Текст книги "Великая война Сталина. Триумф Верховного Главнокомандующего"
Автор книги: Константин Романенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
Командующий снова заверил Сталина, что «Киев врагу не сдаст». В тот же день, 8 августа, на Западном фронте советские войска ударили в центр группы фон Бока. Однако контрудар выигрышного перелома не принес. Накануне, 10 августа, когда на Киевском направлении остатки 6-й армии перешли к обороне, начальником Генерального штаба Сталин назначил маршала Б.М. Шапошникова. Во главе штабного аппарата Сталин поставил наиболее грамотного военачальника, имевшего высшее военное образование.
Он с большим уважением относился к маршалу. Это выражалось даже в том, что Борис Михайлович был в числе немногих, кого он называл не по фамилии, с прибавлением «советского звания» товарищ, а по имени и отчеству. И хотя в 1942 году Шапошникова сменил на посту руководителя Генштаба более молодой и перспективный Василевский, он не разочаровался в маршале.
Сталин не обольщал себя надеждой, что перелом в ходе войны может произойти сам собой. Он отдавал себе осознанный отчет, что паника, возникавшая в терпящей постоянные поражения армии, может превратить ее в неуправляемую толпу дезертиров. Паническое бегство уже имело место. Он не мог допустить такого развития событий.
12 августа Верховный отдал приказ: «В целях решительной борьбы с паникерами, трусами, пораженцами из начсостава, самовольно оставляющими позиции без приказа высшего командования, – приказываю: «Разрешить Военным советам действующих армий предавать суду военного трибунала лиц среднего и старшего начсостава до командира батальона включительно, виновных в упомянутых выше преступлениях».
Обратим внимание, речь не шла о рядовых солдатах, претензии относились к «начсоставу». Вскоре в эти трудные, полные решающего смысла для существования страны дни появился знаменитый Приказ Ставки Верховного главнокомандования № 270 от 16 августа 1941 года «Об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление оружия врагу».
В этом всколыхнувшем армию историческом приказе сказано: «В нашей освободительной войне с немецко-фашистскими захватчиками части Красной Армии, громадное их большинство, их командиры и комиссары ведут себя безупречно, мужественно, а порой прямо героически… Но мы не можем скрыть и того, что за последнее время имели место несколько позорных фактов сдачи в плен» [66] . В числе проявивших «позорные факты сдачи в плен» назывались генерал-лейтенанты Качалов, Понеделин, генерал-майор Кириллов.
Это была вынужденная, но, безусловно, необходимая мера: она отражала горькую правду войны. В приказе говорилось: «Можно ли терпеть в рядах Красной Армии трусов, дезертирующих к врагу и сдающихся ему в плен, или таких малодушных начальников, которые при первой же заминке на фронте срывают с себя знаки различия и дезертируют в тыл?..
Можно ли считать командирами батальонов или полков таких командиров, которые прячутся в щелях во время боя, не видят поля боя, не наблюдают хода боя на поле…?»
Приказ сурово, но обоснованно требовал: «Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров… командиров батальонов и полков, прячущихся в щелях во время боя и боящихся руководить ходом боя на поле сражения… переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать их на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей…»
То есть речь шла о тех самых «Серпилиных», которых позже вдохновенно воспел хрущевский клеврет писатель Константин Симонов. О командирах-предателях вроде Власова и Лукина, оставшихся «живыми», изменив «мертвым». Видимо, у картавого писателя было свое «подлинное лицо», позволившее ему не понять высокого смысла русского патриотизма.
Но в то, описываемое нами время немецкая кампания тоже изменила свои акценты. Вермахт не стал штурмовать Ленинград. Для этого у Гитлера уже не хватало сил, и свое основное внимание он сосредоточил на южном фланге театра боевых действий. В свете вскрывшихся уже после войны фактов очевидно, что решение Сталина не сдавать Киев было единственно верным в сложившейся ситуации. Трезвый прагматик и прирожденный стратег, Сталин учитывал ситуацию в полном объеме военных, экономических и политических аспектов. Он видел и то, что до сокрушения Киева Гитлер не решится на продолжение наступления по овладению Москвой.
Однако Сталин и Шапошников учитывали «вероятность продвижения немцев в сторону Чернигова, Конотопа, Прилук». Это давало противнику возможность обхода советской киевской группировки с восточного берега Днепра и окружение 13-й и 21-й армий. В предвидении такого нежелательного казуса и для его предупреждения был создан Брянский фронт, во главе которого Верховный поставил генерал-лейтенанта А. Еременко.
Примечательно, что приказ о формировании группы армий в Брянске был подписан Сталиным и Шапошниковым в директиве Ставки «О формировании и задачах резерва Главного командования» еще 25 июня. Вечером 14 августа Еременко прибыл в Ставку для получения указаний по новой должности лично от Верховного главнокомандующего. Василевский пишет, что «Еременко держался с большим достоинством, очень находчиво отвечал на все вопросы. Да, сказал он, враг, безусловно, очень силен и сильнее, чем мы ожидали, но бить его, конечно, можно, а порою и не так сложно. Надо лишь уметь это делать».
В состав фронта, передаваемого в подчинение командующему, вошли 13-я армия генерал-майора Петрова, имевшая восемь стрелковых и одну кавалерийскую дивизию, и 50-я армия генерал-майора Голубева. В последнюю входили 8 стрелковых, 1 танковая и две кавалерийских дивизии, а также две бригады воздушно-десантного корпуса. Кроме того, в резерв фронта передавались 3 стрелковые и 1 кавалерийская дивизии.
Характеризуя обстановку, Сталин подчеркнул, что «основная и обязательная задача войск Брянского фронта состоит в том, чтобы не только прикрыть Брянское направление, но во что бы то ни стало своевременно разбить главные силы 2-й танковой группы Гудериана».
Выслушав Сталина, Еременко очень уверенно заявил, что «в ближайшие дни, безусловно», разгромит Гудериана. Эта уверенность понравилась Верховному. «Вот тот человек, который нам нужен в этих сложных условиях», – бросил он вслед выходившему из кабинета Еременко».
Резервный фронт под командованием Жукова начал наступление 17 августа. Однако ни Тимошенко, ни Жуков не смогли обеспечить разгром германской группировки на Центральном направлении. Правда, и немцы, предпринявшие очередное наступление с 8 по 21 августа, тоже не добились результата на этом участке фронта. Зато они развили успех на другом фланге. 17 августа немецкие войска заняли Николаев, и 1-я танковая группа Клейста начала действия с целью уничтожения советских частей в излучине Днепра. 19 августа противник занял Гомель, находившийся на стыке групп армий «Юг» и «Центр».
В этот же день, когда на юге решалась судьба Киева, Сталин пригласил наркома Шахурина, главкома ВВС Жигарева, его заместителя Петрова, конструкторов Ильюшина и Яковлева. Сталин, вспоминает А. Яковлев, «встретил нас посреди комнаты и, прежде чем объяснить, зачем вызвал, обратился к Ильюшину:
– На ваших самолетах хорошо воюют. Известно ли вам об этом? Военные особенно хвалят штурмовик Ил-2. Какую вам дали премию за Ил-2 (речь шла о первых Сталинских премиях, которые присуждались с марта 1941 года)?
Ильюшин ответил, что получил премию второй степени и очень благодарен правительству за это.
– Чего же благодарны? – удивился Сталин. – За эту машину вы заслуживаете премии первой степени. – Обращаясь к наркому, он сказал: «Нужно дать Ильюшину премию первой степени».
Сталин ценил талантливых людей и всячески стремился поощрить их, но превосходная оценка им «илов» служила для Ильюшина большей наградой, чем премия.
Конечно, Сталин вызвал работников не для чествования. Речь шла о срочной эвакуации заводов из европейской части страны и скорейшем восстановлении производства боевых самолетов на востоке. Уже в конце встречи, когда собеседники «выразили недоумение, почему наши войска отступают», он пояснил:
– Не везде удается организованное сопротивление, а это приводит к разрушению всей системы обороны на данном участке фронта…» [67]
То было трезвое и предельно верное объяснение причин неудач. Неумелые действия командиров, слабость и нестойкость отдельных частей разваливали фронт по принципу домино, когда за упавшей одной «костью» рушилась вся цепь.
В эти невероятно сложные, почти трагические дни он поддержал еще одного талантливого конструктора. В августе 41-го коллектив, руководимый Болховитиновым, представил в ГКО заявку на истребитель с реактивным двигателем. По сути, это был эскизный проект, и велись работы над двигателем. Приняв Шахурина и Болховитинова, Сталин задал последнему лишь один вопрос:
– Вы верите в это дело?
– Верю, товарищ Сталин, – ответил конструктор.
– Тогда делайте, но срок на создание опытного образца один месяц. Да, – повторил он, – один месяц – сейчас война.
Как ни короток был назначенный срок, но через месяц и десять дней новый самолет появился на свет.
Между тем каждый день приносил все новые тревоги. Немцы продолжали наступление. 20 августа они прорвались в район Унечи, и 45-й стрелковый корпус 13-й армии оказался в окружении, а сама 13-я армия отошла к реке Судость. 21-го числа 11-я армия противника форсировала Южный Буг, и начались бои в районе Днепропетровска.
При обсуждении сложившейся обстановки Сталин согласился на предложение Шапошникова и Василевского об отводе войск из Киевского укрепрайона. Он исходил из реальных условий. Но обязал: «Для ликвидации разрыва между Центральным и Брянским фронтами отвести 21-ю армию Центрального и 13-ю армию Брянского фронтов. Причем стык фронтов обеспечить мощными резервами. Думайте не об отступлении, а о том, как спасти положение!»
Однако, когда 22 августа командующий Юго-Западным фронтом приказал 38-й армии «очистить Черкасский плацдарм» и отойти за Днепр, отход происходил неорганизованно. И на следующий день севернее Киева, в районе Окуниново, немцы захватили автодорожный мост через Днепр. То был роковой просчет со стороны оборонявшихся. Правда, немцы не сразу разглядели появившиеся в связи с этим возможности. Наоборот, в этот же день, 23 августа, Гудериан вылетел в ставку Гитлера, чтобы протестовать против отмены операционного направления 2-й танковой группы с восточного на южное. Но Гитлер убедил его в возможности наступления на Стародуб.
Документом, утвердившим приоритеты, стал меморандум Гитлера от 23 августа. В нем решительно указывалось на необходимость «уничтожения людских ресурсов русских вооруженных сил» и «захвата или, по крайней мере, уничтожения экономической базы, необходимой для воссоздания русских вооруженных сил…». Гитлер подчеркивал, что наряду с «важностью захвата или разрушения важнейших сырьевых баз (железо, уголь, нефть) для Германии решающее значение имеет скорейшая ликвидация русских военно-воздушных сил на побережье Черного моря, прежде всего в районе Одессы и в Крыму…».
Он опасался налетов советской авиации на нефтяные промыслы Румынии и стремился быстрее выйти в нефтяные районы СССР. Но не только для того, чтобы лишить Сталина нефти, «а прежде всего, чтобы дать Ирану надежду на получение в ближайшее время практической помощи от немцев…».
И все-таки главная составляющая замысла заключалась в ином. Гитлер пояснял, что «после уничтожения русских войск, как и прежде угрожающих правому флангу группы армий «Центр», наступление на Москву провести будет не труднее, а легче . Дело в том, что русские либо снимут часть своих сил с Центрального фронта, чтобы закрыть ими возникшую на юге брешь, либо тотчас подтянут из тыла вновь сформированные соединения».
Ключом к этим планам Гитлера был Киев. Но Сталин предвидел такой оборот событий. Он превосходно понимал стратегическую роль столицы Украины в ходе войны. Вызывает удивление, что значимости обороны Киева не поняли не только многие историки, но в первую очередь военные.
Это в ретроспективной оценке верхоглядов, при знании свершившегося хода событий, все кажется просто и понятно. Но тогда враг уже был на подходе к советской столице, ситуация была далеко не однозначной. Впрочем, ее нельзя считать однозначной и с позиции сегодняшних знаний.
Несмотря на крупный оперативный успех немцев под Уманью, Юго-Западный фронт продолжал сохранять целостность. Положение ухудшилось, когда по приказу командования ЮЗФ 5-я армия покинула Коростеньский укрепрайон. В результате бассейн Припяти перестал оказывать влияние на дальнейший ход сражения, а фланги немецких групп «Центр» и «Юг» сомкнулись.
Когда 24 августа 6-я немецкая армия группы «Юг» возобновила наступление, а 11-я танковая дивизия Гудериана, форсировав Днепр, продвинулась к Десне, все могло пойти по другим рельсам. Рассмотрев создавшуюся ситуацию, Шапошников и Василевский предложили объединить оба фронта, передав общее управление генерал-лейтенанту Еременко.
Согласовывая этот вопрос с командующим Брянским фронтом, 24 августа Сталин спросил: «Мы можем послать вам на днях – завтра, в крайнем случае послезавтра – две танковые бригады с некоторым количеством КВ. В них два-три танковых батальона – очень ли они нужны вам? Если вы обещаете разбить Гудериана, то мы можем послать еще несколько полков авиации и несколько батарей РС».
Еременко поблагодарил Сталин за помощь и заверил: «А насчет подлеца Гудериана, безусловно, постараемся разбить, задачу, поставленную Вами, выполнить, то есть разбить». Для укрепления фронта из резерва Верховного главнокомандующего были выделены танки, артиллерия, авиация, вооружение и даже части дальней бомбардировочной авиации.
Взяв на свои плечи руководство армией, Сталин учитывал все. Да, он рассчитывал на успех под Киевом, но он не обольщал себя надеждами и, как всегда, готовился предупредить события. Верховный главнокомандующий заранее просчитывал все ходы. Летом он побывал на фортификационных сооружениях, подготавливаемых для обороны Москвы.
Руководитель охраны вождя А. Рыбин свидетельствует: «В августе 1941 года Сталин с Булганиным ездили ночью в район Малоярославца для осмотра боевых позиций. Черным восьмицилиндровым «Фордом» управлял шофер Кривченков, сотрудниками для поручений были: генерал Румянцев – старый чекист, участвующий еще в подавлении левых эсеров и освобождении Дзержинского, Хрусталев и Туков (работники охраны Сталина. – К. Р. ).
Через несколько дней он отправился на осмотр Можайской оборонительной линии. Под Звенигородом остановились на окраине деревни. Вездесущие мальчишки тут же узнали гостей и забегали с криком: «Ура! К нам товарищ Сталин и Ворошилов приехали!»
Поездка Сталина не была проявлением любопытства. Он хотел воочию оценить ту инженерную подготовку, с которой солдатам придется встречать противника на подступах к столице. Но обратим внимание на, казалось бы, малозначимую деталь. Участие в этой рекогносцировке принял Булганин. И именно он станет представителем Ставки в Военном совете Западного фронта в дни обороны Москвы.
Война входила в новую полосу, и тревожная обстановка в это время сложилась не только под Киевом, но и у Ленинграда. Планируя основной удар на южном фланге, германский Генеральный штаб не забывал про Север. Гальдер требовал от Лееба активных действий, и, сосредоточившись в районе Чудова, немецкие части 4-й танковой группы возобновили наступление на Ленинград. Это было осмысленным действием, направленным на то, чтобы отвлечь внимание советского командования от южного направления; 25 августа немцы захватили Любань.
О том, что Сталина тревожила судьба города на Неве, говорит уже состав комиссии Государственного Комитета Обороны, которую 26 августа 1941 года он направил в Ленинград. В нее вошли В. Молотов, Г. Маленков, заместитель Председателя Совнаркома А. Косыгин, нарком ВМС Н. Кузнецов, командующий ВВС П. Жигарев и начальник артиллерии Н. Воронов.
Генерал-майор Попов, назначенный командующим Ленинградским фронтом 23 августа, был напуган наступлением противника и сразу же запросил санкции Ставки на отвод войск. В ответ 28-го числа Сталин и Шапошников послали Попову шифрограмму:
«Ваши сегодняшние представления напоминают шантаж. Вас запугивают командующие армиями, а Вы, в свою очередь, решили, видимо, запугать Ставку всяческими ужасами насчет прорывов, обострения положения и прочее. Конечно, если Вы ничего не будете делать для того, чтобы требовать от своих подчиненных, а будете только статистом, передающим жалобы армий, Вам придется тогда через несколько дней сдать Ленинград…
Ставка разрешает Вам отвести части с линии Выборга, но Ставка вместе с тем приказывает Вам, чтобы части ни в коем случае не покидали подготовленного рубежа по линии Маннергейма. Ставка запрещает Вам оголять Лужскую губу и отдавать ее противнику. Если даже придется 8-й армии чуточку отступить, то она все же во что бы то ни стало должна прикрыть Лужскую губу вместе с полуостровом.
Ставка требует от Вас, чтобы Вы, наконец, перестали быть статистом и специалистом по отступлению и вошли в подобающую Вам роль командующего, поднимающего дух войск».
В этой телеграмме проступает вся осмысленная боль за защищавшийся город, за неуверенность командования и стремление воодушевить генерала. Между тем противник продолжал нажим и 28 августа захватил Тосно. На следующий день Сталин возмущенно телеграфировал в Ленинград секретарю горкома партии Кузнецову для Молотова и Маленкова:
«Только что сообщили, что Тосно взято противником. Если так будет продолжаться, боюсь, что Ленинград будет сдан идиотски глупо, а все ленинградские дивизии рискуют попасть в плен. Что делают Попов и Ворошилов? (Ворошилов до 27 августа был Главнокомандующим Северо-Западным направлением. – К. Р. )
Они даже не сообщают о мерах, какие они думают предпринимать против такой опасности. Они заняты исканием новых рубежей отступления, в этом они видят свою задачу. Откуда у них такая бездна пассивности и чисто деревенской покорности судьбе? Что за люди – ничего не пойму.
В Ленинграде имеется много танков КВ, много авиации, эрэсы. Почему эти важные технические средства не действуют на участке Любань – Тосно?
Что может сделать против немецких танков какой-то пехотный полк, выставленный командованием против немцев без технических средств? Почему богатая ленинградская техника не используется на этом решающем участке?
Не кажется ли тебе (обращается Сталин к Молотову. – К. Р. ), что кто-то нарочно открывает немцам дорогу на этом решающем участке? Что за человек Попов? Чем, собственно, занят Ворошилов и в чем выражается его помощь Ленинграду? Я пишу об этом, так как очень встревожен непонятным для меня бездействием ленинградского командования. Я думаю, что 29-го ты должен вылететь в Москву. Прошу не задерживаться. Сталин» [68] .
В тот же день, 29 августа, Молотов, Маленков, Косыгин и Жданов телеграфировали Сталину: «Сообщаем, что нами принято решение о немедленном переселении из пригородов Ленинграда немецкого и финского населения в количестве 96 000 человек. Предлагаем выселение произвести в Казахстан – 15 000 человек, в Красноярский край – 24 000 человек, в Новосибирскую область – 24 000, Алтайский край – 12 000 человек и Омскую область – 21 000 человек. Организацию переселения возложить на НКВД».
Вопрос о выселении лиц, способных оказывать помощь оккупантам, встал в эти дни и в других регионах. За день до этого Президиум Верховного Совета СССР принял решение о ликвидации Автономной республики немцев Поволжья и депортации немецкого населения в Казахстан и Алтайский край.
Одновременно 29 августа Комиссия ГКО сообщила Сталину о решении ввести в Ленинграде строгое нормирование продовольственных продуктов и об эвакуации из города к 8 сентября 250 тысяч женщин и детей. Однако довести до конца это решение не удалось: вскоре немецкие части перерезали железные дороги, и 8 сентября Вермахт завершил окружение города. Начались дни блокады.
Конечно, ситуация на всех фронтах продолжала оставаться сложной, и разрядить ее должна была крупная операция. Еще накануне этих событий Сталин направил директиву Жукову. Во втором ее пункте требовалось:
«Войскам Резервного фронта, продолжая укреплять главными силами оборонительную полосу на рубеже Осташков – Селижарово – Оленино – река Днепр (западнее Вязьмы) – Спас-Демьянск – Киров, 30 августа левофланговыми 24-й и 43-й армиями перейти в наступление с задачами: разгромить ельнинскую группировку противника, овладеть Ельней и, нанося в дальнейшем удары в направлении Починок и Рославль, к 8 сентября 1941 года выйти на фронт Долгие Нивы – Хиславичи – Петровичи».
Однако замысел Сталина провести операцию под Ельней был лишь фрагментом общего наступления советских войск на центральном участке фронта. Одновременно с началом боевых действий Резервного фронта на его левом крыле в наступление должен был перейти Брянский фронт. В ту же ночь на 30 августа в адрес командующего Еременко Ставкой была отправлена директива, которая обязывала войска Брянского фронта перейти в наступление и, уничтожив группу Гудериана, выйти к 15 сентября на линию Петровичи – Климовичи – Новозыбков.
Но и это было не все. С севера в направлении на Смоленск 1 сентября переходили в наступление части 30-й, 19-й, 16-й, 20-й армий Западного фронта Тимошенко. Успех этой большой операции позволил бы существенно изменить стратегическую обстановку на всем театре войны.
Но хотя в начале операции командующие фронтами докладывали о ее успешном развитии, Сталин был неудовлетворен ходом боевых действий. Так, получивший перед началом операции пополнение Брянский фронт генерал-лейтенанта Еременко начал наступление при поддержке авиации, которой руководил заместитель командующего ВВС РККА генерал-майор Петров. Однако наступление Брянского фронта было вялым.
Сталина не устраивал такой оборот событий. И поздно вечером 2 сентября он позвонил в Оперативное управление Генштаба и продиктовал Василевскому указание Еременко: «Ставка все же недовольна вашей деятельностью. Несмотря на работу авиации и наземных частей, Почеп и Стародуб остаются в руках противника.
Это значит, что вы противника чуть пощипали, но с места сдвинуть не сумели. Ставка требует, чтобы наземные войска действовали во взаимодействии с авиацией, вышибли противника из района Стародуб—Почеп и разгромили по-настоящему… Гудериан и вся его группа должны быть разбиты вдребезги. Пока это не сделано, все ваши заверения об успехах не имеют никакой цены. Ждем ваших сообщений о разгроме Гудериана».
Но самоуверенные заверения командующего: «разбить подлеца Гудериана» оказались несостоятельными. Войска Брянского фронта не только не смогли разгромить противника, но даже не остановили его. Сталин не дождался сообщения о поражении вездесущего Гудериана – ему доложили о ранении Еременко в ногу и эвакуации в госпиталь. Поэтому генералу придется довольно долго ждать своего часа, чтобы получить право рассказать о своих полководческих заслугах.
Не принесли желаемого результата и действия других фронтов. Весь август Жуков безуспешно пытался срезать не нужную даже Гудериану «дугу на карте» перед Москвой, бросая войска Резервного фронта в кровопролитное, с большими потерями, но малоэффективное наступление на Ельню. За полтора месяца боев на Ельнинском выступе Жуков провел 127 безуспешных атак.
Но и с началом нового наступления его части не вышли на установленные Ставкой рубежи. Успеха добилась только 24-я армия Резервного фронта под командованием бывшего начальника войск Прибалтийского пограничного округа генерал-майора К.И. Ракутина. К 4 сентября дивизии Ракутина охватили фланги 20-го армейского корпуса немцев, и под угрозой окружения противник начал отход, оставив Ельню.
Правда, такой отход в германском генштабе не рассматривался как неудача. 5 сентября 1941 года начальник генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер отметил в дневнике: «Наши части сдали противнику дугу фронта у Ельни. Противник еще долгое время, после того как наши части уже были выведены, вел огонь по этим оставленным нами позициям и только тогда осторожно занял их пехотой. Скрытый отвод войск с этой дуги является неплохим достижением командования».
Ельнинский выступ был срезан к исходу 8-го числа. Однако, докладывая Сталину об итогах Ельнинской операции, Жуков преувеличил свои успехи. Он не сообщил, что немцы оставили Ельню тремя днями раньше. Зато он заверял, что «за время боев в районе Ельня… разгромлено в общем около восьми отборных дивизий… некоторые из этих дивизий полностью истреблены и нашли себе могилу на поле сражения». Это не соответствовало действительности: Жуков завысил потери противника в 10 раз.
И все-таки он был вынужден сообщить Сталину: «Замкнуть полностью окружение противника и взять в плен всю Ельнинскую группировку нам не удалось…» Кстати, начав через месяц генеральное наступление на Москву, немцы обошлись без Ельнинского плацдарма. Однако после этой «удачной» операции Резервного фронта у Сталина сложилось впечатление, что в сравнении с другими командующими Жуков способен к решительности в неприятной ситуации.
В действительности успех не был заслугой Жукова. Его принесла 24-я армия. Это была армия НКВД, и 18 сентября 1941 года 100-я, 127-я, 153-я и 161-я дивизии армии генерала Ракутина будут переименованы в 1-ю, 2-ю, 3-ю и 4-ю гвардейские дивизии. Они стали первенцами Советской Гвардии. Позже, уже в тяжелых боях за Москву, генерал-майор Ракутин погиб.
И все-таки осуществленная Сталиным Смоленская операция разрушила расчеты Вермахта в развитии войны. Выигрыш состоял уже в том, что Смоленское сражение, включающее 650 километров по линии фронта и 250 по глубине, заставило и немцев пересмотреть дальнейшие планы. Впрочем, практическую оценку действиям советского Верховного главнокомандующего дал германский генеральный штаб.
Ему пришлось констатировать: «Таким образом, противник получает один месяц времени, чтобы западнее Москвы организованно укрепиться для обороны, при одновременном отражении наступления, проведенного в августе недостаточными силами. Этим самым он, в конце концов, достиг того, что для него очень важно. Постоянной угрозой нашим флангам он расколол единство (наших) сил . Одновременно ему удалось исключить непосредственную угрозу Москве и этим самым добиться большого политического успеха ».
Все это так. Даже не добившись неоспоримой, переломной военной победы, Сталин остановил беспорядочное отступление Красной Армии, преследуемой по пятам войсками противника. Это стоило многого. Он поломал план захвата Москвы, и германский блицкриг превратился в иллюзию, правда, еще не осознанную его разработчиками до конца.
Простодушие, с которым даже задним числом, после войны, Жуков и Василевский доказывали, что и в августе, и в сентябре они убеждали Сталина «в необходимости немедленно отвести все войска Юго-Западного фронта за Днепр и далее на восток (?!) и оставить Киев», – поражает. Генералы не понимали, что эти предложения прямо отражали цели и стратегические планы Гитлера. Такое узколобое, недальновидное решение грозило не только «катастрофой для войск Юго-Западного фронта». Оно могло повлечь за собой поражение в войне в целом.
Что означало решение сдать врагу Киев? Оно неминуемо оборачивалось тем, что у Гитлера были бы развязаны руки. Он мог начать наступление на Москву уже в августе. Состояние немецкой армии было прочным, и у Гудериана хватило бы тех танков, с которыми он рвался взять советскую столицу. Сталин не пошел на поводу у своих генералов, и это было единственно правильным решением.
В этой войне нельзя было победить выигрышем отдельных, даже самых ярких сражений. Сталин, как никто другой, понимал, что победит тот, кто измотает противника. Но, обессиливая его, при этом сумеет подготовить и сохранить резервы до того момента, когда превосходство станет подавляющим. Как показал дальнейший ход войны, только с середины 1943 года Красная Армия наконец обрела способность перейти от стратегии упорной активной контробороны к искусству громящего врага наступления.
А в рассматриваемое время в плане полководческого замысла Сталина Юго-Западный фронт спасал Москву от прямого удара группы армий «Центр», оборона Киева ломала график «Барбароссы» – всю стратегию «молниеносной войны». Поэтому признание Василевского, что «Сталин упрекал нас в том, что мы, как и Буденный, пошли по линии наименьшего сопротивления: вместо того чтобы бить врага, стремимся уйти от него», свидетельствует лишь о снисходительности Вождя к недальновидным военным. Впрочем, все они были моложе его и не имели ни опыта, ни того уровня мышления, которым обладал Сталин.
Конечно, лето сорок первого года принесло ему много разочарований. Вступив сразу после немецкого вторжения на путь отступления, армия долго не могла перестроиться психологически. Концепция отступления стала для военных в этот период приоритетной формой тактики, но отступлениями войны не выигрываются.
Впрочем, даже отступать без потерь армия не умела. Она явно не справлялась с той ролью, для которой была предназначена. Ее командиры еще не умели побеждать, а в этот период Сталину была нужна победа. Убедительная и емкая победа необходима была и армии, и нетерпеливо ожидавшему ее народу. Страна ждала чуда, и Сталин ясно понимал, что необходимо переломить ситуацию. Народный дух нуждался в подпитке оптимизмом; стране и армии был необходим пример, возвращавший уверенность в своих силах. Иначе мучительно затянувшееся отступление могло превратиться в бегство.
Напомним, что после отвода 22 августа командующим Юго-Западным фронтом Кирпоносом 38-й армии с Черкасского плацдарма за Днепр на следующий день немцы захватили автодорожный мост севернее Киева, и, форсировав Днепр, 11-я танковая дивизия продвинулась к Десне. Мосты через Десну 2-я танковая группа захватила 26 августа.
К этому времени состояние германских войск было далеко не блестящим. По данным Ф. Гальдера, 1-я немецкая танковая армия группы «Юг» к 28 августа потеряла 50% своих танков; наибольшие потери были в 16-й танковой дивизии. Однако 1-я танковая группа продолжила бои за Днепропетровский плацдарм.
30 августа, когда советские армии начали наступление на центральном участке фронта, 11-я армия немцев перешла Днепр, а на следующий день немецкие войска форсировали Днепр в районе Кременчуга. Это была крупная удача германского командования. Плацдарм у Кременчуга сразу приобрел стратегическое значение.
