Текст книги "Великая война Сталина. Триумф Верховного Главнокомандующего"
Автор книги: Константин Романенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
Да, отражать атаку командирам пришлось уже не на картах. По-видимому, Сталин имел информацию о намерениях противника, и его предупреждение подтвердилось уже через несколько часов. В ночь на 22 июля немцы совершили первый авианалет на Москву. В 22 часа 25 минут по городскому радио прозвучало объявление воздушной тревоги. В момент налета генерал-полковник артиллерии Д.А. Журавлев, командовавший в то время корпусом ПВО, находился на командном пункте. Он пишет: «Мимо нашей двери прошли И.В. Сталин и члены правительства. Их сопровождал М.С. Громадин. А.С. Щербаков зашел в наш зал и находился там, пока не прекратился налет».
Первый налет продолжался пять часов. В нем участвовало более двухсот вражеских бомбардировщиков, и некоторые из них прорвались к Москве. Отбой воздушной тревоги объявили только в половине четвертого ночи. В особняке, находившемся рядом с командным пунктом, Громадин и Журавлев доложили о результатах. По предварительным данным, противник потерял 20 бомбардировщиков.
«Ну что же, хорошо, – заключил Сталин после доклада. – Двадцать самолетов – это десять процентов от числа участвовавших в налете. Для ночного времени – нормально… Мне сейчас звонил Тимошенко. Сказал, что наблюдал за самолетами, идущими от Москвы. Некоторые из них горят и падают за линией фронта».Ворошилов крепко потрепал Манштейна. Возрастающее сопротивление советского фронта ощутили и другие германские военачальники. Встревоженный неудачами Лееба, 21 июля, в день, предшествовавший налету на советскую столицу, Гитлер вылетел на северный участок фронта. Он объяснил фельдмаршалу, что о помощи ему думать не приходится: «Группа армий «Центр» застряла еще на многие дни, а ее 2-я и 3-я танковые группы нужны, чтобы закрыть внешний фронт перед частями противника». Командующий 3-й танковой группой Готт тоже заявил, что без пополнения техникой он «может вести операции только с ограниченной целью». Оба попросили передышки до 15—20 августа. Все эти профессиональные дебаты в германских штабах стали прелюдией к кратковременной паузе.
Серьезные проблемы были и у советского Верховного главнокомандующего. Когда армия терпит поражение – генералов смещают. Сталин не боялся «менять коней на переправе». Командующего Северо-Западным фронтом Ф.И. Кузнецова он снял уже в начале июля, заменив генерал-майором П.П. Собенниковым, но в августе отстранил с поста и его.
Некоторые меры были суровыми. Сдача в первые дни войны Минска и развал других фронтов бумерангом ударили по положению всей Красной Армии, тяжелой горечью отозвались в стране. Командующий Западным фронтом Павлов был арестован уже на следующий день после выступления Сталина по радио.
Антисталинисты ядовито утверждают, что Сталин якобы искал «козлов отпущения», но это был не тот случай. Точнее, все было совершенно не так. Он не собирался «оправдываться» перед будущими историками – «не царское это дело». Но естественно, что в сложившейся обстановке его не могли не волновать причины трагического оборота начала войны. Он приказал наркому Тимошенко: «Разобраться…»
Но даже сегодня мало кто знает, что инициатива по обвинению в общих неудачах командования Западного фронта исходила непосредственно от начальника Генштаба. Перепрыгнув через голову наркома, Жуков лично подписал санкцию на арест и предание суду Павлова. Более того, он потребовал ареста командующего 4-й армией фронта генерал-майора А. Коробкова. На спецсообщении особого отдела Наркомата обороны с предложением об аресте Павлова Жуков написал резкую резолюцию: «Тов. Маленкову – Коробкова нужно арестовать и судить как труса и предателя» [60] .
Что же заставило начальника Генерального штаба поспешить с такими выводами? Конечно, Жуков суетился не случайно. Он стремился отвести ответственность за поражение армии в первые дни войны от себя. Собственную вину за неудачи генерал «топил в крови» своих подчиненных, по существу подставляя их под расстрельный приговор. Всех арестованных ждал трибунал.
Однако этот предусмотрительный маневр Жукова не снимает персональной ответственности с самих арестованных. Приговор был объявлен 28 июля. В нем говорилось, что бывший командующий Западным фронтом Д.Г. Павлов, начальник штаба В.Е. Климовских, командующий 4-й армией Коробков были арестованы и преданы суду Военного трибунала «за проявление трусости, бездействие власти, нераспорядительность». В приговоре отмечалось, что они «допустили развал управления войсками, сдачу оружия и складов противнику, самовольное оставление боевых позиций частями Западного фронта и дали этим возможность прорвать фронт».
В нем указывалось, что начальник связи А.Т. Григорьев, «имея возможность к установлению бесперебойной связи штаба фронта с действующими частями и соединениями, проявил паникерство и преступное бездействие, не использовал радиосвязь, в результате чего с первых дней военных действий было нарушено управление войсками».
Возможно, у Павлова не было продуманного плана развала обороны. Но как бы ни оценивать его действия, по меньшей мере они выглядят странно. Они оказались не адекватны обстановке, и он сам подготовил свой приговор.
Получив 18 июня 1941 года повторение приказа Генштаба «привести в боевую готовность первые эшелоны войск прикрытия границы», командующий округом его не выполнил. На заседании военного трибунала Павлов признался Ульриху: « Я своевременно знал, что немецкие войска подтягивались к нашей границе, и, согласно донесений нашей разведки, предполагал о возможности наступления немецких войск… »
Исследуя обвинение, Ульрих задал вопрос начальнику связи Григорьеву: «На лд 79, том 4, вы дали такие показания: «Даже днем 18 июня довольствующие отделы штаба не были ориентированы, что война близка… И после телеграммы начальника Генштаба от 18 июня войска не были приведены в боевую готовность .
Григорьев : Все это верно.
Ульрих обратился к командующему 4-й армией Коробкову: «Подсудимый Павлов на предварительном следствии дал о вас такие показания: «Предательской деятельностью считаю действия начальника штаба Сандалова и командующего 4-й армией Коробкова. На их участке совершила прорыв и дошла до Рогачева основная мехгруппа противника и в таких быстрых темпах только потому, что командование не выполнило моих приказов о заблаговременном выводе частей из Бреста» (лд 62, том 1).
Коробков: Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел.
Павлов : В июне месяце по моему приказу был направлен командир 28-го стрелкового корпуса Попов с заданием к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста в лагеря.
Коробков : Я об этом не знал» [61] .
Эти признания поражают примитивностью оправданий. Однако как бы ни оценивать убожество их почти «детской» логики, совершенно очевидно, что командиры высокого ранга не выполнили своих должностных обязанностей. Накануне войны командование округа проявило преступную бездеятельность, обернувшуюся трагедией не только для подчиненных им войск, но и для всей страны.
Обладая властными полномочиями и достаточными силами для того, чтобы остановить агрессора, они пропустили танки Гудериана, позволив окружить и разгромить советские войска под Минском, открыв немцам прямой путь на Москву. Поэтому никакие «адвокаты» не могут оспорить справедливости последовавшего наказания. Все осужденные были расстреляны на основании сурового, но справедливого решения.
Историческая несправедливость в другом. На скамье подсудимых рядом с генералом Павловым должен был сидеть и генерал Жуков. И последний это прекрасно знал. Именно поэтому в своих «сочинениях» он коварно ушел от справедливых вопросов. Объяснив свое смещение с должности начальника Генерального штаба тем, что он якобы предложил Сталину 29 июня отвести войска Юго-Западного фронта и оставить Киев.
Жуков не только бросил тень на Верховного главнокомандующего, субъективно и бездоказательно поставив под сомнение «ошибочность» киевской обороны. Прежде всего он отвлек внимание от себя. Он знал, что делает. Этим хитрым ходом маршал-сочинитель ловко, как гончих, пустил всю свору официальных историков по ложному следу. Похоже, что многие так и не вернулись с этой охоты…
В действительности все обстояло иначе. Приговор Павлову и его подельникам был вынесен 28 июля. На следующий день ГКО рассмотрел решение о его утверждении. При обсуждении приговора всплыл вопрос и об ответственности за трагические события первого периода войны начальника Генерального штаба Жукова. Этот вопрос не мог не возникнуть. Однако Сталин понимал, что такое осуждение уже ничего не даст для пользы дела.
Поэтому он «наказал» Жукова своеобразно. На заседании ГКО 29 июля 1941 года он сместил провинившегося генерала с поста начальника Генштаба. Он предложил ему «искупить вину» на фронте, в боевой обстановке, и назначил его командующим Резервным фронтом, поставив задачу разгромить немцев на Центральном направлении.
Именно в силу этих обстоятельств Сталин позже долго тянул с присвоением Жукову звания Маршала, и своеобразным объявлением реабилитации за ошибку для военачальника стало то, что Верховный главнокомандующий поручил ему брать Берлин. Однако Жуков оказался неблагодарным человеком. Скрыв свои грехи, он позже переложил свою вину на главу государства. На человека, по существу помиловавшего его. Но давно известно, что больше всего не любит своего господина камердинер, особенно проштрафившийся.
В связи со сказанным примечательно, что, несмотря на болезнь Шапошникова, Жуков был смещен с поста немедленно. Но только через две недели появился приказ о назначении нового начальника Генштаба. Приказ № 0270 от 10 августа 1941 года гласил:
«Постановлением Государственного Комитета Обороны от 29 июля 1941 года за № ГКО-325с:
Заместитель Народного комиссара обороны генерал армии тов. Жуков Г.К., в связи с назначением его командующим резервными армиями, освобождается от должности начальника Генерального штаба Красной Армии.
Заместитель Народного комиссара обороны Маршал Советского Союза тов. Шапошников Б.М. назначается начальником Генерального штаба Красной Армии. Народный комиссар обороны СССР И. Сталин» [62] .
Сталин обоснованно освободил Жукова от непосильной для него должности. Конечно, генерал был самобытной, предприимчивой фигурой, обладавшей целеустремленностью и способностью подчинять других. Он являлся своеобразным типом человека, описанного в литературе в образах купцов и предпринимателей. Людей с активной деловитостью, но бесцеремонных и жестоких в отношении подчиненных и конкурентов.
Беда Жукова заключалась в том, что ему не хватало элементарного образования, а в силу этого – творческого кругозора. И уж тем более он просто не в силах был постичь высшую математику стратегии войны. Недостаток образования и знаний он компенсировал внутренней агрессивностью, подминая под себя окружавших его подчиненных.
Об отсутствии стратегического мышления у Жукова свидетельствует уже то, что даже после окончания войны он не осознал значимости обороны Киева. Ему не хватило кругозора, чтобы понять дальновидность и осмысленность замыслов Сталина.
Впрочем, тяжеловесному мышлению Жукова недоставало не только предвидения последствий для страны тех или иных стратегических операций. Ему не был присущ и творческий взлет тактического воображения при проведении и самих операций.
Операции, осуществляемые в первой половине войны при его непосредственном участии, часто заканчивались неудачами. Его тактика была прямолинейна, как замах тяжелого топора, упорно ударявшего по одному и тому же месту. Историками уже замечено, что при самостоятельном командовании фронтами Жуков побеждал лишь тогда, когда имел подавляющее превосходство в вооружении и численности сил по сравнению с противником.
Но была и еще одна характерная черта, отличавшая «полководца» от его коллег. Жуков был безудержно жесток. Его приказы пестрят расстрельными мерами. Так, в период командования Ленинградским фронтом в приказе от 17.9. 1941 года Жуков указывает: «…За оставление без письменного приказа военного совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу».
Оценивая 22 сентября 1941 года действия 8-й армии, он пишет: «…Предупредить командиров всех степеней, что они за самовольное оставление Петергофа будут расстреляны как трусы и изменники». И «полководец» не ограничивался угрозами. В приказе от 4 ноября войскам Западного фронта он сообщает: «За невыполнение приказа фронта по обороне Рузы и сдачу г. Руза без боя Герасимов и Шабалов (командир дивизии подполковник А.Г. Герасимов и комиссар дивизии бригадный комиссар Г.А. Шабалов. – К. Р. ) расстреляны перед строем».
В этом смысле в моменты острых ситуаций Жуков был удобен Сталину как исполнитель, сторонник жестких мер. Требовательный, жестокий и неумолимый по отношению к подчиненным, Жуков не оглядывался на потери и с достаточным упорством старался добиться осуществления поставленной перед ним задачи. Правда, одновременно не считаясь и с сопутствующими обстоятельствами.
Поняв настоящее существо характера этого самолюбивого генерала, Сталин использовал его качества по назначению – как своеобразный бульдозер, расчищавший поле для выполнения планов Ставки. Он разглядел и другие «слабости» Жукова, и его исполнительность он подогревал поощрениями в виде наград и званий, щекочущих обостренное самолюбие этого резкого военачальника.
Жуков не был стратегом в классическом понимании этого слова. Он не внес в историю военного искусства ни одного свежего и оригинального штриха. Его методы командования целиком основывались на превосходстве в силе, в количестве солдат и вооружений, которые он постоянно просил у Сталина. Похоже, маршал даже не задумывался, откуда эти силы и средства берутся, и нисколько не смущался, когда, не добившись результатов, растрачивал их.
В вопросах политики Жуков вообще был примитивен; об этом свидетельствует его «свадьба» и последующий «развод» с Хрущевым. Запоздалое вознесение Жукова, в конце 90-х годов, на пьедестал «большого полководца» стало лишь попыткой заполнить тот вакуум, который образовался на исторической сцене после тенденциозного очернения Верховного главнокомандующего. К чему, кстати, именно сам маршал завистливо и активно приложил руку.
Но вернемся в июль 1941 года. 30-го числа, по вызову Сталина, в Ставку прибыли главком Северо-Западным фронтом Ворошилов и член Военного совета Жданов. На заседании рассматривался вопрос об усилении обороны Ленинграда. В этот же день начальником оперативного управления и заместителем начальника Генерального штаба был назначен А.М. Василевский. Но основным вопросом являлось формирование и место сосредоточения резервов.
Утрата в первые месяцы войны огромного количества военной техники и оружия создала острую проблему. 30 июля Сталин позвонил по телефону наркому вооружения. Д.Ф. Устинов пишет: «И.В. Сталин сказал:
– В Государственный Комитет Обороны поступил доклад маршала Кулика о том, что для обеспечения артиллерийским вооружением вновь формируемых стрелковых соединений недостает триста тридцать 45-мм противотанковых пушек и двести 76-мм. Кулик пишет, что их можно получить только за счет увеличения поставок промышленности. Других ресурсов нет.
Сталин умолк. В телефонной трубке было слышно его дыхание. Я терпеливо ждал, зная, что подобные паузы он делает, обдумывая возникшую у него в связи со сказанным новую мысль. Он продолжил:
– Совсем недавно Кулик, да и Тимошенко докладывали мне совсем другое. Заверяли, что у нас орудий этих калибров хватит с избытком. Просили прекратить их производство… Но за это спрос с них. Вам, товарищ Устинов, нужно тщательно взвесить наши возможности по увеличению поставок этих пушек армии. Сделайте это срочно и доложите мне лично» [63] .
Положение осложнялось тем, что один из заводов, изготавливавший пушки, к этому моменту был эвакуирован. Однако после вмешательства Сталина выпуск орудий вырос. Уже в августе он превысил в шесть, а в сентябре – в одиннадцать с половиной раз показатели июля.
Вследствие того, что армия не смогла остановить немецкое наступление, Сталину пришлось организовать колоссальную операцию по переброске на Восток 2593 промышленных предприятия вместе с оборудованием и рабочим персоналом, составившим 12 миллионов человек.
О грандиозности этой акции говорит уже то, что за 193 дня второй половины 1941 года объем перевозок составил 1,5 миллиона вагонов (7772 вагона в сутки). Из прифронтовой полосы было вывезено 2,5 миллиона голов скота. Чтобы осуществить такую операцию, тоже требовалось время.
Конечно, решения Сталина по удержанию Ленинграда, Москвы и Киева обусловливались не только военно-стратегическим положением этих центров – Сталин заботился о сохранении оборонного потенциала страны.
30 июля в беседе с представителем президента США Гарри Гопкинсом он откровенно заявил, что в этих центрах находится около 70% всех военных заводов. Поэтому Гопкинс сообщил Рузвельту, что «если бы немецкая армия продвинулась примерно на 150 миль к востоку от этих центров, то она уничтожила бы 75% промышленного потенциала России».
Конечно, то, что первые полгода войны Красной Армии пришлось отступать, не было запланированной мерой. К этому вынудили реальные обстоятельства. Но такое отступление само являлось осмысленной стратегией. И все-таки чем руководствовался Сталин, регулярно нанося в первые месяцы войны контрудары по немецким группировкам?
Забегая вперед, приведем эпизод, происшедший в декабре 1941 года. В период переговоров в Москве с министром иностранных дел Великобритании Энтони Иденом в составе делегации, сопровождавшей его, был и советский посол Иван Майский.
Однажды Майский оказался в кабинете Молотова, где находился также и Сталин. Посол позже вспоминал: «Сталин расхаживал из конца в конец по кабинету, на ходу высказывал суждения и давал указания. Когда подготовительная работа была закончена, я обратился к Сталину и спросил:
– Можно ли считать, что основная линия стратегии в нашей войне и войне 1812 года примерно одинакова, по крайней мере, если брать события нашей войны за первые полгода?
Сталин еще раз прошелся по кабинету и затем ответил:
– Не совсем. Отступление Кутузова было пассивным отступлением, до Бородина нигде он серьезного сопротивления Наполеону не оказывал.
Наше отступление – это активная оборона , мы стараемся задержать врага на каждом возможном рубеже, нанести ему удар и путем многочисленных ударов измотать его.
Общим между обоими отступлениями было то, что они являлись не заранее запланированными, а вынужденными отступлениями» [64] .
Сказаное им нельзя воспринимать как импровизацию. Расчеты Сталина были хорошо обдуманы и взвешены. Он прекрасно понимал, что одной обороной войну выиграть невозможно. В сложившихся условиях он выбрал единственно верную тактику: обороняясь и даже отводя войска в глубь страны, не давать противнику укрепить свое положение. Он стремился перехватить инициативу, и регулярно наносимые контрудары ломали планы германского командования: противник нес потери в живой силе и технике.
Но, пожалуй, не менее важным результатом такой стратегии являлось то, что одновременно советские командиры учились воевать. Они приобретали тот бесценный опыт, который был реализован во второй половине войны, когда, обессилев, немцы попятились назад.
«Вы меня, кажется, спрашивали, – говорил историку Г. Куманеву В.М. Молотов, – о роли Сталина в Великой Отечественной войне. Так вот, хочу подчеркнуть, что всем нам очень повезло, что с самого начала войны с нами был Сталин ».
Маршал Василевский позже свидетельствовал, что «первоначальные неудачи Красной Армии показали некоторых командиров в невыгодном свете. Они оказались неспособными в той сложной обстановке руководить войсками по-новому, быстро овладеть искусством современной войны, оставались в плену старых представлений. Не все сумели быстро перестроиться… Сталин справедливо требовал, чтобы военные кадры решительно отказались от тех взглядов на ведение войны, которые устарели, и настойчиво овладевали опытом развернувшейся войны».
Смоленское сражение и приостановка продвижения противника к Москве стали не только стратегическим, но и политическим успехом Сталина. В эти дни испытаний, дошедших до крайней черты, крепла и закалялась воля армии, воля народа к сопротивлению. Одновременно упорное сопротивление наносило урон противнику, заставляло его терять силы.
Пользуясь тем, что немцы еще 30 июня ограничили масштабы операций на участке группы армий «Центр», Сталин намеревался нанести удар по противнику, нацелившемуся на Москву. Приказав организовать фронт резервных армий, Верховный главнокомандующий включил в него 29-ю, 30-ю, 28-ю, 24-ю армии и армию Рокоссовского.
Перед командовавшим этими войсками Жуковым была поставлена задача: контрударами пяти групп и действиями 16-й и 20-й армий из района окружения разгромить группировку немцев южнее Смоленска. Этой группе войск приказывалось нанести одновременные удары с северо-востока, с востока и юга в общем направлении на Смоленск.
В этой ситуации поразительное признание Жукова, что якобы еще в конце июня он предложил Сталину сдать Киев, свидетельствует об абсолютной бездарности маршала как стратега. Жуков до конца жизни так и не понял стратегической значимости обороны Киева. Фактически он признался, что видел горизонты войны не дальше линии окопов отдельного фронта.
То, чего не понял Жуков, осмысленно учитывали германский генштаб и сам Гитлер. Овладение Киевом являлось одной из главных задач всего плана «Барбаросса». Стратегически это было важнее, чем захват Ленинграда. Впрочем, блокировав Ленинград, Гитлер уже нейтрализовал промышленную значимость этого города.
Теперь основной преградой для осуществления замыслов Вермахта стал Киев! Скажем больше: оккупация Украины и захват нефтяных районов Советского Союза как раз и составляли основную цель войны. В то же время Гитлер не мог допустить, чтобы в центре театра военных действий его армиям с фланга угрожал кулак Киева. Без захвата этого города продолжение русской кампании было невозможно.
Сталин хорошо понимал стратегическую значимость киевской обороны. Она обусловливалась необходимостью защиты промышленных центров Украины: Киева и Харькова, Донбасса, Запорожья – и сохранения целостности юга страны. Но отсюда шла и угроза немцам, наступавшим на Москву.
Германский генералитет не мог не видеть такой опасности. Еще 22 февраля 1941 года в своей директиве по осуществлению операций групп «Север» и «Центр» Гальдер подчеркивал задачу: «быстро подтягивать все резервы за южным крылом последней во избежание угрозы флангового контрудара», по германским войскам с юга. То есть практически со стороны Киева. Симптоматично и то, что если после смерти Сталина советские военачальники упрекали Верховного главнокомандующего за «нежелание» сдать Киев, то немецкие полководцы в свою очередь обвиняли Гитлера, что, повернув «на юг», – он утратил их победы . У слабых людей оказалась одинаковая логика.
Нет, Сталин избрал единственно правильную стратегию. Киев, Ленинград, Москва стали теми тремя китами, на которых держалась стратегия обороны в середине 1941 года, и если бы столица Украины устояла, война могла приобрести более благоприятный для Красной Армии характер. Обстоятельства и необходимость требовали от Сталина не только решительности, но и жесткости.
Когда к началу последнего летнего месяца он осуществил решительные замены в управлении армией, перед Гитлером тоже встала проблема корректировки дальнейшего хода кампании на Востоке. Ему было уже понятно, что захват Ленинграда затянулся и не мог принести Вермахту реальных результатов. Осознавал он и то, что главную столицу страны большевики будут защищать с усиленным упорством.
Немцы наступали стремительно и со знанием дела. 30 июля 1-я танковая группировка Гудериана прорвала советский фронт в направлении Первомайска. 1 августа войска 6-й немецкой армии вышли к Днепру южнее Киева, окружив 3 августа под Уманью части 6-й и 12-й армий Южного фронта.
Гитлер прилетел к Боку, в штаб группы «Центр» 4 августа. Здесь, в белорусском городе Борисове, он провел совещание с командованием этой группы армий для рассмотрения возможности «поворота на юг». На совещании командующий 2-й танковой группой Гудериан стал жаловаться, что «потери в танках и личном составе велики…»; продолжать наступление на Москву представлялось невозможным.
Это был неприятный момент. Выслушав доклады и предложения командующих, Гитлер указал: «Противник сильно измотан… Можно предположить, что в ближайшее время русская армия придет в такое состояние, что не сможет вести крупных операций и сохранить в целостности линию фронта… В целом операции на Восточном фронте развивались до сих пор более удачно, чем можно было бы ожидать, даже несмотря на то, что мы встретили сопротивление большого количества танков и самолетов, чем то, которое предполагали… »
Аргументируя свою позицию, он указывал, что для него важное значение имеет юг России, в частности Донецкий бассейн, начиная от района Харькова: «Там расположена вся база русской экономики. Овладение этим районом неизбежно привело бы к краху всей экономики русских…»
Поэтому операцию на юго-восточном направлении Гитлер посчитал первоочередной. Его замысел основывался и на том, что «период осенних дождей на юге обычно начинается в середине сентября, а в районе Москвы лишь в середине октября; таким образом, мы успеем, завершив операции на юге, продолжить их в направлении Москвы на восток до наступления дождей».
В триединой задаче плана «Барбаросса» захват Ленинграда и Москвы носил скорее военно-политический, чем стратегический характер. Основной целью Гитлера был Киев и южные территории Советского Союза – от Украины до Астрахани и Кавказа. Об этом свидетельствует и весь ход кампании 1942 года.
Чтобы не терять стратегической инициативы, германский генералитет принял решение активизировать боевые действия на юге. Замысел немецкого Генштаба предусматривал: силами 1-й танковой группы Эвальда Клейста и 6-й армии фон Рейхенау окружить части Юго-Западного фронта с захватом Киева. Остальные армии должны были взять в кольцо советские войска в Молдавии и у Одессы.
Теперь, по мнению Гитлера, « проведение операции на уничтожение противника в пределах Украины » имело « решающее значение для исхода всей восточной кампании ». Впрочем, еще 10 июля, когда главнокомандующий сухопутными силами Браухич «был у Рунштедта», он тоже «приказал поспешить с окружением советских частей и не жалеть для этого танков».
Сталин ожидал такого оборота событий. Об этом свидетельствует то, что именно в тот же день, 4 августа, когда Гитлер проводил совещание со своим генералитетом, разговаривая с командующим Юго-Западным фронтом Кирпоносом, Сталин потребовал:
« Немедленно совместно с главкомом направления и командующим Южным фронтом подготовить план создания обороны по линии Херсон – Каховка – Кременчуг и далее на север, включая Киев . Срочно готовьте эту линию обороны, зарывайтесь в землю, подтяните резервы с тыла, особенно артиллерию. На этом рубеже встречайте все отступающие части. Предложения представьте к двенадцати часам 5 августа».
Он своевременно поставил перед командующим фронтом задачу, которая имела значимость для всего последующего хода войны, и, оценивая ситуацию с позиции стратега, он предугадывал последующие шаги Гитлера. В случае успешного выполнения задачи, определяемой Сталиным, менялся бы весь расклад кампании 1942 года.
Командующий Южным фронтом, не колеблясь, обнадежил Сталина в успехе. «Ваши указания, – заверил Кирпонос, – будут приняты к незамедлительному выполнению. Мы приняли все меры, чтобы отстоять Киев. Есть просьба помочь с пополнением и вооружением. По приказу главкома с утра 6 августа организуем удар из района Корсуни в направлении Умани для помощи частям окруженных армий. Хотелось бы знать ваше мнение по этому вопросу».
Сталин поддержал предложение: «Мы согласны. Ставка не только не возражает, но всячески приветствует всякие наступательные действия для помощи окруженным товарищам. Но не забывайте о рубеже обороны. Надо всегда рассчитывать не только на хорошее, но и на плохое. Это единственное средство не попасть впросак.
Что касается помощи, она будет, но было бы неразумно думать, что вам все подадут в готовом виде со стороны. Учитесь сами снабжать и пополнять себя. Создайте при армиях запасные части, приспособьте некоторые заводы к производству винтовок и пулеметов. Пошевелитесь как следует – и вы увидите, что многое можно сделать для фронта на самой Украине. Так поступает Ленинград, используя свои машиностроительные заводы, базы, и он многое успевает сделать.
Украина могла бы поступить так же. Ленинград наладил производство эрэсов к реактивным минометам. Это очень эффективное оружие, которое буквально крушит врага. Почему бы вам не заняться этим делом?» [65]
Повторим, что Сталин руководствовался не только военно-стратегической целесообразностью. Сдача Киева грозила потерей крупнейшего промышленного региона страны и создавала невероятные трудности для последующей эффективной работы оборонной промышленности. Он осмысленно рассчитывал, что защищать город, окруженный кольцом укрепрайонов, можно эффективнее, чем «заслонившись» только кажущейся непреодолимой преградой Днепра.
Между тем немцы продолжали владеть инициативой. 7 августа они заняли Коростень, а на следующий день 1-я германская танковая группа закончила операцию под Уманью. В результате операции в германский плен попало свыше 100 тысяч человек.
Перед Сталиным снова во весь рост встал вопрос: как остановить эту непрекращавшуюся цепь поражений? С 8 августа 1941 года и до конца войны он стал сам руководить вооруженными силами. Конечно, он не сразу пошел на такую меру. Он тщательно обдумывал положение и отдавал себе отчет, что все дальнейшее развитие событий будет зависеть от принятого им решения. Но иного выхода, кроме как взять руководство всем ходом войны в свои руки, у него просто не было.
Дух отступления еще витал в воздухе, и ситуация тревожила Сталина. В этот же день, 8 августа, в разговоре с командующим Юго-Западным фронтом Кирпоносом он спросил: «До нас дошли сведения, что фронт решил с легким сердцем сдать Киев врагу якобы ввиду недостатка частей, способных отстоять Киев. Верно ли это?»
Кирпонос отверг такие обвинения. Сталин настаивал: «Можно ли уверенно сказать, что вы приняли все меры для безусловного восстановления положения южной полосы УРа? Комитет обороны и Ставка очень просят вас принять все возможные и невозможные меры для защиты Киева. Недели через две будет легче, так как у нас будет возможность помочь вам свежими силами, а в течение двух недель вам нужно во что бы то ни стало отстоять Киев ».
