дам. Ещё польского производства! Удалось найти в одной аптеке, когда мы были в Белостоке, – тут же засуетилась женщина и, прошуршав откидываемым в сторону одеялом, направилась к письменному столу, чтобы включить настольную лампу.

В отличие от многих прочих, они проживали с немалым комфортом и в немалом достатке. Что было немудрено, учитывая высокую должность главы семьи. И электричество в их квартире не просто имелось. Оно имелось всегда! Хоть днём, хоть ночью. Потому поиск лекарства продолжился под светом электрической лампочки, а не той же свечи, к примеру.

Приняв же найденное в аптечке болеутоляющее, Дмитрий под тихие и успокаивающие причитания «жены» полежал с полчаса в кровати, после чего всё же нашёл в себе силы, чтобы подняться и добрести до ванной комнаты. Где и сунул свою уже не гудящую, но всё ещё тяжёлую голову под струю бодрящей холодной воды.

– Три книги! Целых три книги я посвятил привнесению тобой в армию кардинальных изменений, чтобы подойти к неизбежной войне во всеоружии! – обратился бывший гражданин Григорьев Дмитрий Павлович к смотрящему на него из небольшого зеркальца отражению, в котором легко можно было опознать Павлова Дмитрия Григорьевича. Того самого Павлова – генерала армии, который за первые же 7 дней боёв Великой Отечественной войны умудрился потерять половину всех находящихся под его управлением войск. – А теперь оказывается, что ничего этого нет и в помине! Просто нет! Все мои труды насмарку! И какими ещё словами возможно охарактеризовать подобное, кроме как сказочным свинством? Да никакими! Сказочное свинство и есть! – сам же спросил, сам же и ответил он, прежде чем вновь сунуть свою бритую наголо голову под струю ледяной воды.

Да, в том самом последнем в его прежней жизни фантастическом цикле, которому уже не суждено было оказаться завершённым, он выбрал в качестве главного героя своего произведения именно этого неоднозначного исторического персонажа.

С одной стороны, генерал армии Павлов относился к числу тех представителей высшего командования РККА, кто хоть в какой-то мере получил соответствующее академическое военное образование, в отличие от того же будущего маршала Жукова, к примеру. Да и личный боевой опыт имел уже немалый. В том числе в плане массового применения новейших типов вооружения.

С другой же стороны, можно было смело утверждать, что полнейший и весьма быстрый разгром войск вверенного именно его заботам военного округа впоследствии позволил немцам захватить с куда меньшим напряжением сил территорию УССР и прибалтийских республик Союза. Ведь, нанеси он грамотно подготовленные фланговые удары по сильно вырвавшимся вперед моторизованным и танковым частям вермахта, те могли быть даже уничтожены в конечном итоге, оставшись совершенно без всякого снабжения. А подобные грандиозные потери в самом начале войны стали бы для немцев откровенно фатальными. Их производственные мощности просто не успели бы за два-три месяца восполнить столь великие потери в той же бронетехнике. А там уже и зимние морозы были не за горами.

Однако он этого не сделал. Точнее говоря, не смог осуществить, даже получив соответствующий приказ из Москвы, и лишь растерял в нескольких бесплодных попытках наиболее боеспособные части своего округа.

И теперь, оказавшись в теле Павлова, усвоив его память, Дмитрий чётко понимал почему. Этот конкретный генерал банально не обладал должными компетенциями. Вот вообще! Тут даже гипотетическое сохранение постоянной связи с войсками и последующая опять же гипотетическая не вызывающая нареканий работа штаба округа не могли бы сыграть своей положительной роли.

Слишком уж всё оказалось запущено в плане размещения и снабжения войск к началу боевых действий. Что, впрочем, «обновлённый» Павлов осознал, лишь получив память двух человек, поскольку изначальный генерал армии банально не подозревал о существовании у частей его округа столь безумно огромного количества проблем, тогда как пенсионер Григорьев не был в курсе многих не отражённых в архивных документов «деталей». Тех самых «деталей», в которых, как известно, столь сильно любит скрываться Дьявол.

Пусть даже на фоне всех прочих он мог считаться хорошим командиром дивизии и хоть в какой-то мере удобоваримым командующим механизированного корпуса, для чего-то большего его знаний и опыта банально не хватало.

Зато у него с лихвой хватало этакого барского гонора, не предполагающего добровольного признания собственных ошибок.

Как же! Это именно его назначили командующим одного из 16 военных округов! Причём, несомненно, самого важного!

Это именно он уже не первый год состоял в Главном военном совете Красной армии, в состав которого вошёл практически в одно время с самим Сталиным и Ворошиловым, не говоря уже о прочих высших гражданских и военных руководителях страны. Это именно он являлся депутатом Верховного Совета СССР – высшего органа государственной власти в Союзе!

Это именно его внесли в список кандидатов в члены ЦК ВКП(б)! А там уже можно было попытаться пролезть и в Политбюро – высший партийный орган, в котором заседали в основном главы народных комиссариатов, да республик. То есть в перспективе появлялся не иллюзорный шанс подвинуть с пьедестала Ворошилова, а после Тимошенко и самому стать наркомом обороны!

И всё это только за последние 4 года!

Для вчерашнего командира танковой бригады столь умопомрачительный взлёт по карьерной лестнице действительно смотрелся немалым достижением. Вот и началось у Дмитрия Григорьевича откровенное головокружение от успехов, которое обещало привести к скорой трагедии всей страны.

Как ещё на XVII съезде ВКП(б) в 1934 году сказал Иосиф Виссарионович Сталин: 'Один тип работников – это люди с известными заслугами в прошлом, люди, ставшие вельможами… Эти зазнавшиеся вельможи думают, что они незаменимы… А теперь о втором типе работников. Я имею в виду тип болтунов, я сказал бы, честных болтунов, людей честных, преданных Советской власти, но не способных руководить, не способных что-либо организовать.

Как быть с этими неисправимыми болтунами? Ведь если их оставить на оперативной работе, они способны потопить любое живое дело в потоке водянистых и нескончаемых речей. Очевидно, что их надо снимать с руководящих постов и ставить на другую, не оперативную работу. Болтунам не место на оперативной работе!'

И вот Павлов стал ярким представителем одновременно обоих описанных типов – и вельможей, и болтуном, что тут же самым пагубным образом сказалось на претворении в жизнь вверенного ему дела.

Вообще, из наскоро почёрпнутых в памяти «реципиента» наблюдений, «вселенец» сделал для себя поразительный вывод, который в прежние времена не приходил ему на ум. Даже после ознакомления с огромным количеством архивных документов и исторических исследований он не мог себе подобного представить. Но дело ныне обстояло именно так!

Подавляющая часть тех красных командиров, кто добрался до должности комполка и выше, мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, пробуждали в себе откровенно буржуазные замашки.

Не все! Отнюдь не все! Находились среди них и, что называется, настоящие коммунисты, болеющие за дело партии. Но слишком многие начинали ощущать себя этакими баре, перед которыми все нижестоящие в армейской иерархии попросту обязаны были стелиться. Не подчиняться! Не выполнять приказы! А именно что стелиться! Иного отношения подчинённых они банально не воспринимали, как должное.

И, что также было крайне удивительно, примерно до середины 1930х годов, пока не оказался разгромлен «кружок по интересам маршала Тухачевского и Ко.», это даже не пытались особо скрывать от простого народа, то и дело демонстрируя подобный подход к несению воинской службы во всевозможных художественных фильмах о быте военных! Лишь в фильмах последних лет сей нелицеприятный для советского общества факт попытались замазать или как-то скрыть, начав делать куда больший акцент на быт красноармейцев и младшего командного состава. Но сама-то проблема при этом никуда не делась – комплекс этакого карманного Наполеона местного значения довлел если не над каждым вторым, то над каждым четвёртым высокопоставленным краскомом уж точно.

Хотя, с другой стороны, чего ещё можно было ожидать, если в Красной Армии до сих пор хватало выходцев из нижних чинов царской армии, где они в своё время и наблюдали своими собственными глазами схожее отношение к себе и им подобным со стороны офицеров? Вот и вылезало наружу ранее сидящее глубоко внутри присущее каждому человеку тщеславие, когда они сами достигали определённой ступени армейской карьерной лестницы.

А чем ещё всегда отличалось поведение подобных персон в любой строгой иерархической структуре? Конечно же, откровенным подобострастием к вышестоящим!

Вот и Павлов в ущерб обороноспособности своего военного округа, занимавшего всю территорию Белорусской ССР, а также в ущерб безопасности всего Советского Союза до дрожи в коленях боялся нарушить хоть в самой малости получаемые из Наркомата обороны указявки. Порой до невозможности дурные и глупые указявки, совершенно не коррелирующие со складывающимся у западных границ страны положением.

Чего только стоил приказ, категорически запрещающий заранее минировать любые мосты на приграничных территориях! Приказ, пришедший даже не от Генерального штаба Красной Армии и не от наркома обороны, а от Главного управления политической пропаганды КА[2]! Пропагандисты указывали командующим округов, как именно тем следует исполнять свои обязанности! И все им безропотно подчинялись, даже не пробуя возразить хоть что-либо в ответ!

– Кто там у нас сейчас управляет ГлавПУРом[3]? Ага. Армейский комиссар 1-го ранга Запорожец Александр Иванович, – покопавшись в доставшейся ему «по наследству» памяти, выудил оттуда данную информацию «обновлённый» Павлов. – Ни одного дня не командовал даже взводом, не говоря уже о чём-то большем. Продвигался, так сказать, исключительно по политической линии. И вот такой персонаж, среди многих прочих, указывал тебе, как выстраивать оборону округа! – с немалым негодованием уставился он в ответно вылупившееся на него отражение. – Маразм! Как есть маразм! А мы потом ещё удивлялись, чего это немцы в начале войны так быстро продвигались по всем возможным направлениям! А тут им, можно сказать, зелёный свет везде заранее включили и чуть ли не красную ковровую дорожку расстелили из-за откровенной глупости одних и не менее откровенного лизоблюдства других! Вот уж правда, дурак в руководстве страшнее вражеского шпиона. Шпион, опасаясь разоблачения, хоть что-то будет делать правильно, а дурак – вообще всё запорет, и при этом сам не поймёт того, сколь сильно он подгадил всем и каждому. Но теперь хоть что-то, да обязано будет измениться. Пусть далеко не всё, что хотелось бы. Однако что-то – всё же лучше, чем ничего!

Ложиться досыпать Дмитрий теперь уже Григорьевич не стал, и потому как бы отныне уже его супруга отправилась на кухню греметь посудой, слегка пеняя на то, что не вышло выспаться в единственный выходной день.

Да, на календаре числилось 15 июня 1941 года, что для Павлова означало лишь одно – до катастрофы осталось всего-то 7 дней, за которые предстояло спасти всех и всё, кого и что только можно. Но сделать это предстояло так, чтобы, ни враги, ни свои не обратили на его действия излишнего внимания. Ведь, начни он резко двигать целые дивизии, не говоря уже о чём-то большем, и те же немцы, струхнув, вполне себе могли начать нападение раньше намеченного срока.

Насколько он помнил из почёрпнутой в далёком будущем информации, окончательное решение о точной дате начала войны было принято в Берлине всего как пару-тройку дней назад. И то она могла быть сдвинута по получении в войсках определённого кодового слова. А потому оставалась опасность привнесения его действиями ещё более негативных изменений. Всё же знание того, что всё начнётся именно 22 июня, могло стать его персональной палочкой-выручалочкой в грядущем противостоянии. И потому статус-кво требовалось сохранить, во что бы то ни стало.

Да и в Москве его не согласованные с тем же Генеральным штабом телодвижения могли принять за слишком большое своеволие и спросить со всей возможной строгостью. Чего ни в коем разе нельзя было допускать вплоть до начала боевых действий, так как в ином случае все его попытки исправления, несомненно, отправились бы коту под хвост.

Бежать же срочно на доклад к Сталину и пытаться убедить того в своей «попаданческой» натуре – означало для Дмитрия вовсе поставить на себе крест. Пусть наверху, не смотря на отказ от всех религий, не исключали существование чего-то этакого, необъяснимого современной наукой, вряд ли могли вот так с ходу поверить в путешествия человеческого сознания во времени. Да и время из-за потенциальных разбирательств могло оказаться совершенно упущено с уже известными ему тяжелейшими последствиями для страны и народа.

Пока примут рвущегося на встречу с руководителем страны Павлова, пока выслушают его со всем вниманием, пока упакуют в «жёлтый дом», если не куда поглубже, пока соберут консилиум врачей – не одна неделя минует. А после того как всё произойдёт со всё теми же катастрофическими последствиями, его и прикопать по-тихому вполне себе могли, чтобы, значит, не осталось ни одного свидетеля жесточайших ошибок, допущенных высшим руководством страны. В эти времена, что называется, за меньшее расстреливали.

– А ведь похоже на правду, – даже застыл на месте Павлов, не донеся до рта машинально прикуренную папиросу, после того как сбил с неё первую порцию пепла.

Стоило только мысленно соединить воедино знания двух людей из двух времён и провести короткий анализ, как ему вышло прийти в своих рассуждениях к мысли, что его вместе со всем прочим высшим командованием Западного особого военного округа расстреляли именно потому, что они слишком много знали. Знали слишком много об отданных им из Москвы откровенно тупых приказах, в которых обвинять следовало как раз тех, кто впоследствии выносил обвинительные решения в адрес «не оправдавших доверия» военных.

– Что похоже на правду? – поинтересовалась Павлова Александра Фёдоровна – то есть супруга генерала. Она тоже сидела за столом, наслаждаясь ранним завтраком, пока их дети ещё видели сны.

– Да так. Это я о своём. Всё же жлобская у меня привычка какая-то! Курить дома! Вся квартира уже табачным дымом провоняла. Фу! А ведь в соседней комнате дети спят. Бурчу в общем. Не обращай внимания, – отмахнулся Дмитрий дымящейся никотиновой палочкой, которую тут же и раздавил в пепельнице, после чего принялся показывать руками, что необходимо молчать, что их могут слушать, и что ему вот прямо сейчас потребны бумага и карандаш.

Получив же в ответ, как всё запрошенное, так и настороженный взгляд супруги – как-никак немалые репрессии в армии имели место быть не так уж и давно, он тут же принялся писать короткое сообщение.

«Ничего не говори. Нас могут слушать. Тебе c детьми надо срочно собирать вещи и уезжать к твоей матери.» – Закончив писать, он позволил женщине прочитать написанное, в тайне надеясь, что несколько изменившийся почерк не привлечёт её внимания. А в Горьковской области, где ныне проживала тёща Павлова, они действительно могли оказаться в куда большей безопасности, нежели оставаясь в Минске.

«Зачем?» – Нахмурившись, но, последовав совету мужа, не стала ничего говорить и лишь написала одно единственное слово в ответ Александра Фёдоровна.

«Война. Очень скоро. Раньше, чем все предполагали. Страна не успела подготовиться. Поначалу мы потерпим крах. Потребуется назначить кого-то виновным. Я в числе первых.» – Чередуя правду со своими собственными догадками, Дмитрий постарался максимально кратко и чётко донести до собеседницы то, что ей вот вообще не стоит сопротивляться его решениям, а следует действовать максимально быстро, не задавая лишних вопросов.

«Почему ты?» – Зажав рот левой рукой, чтобы наружу не прорвался нервный всхлип, тут же написала в ответ супруга генерала. Она даже не подвергла сомнению прочитанное, поскольку это, как бы сие ни было грустно, действительно укладывалось в реалии сегодняшнего дня.

«Не только я. Многие получат обвинения. Скорее всего, нас объявят врагами народа и приговорят к расстрелу. Поэтому нам надо срочно развестись. Завтра же! Чтобы у тебя с детьми был шанс не попасть под волну репрессий и не оказаться семьёй врага народа. А после тут же уезжайте. Времени почти не осталось. Если выживу и отстою своё честное имя, вернусь к вам сразу, как смогу.» – Опасаясь, что женщина заметит определённые несоответствия в поведении и словах своего супруга, новый Дмитрий Григорьевич постарался сделать всё возможное, чтобы гарантированно и как можно скорее избавиться от её общества. Потому и сгущал максимально краски, дабы сразу сломить всё её возможное сопротивление.

«А ты?» – Не став устраивать истерику здесь и сейчас, а лишь безмолвно роняя на стол покатившиеся из глаз слёзы, уточнила Александра Фёдоровна. Время для того, чтобы как следует порыдать навзрыд, у неё ещё будет. Сейчас же ей требовалось уточнить самые важные моменты будущей жизни её семьи в условиях грядущих не самых радужных событий.

«Постараюсь отбить нападение в своём округе. Тогда, возможно, выйдет обойтись минимальными негативными последствиями. Это наш единственный шанс уцелеть. В самом крайнем случае – застрелюсь. Тогда и судить меня не станут, и вас, скорее всего, не тронут. Но подготовиться к худшему всё равно необходимо.»

Дописать ещё хоть что-нибудь он не успел, поскольку оказался прерван трелью телефонного звонка. От неожиданности и, чего уж там говорить – со страху, его собеседница даже вздрогнула всем своим пышным телом, нечаянно сметя при этом со стола свою тарелку, что разлетелась на осколки, сверзившись на пол. Сам же глава семейства многозначительно посмотрел на неё, ещё раз приложил палец к губам в призыве к молчанию и только после этого направился снимать телефонную трубку.

– Павлов. Слушаю, – кратко кинув в трубку, он принялся выслушивать доклад дежурного по штабу. Во всяком случае, звонивший представился именно им. – Понял. Высылайте машину. Скоро буду.

– Что там, Дима? – держа в руках уже собранные осколки, слегка дрожащим голосом поинтересовалась Александра Фёдоровна.

– Дежурный звонил. К нам на голову внезапная проверка из Москвы свалилась. Так что мне надо срочно на службу. А ты, уж будь добра, сама займись делами, – многозначительно посмотрел он на исписанный лист бумаги. – Кто знает, когда я теперь смогу вырваться хотя бы на пару часов. – Всё же, чтобы уцелеть, в ближайшие дни ему предстояло вывернуться наизнанку самому и вывернуть наизнанку не одну сотню командиров высшего и старшего командного состава округа. Так что времени на всё прочее у него банально не имелось.

Впрочем, прежде чем начать надевать форму, Дмитрий Григорьевич озаботился тем, чтобы сжечь листок, дабы не оставлять возможные улики против себя. Пусть слухи и разведывательные данные, буквально кричащие о возможном скором начале войны, втихаря муссировались в высших эшелонах власти, быть первым, кто крикнет – «Волки!», не желал быть никто. В том числе и он сам. Ибо негативных примеров с подобными «паникёрами» уже хватало. А потому их короткую переписку требовалось уничтожить с гарантией.

[1] Пирамидон – популярное в СССР и во всём мире обезболивающее средство. В настоящее время запрещено из-за большого количества побочных эффектов.

[2] КА – Красная Армия. Наименование армии СССР с осени 1939 года по весну 1946 года.

[3] ГлавПУР – Главное политическое управление – такое наименование получит политическое управление армии, начиная с 16.07.1941 г., и будет именоваться до 1991 г. Поэтому оно более знакомо главному герою.