Текст книги "Безмолвные клятвы"
Автор книги: Конни Райнхолд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Люсьен мог свободно уживаться со своими иллюзиями. Но у Генри это не получалось. Его демоны находились слишком близко, беспрепятственно проникая в его душу. Сначала он еще боролся с ними, но постепенно погрузился в черную беспросветную апатию.
Этой ночью Речел подарила ему покой, ее чудесные руки несли чистоту и безмятежность. Но, проснувшись, Генри сделал для себя весьма неприятное, даже опасное открытие: Речел обладала над ним магической властью. Всю ночь она смотрела на него, обнаженного и беззащитного в своем сне, охраняла его покой, заботилась о нем. И оказалось, что он действительно нуждается в помощи.
Утром Генри захотел, чтобы Речел хоть ненадолго поставила себя на его место. И сам стал жертвой собственной мести. Речел стояла перед ним и разговаривала совершенно спокойно. Она прошла мимо него, высоко подняв голову, с достоинством, вызывавшим лишь восхищение. И все же Генри видел стыд в ее глазах и мог догадываться, чего стоили Речел эта гордая осанка и невозмутимый вид. Разве он сам время от времени не прятал от окружающих свои чувства? Значит, его жену точно так же, как и его, терзают демоны…
Только Речел по-прежнему считает, что может победить их. Слепая наивность! Из-за нее Речел доверилась совершенно незнакомому человеку, согласилась стать его женой и разделить с ним свои мечты. «Придется потрудиться», – сказала она. Это звучало жестоко. Ведь Речел не подозревала, сколько сил тратил Генри на борьбу и с ней, и с самим собой.
ГЛАВА 12
Когда Генри ел на завтрак остывший бекон и пил кофе с белым хлебом, пытаясь не обращать внимание на холодность жены, он три или четыре раза сказал себе, что его не волнует молчание Речел. Странно, что сейчас оно ощущалось как потеря – раньше Генри этого не замечал. Он решил сосредоточиться на чем-нибудь таком, что могло бы разогнать мрачные мысли, и взгляд его упал… на ее бедра, обтянутые юбкой, на ее высокую грудь под тканью рубашки, на ее ноги, обутые в старые ботинки.
Чем больше Генри старался не думать о Речел, тем хуже у него это получалось. Он плеснул остатки кофе в костер.
– Здесь все женщины так одеваются? Речел пнула носком ботинка головешку, которая выкатилась из костра.
– А что?
– Вы и на женщину-то не похожи. Простое платье пошло бы вам куда больше.
– Неужели? – без тени эмоций произнесла Речел. – Мне следует это запомнить.
– Я – ваш муж. Вы одеваетесь или раздеваетесь, чтобы сделать мне приятное.
Женщина встала и отправилась запрягать лошадей.
– Разве вы не знаете, мистер Эшфорд, что тут другой мир? Платья и шляпки не для здешних мест. Так же, как и шелковое белье и подтяжки… – Речел надела седло на лошадь Генри и начала затягивать ремни. – И в этом мире женщины одеваются и раздеваются, чтобы выжить. – Она закрепила седло и обернулась: – Фургон готов. Все, что вам придется делать – это следовать за моей пылью.
Не успел Генри ответить, как Речел ускакала прочь. Выехав на дорогу, она пустила лошадь во весь опор.
– Дьявол… – пробормотал Генри.
Собрав жестяные миски и кружки, он бросил их в фургон. Затем взобрался на сиденье и направил лошадей в ту сторону, куда поскакала Речел. Он сжимал зубы, когда фургон подпрыгивал и качался на неровной земле. Генри боялся потерять Речел из виду. Она оказалась права: ее присутствие можно было определить только по столбу пыли, поднимающемуся над прерией.
Почему Речел уехала и что искала впереди, Генри понять не мог. Взглянув на небо, он заметил, что облака потемнели и вдалеке блеснула молния. В воздухе повеяло сыростью, холодный ветер проник сквозь рубашку Генри. С той стороны, куда поехала Речел, приближалась буря. Почему жена не возвращается?
Конечно, он знал, почему. Речел не собиралась ничего искать или разведывать дорогу. Она только хотела избавиться от его общества. Об этом можно было судить по ее быстрым, резким движениям, когда она седлала лошадь. Чувствовалось, что Речел раздражена, даже рассержена, хотя держала себя в руках.
Генри не удивился бы, если бы услышал ее яростные крики, эхо которых разносилось по прерии. Он даже хотел, чтобы Речел кричала. Тогда бы она больше походила на женщин, которых Генри знал, а не на кроткое создание, стоически терпящее издевательства мужа… как это когда-то происходило с его матерью.
Люк оказался прав. Речел ничем не напоминала других женщин. Такой он еще не встречал. Ее откровенность и прямота были столь же неподдельными, как и ее чувственность. Генри удивлялся, как Речел могла оставаться такой в мире, полном обмана, в мире, где честность не стоит и ломаного гроша.
И тут Генри заметил, что жена скачет назад. Плащ развевался за ее спиной и поднимался выше головы, удерживаемый лишь завязками вокруг шеи. Когда Речел подъехала ближе, Генри увидел, что она шевелит губами – наверное, что-то говорит лошади, успокаивая ее. Он остановил фургон.
Когда Речел приблизилась к фургону, щеки ее горели, а лицо было мрачным. Она погладила шею лошади и сухо сказала:
– Впереди есть укрытие.
Речел указала на неровную гряду скал, напоминавших сломанные кости, торчащие из плоти земли. Привязывая лошадь позади фургона, Речел бормотала успокаивающие слова, обещая, что позаботится о животном позднее… после…
– После чего? – спросил Генри.
– Когда пройдет смерч. Я видела его в пяти милях к востоку отсюда. – Речел указала в сторону облаков, ставших еще выше и темнее: Потом взобралась на сиденье рядом с мужем. – Нам нужно спешить!
Генри почувствовал, что в небе и на земле все замерло, ветер куда-то исчез, и наступила неестественная тишина. Он поднял голову и с тревогой огляделся. Никогда еще вверху не было такого бледно-золотого сияния. Но это сияние вскоре закрыли темные облака, словно отделяя рай от земного ада.
Генри не спрашивал Речел, что такое смерч. Он вовсю погонял лошадей, заставляя их скакать как можно быстрее. Фургон приближался к скальной гряде. До укрытия оставалось совсем немного, когда загремел гром и поднявшийся ветер стал раскачивать фургон из стороны в сторону. Речел спрыгнула и повела лошадей к широкой расщелине.
– Нужно закрыть им глаза! – крикнула она мужу.
Не задавая вопросов, Генри повторял все действия Речел – достал из коробки платок и завязал лошади глаза, успокаивая ее, когда она затанцевала на месте. Натянув снизу на лицо собственный шейный платок, он пробрался в расщелину, ставшую их убежищем, и оказался лицом к лицу с Речел.
Гром загремел еще ближе и громче, как будто над головой одновременно проезжала тысяча поездов. Генри посмотрел на небо сквозь проем между камнями. Воздух стал серым, как пыль, он собирался в вихри, которые увеличивались в размерах и с воем проносились мимо укрытия, задевая его своими дьявольскими крыльями. Одно черное облако остановилось совсем рядом, оно росло и опускалось вниз, как хвост самого сатаны, широкий сверху и касающийся земли своим тонким концом.
Смерч становился все сильнее. Казалось, он всасывает воздух, создавая пустоту, парализующую все живое. Грязь и камни поднимались вверх, когда хвост сатаны касался их. Черный вращающийся столб управлял самим ветром и использовал все, что попадалось на его пути, чтобы подчинить прерию безумному дьявольскому вихрю.
Генри не поверил своим глазам – перед ним пролетела рыжая белка. Ветер оторвал ее от земли, подхватил и начал яростно терзать обессилевшую жертву.
Это был ад без жары, дым без огня. Высокий черный столб оказался напротив расщелины, словно хотел заглянуть туда. Генри в ужасе замер, но смерч тут же удалился и поднялся вверх, взмахнув черными крыльями.
Белка еще некоторое время кружилась в воздухе и с глухим стуком упала на землю – прямо у входа в расщелину. Казалось, что вихрь отбросил ее с отвращением, как слишком маленькое и незначительное существо, с которым не стоит возиться. Белка лежала на спинке, оглушенная или умирающая, ее лапки дрожали на ветру, и все это странным необъяснимым образом притягивало Генри, – так что он чуть было не вышел из укрытия, но Речел крепко обхватила мужа за талию. Генри и не заметил, что они с женой стояли совсем близко друг к другу. Он даже забыл о существовании Речел, захваченный зрелищем стихии.
– Нет! – голос Речел перекрывал ветер. – Еще нет, еще не все!
Генри посмотрел туда же, куда и Речел, и заметил новый хвост, спускающийся с облаков – сатана продолжал искать души, чтобы унести их с собой. Он почувствовал, как жена дрожит, а ее пальцы вцепились в его рубашку. Генри взглянул на Речел и увидел ее широко раскрытые немигающие глаза над шелковым платком, защищающим рот, услышал частое дыхание, колеблющее ткань платка.
Речел боялась и надеялась, что муж защитит ее. Генри обхватил ладонями ее голову, прижал к своей груди и начал гладить ее волосы. Ему показалось странным, что пальцы не слушаются его и не могут найти единый успокоительный ритм, а лишь запутываются в густых длинных локонах. Но Генри продолжал торопливо и неловко гладить ее волосы… потому что Речел прижалась к нему, тело ее ослабло, руки обняли его, потому что она уже почти не дрожала, а лишь тихонько всхлипывала. Никто и никогда не прижимался к нему так доверчиво.
Черный хвост еще раз показался далеко в небе и исчез. Генри ждал, что он вернется или появится новый, но вместо этого пошел сильный ливень, и лицо и волосы Генри мгновенно намокли. Он нащупал шляпу, висевшую у жены за плечами, и надел ее на Речел. Вода потекла с полей прямо ему под рубашку, но он не обращал на это внимания.
В том месте, где царили только неприступные горы, единственным теплым и нежным существом была Речел, и Генри боялся потерять ее. Он поднял голову: дождь двигался дальше вместе с облаками, оставляя за собой клочки голубого неба. Генри увидел, что прямо перед ним на земле сидит белка и глядит на него. Это маленькое животное пережило ураган и даже путешествовало на хвосте сатаны.
Речел больше не обнимала Генри. Отступив, она разглядывала прерию. Снаружи валялись разбросанные камни и кусты, вырванные с корнем, как будто смерч вывернул наизнанку все одеяние земли. Дождь прекратился. Рядом с одним из кустов лежал кролик, его длинные задние лапы дергались в судороге.
– Буря закончилась, – сказала Речел.
Она вышла из укрытия, нагнулась над кроликом и почти сразу вернулась, держа безжизненно повисшее тело животного.
– Это надо приготовить. Мы можем разбить лагерь прямо здесь.
– Приготовить? – спросил Генри.
Он только сейчас вспомнил, что белка минуту назад убежала. Ему стало жаль кролика, который оказался бессилен перед стихией, тогда как белка сумела вырваться из самых когтей смерти. Генри подумал про себя, что животные тоже имеют свою судьбу, как и люди. Он заговорил, не глядя на Речел:
– Здесь только что пробегала белка. Может, застрелить ее и тоже добавить в котел?
Женщина покачала головой и кивнула на кролика:
– Он все равно умирал, Генри, – тихо сказала она. Затем помолчав, добавила: – Но скоро нам придется охотиться, чтобы добывать мясо.
Генри нагнулся, погладил пальцем длинное ухо – только один раз – и резко отнял руку. Речел повернулась к мужу:
– Вы когда-нибудь ели кролика?
Тот отошел от Речел, чтобы не видеть, как она будет разделывать животное.
– Я ел мясо, называвшееся крольчатиной. Но там не было глаз и шерстки, не было длинных ушей. – Уходя прочь, Генри крикнул через плечо: – Я соберу дрова для костра! Слава Богу, буря их и нарубила, и сложила почти у наших дверей.
Он собрал сломанные ветки деревьев и кустов, разбросанные по влажной земле, и молча бросил под ноги Речел. Затем направился к фургону, чтобы отыскать свою серебряную фляжку.
* * *
Генри стоял у свеженасыпанного маленького холмика, полная луна освещала его взлохмаченные волосы и небритое лицо. Речел допивала кофе и жевала сушеные фрукты, наблюдая за мужем, склонившимся над раскрытым альбомом. Его карандаш быстро бегал по бумаге. Генри откидывал лист за листом. Что за картины он рисовал? Застывший на месте черный вихрь? Могилку дикого животного? Или то, что мог видеть лишь он один?
Речел не любила вмешиваться в чужие дела. Если человек захочет, то сам поделится своей тайной. Но Генри возбуждал ее любопытство. Ей хотелось узнать, о чем он думает… что может его взволновать?
Он медленно захлопнул альбом, подошел к жене и взял из ее рук протянутую кружку кофе.
– У нас остались бисквиты, – похвасталась Речел.
Она взяла горшочек, открыла крышку, налила на бисквиты немного варенья и передала один Генри. Потом спросила:
– Можно мне бренди?
Он молча и с безразличным видом протянул ей фляжку. Речел добавила бренди в свой кофе, столько же налила в кружку мужа и подумала о том, что Генри стал слишком молчалив. Ей вдруг показалось, что он может раствориться в темноте и исчезнуть.
Бренди, добавленный в кофе, быстро согрел и успокоил Речел. Она поставила у костра пустую кружку и поднялась.
– Я собрала дождевую воду со стен расщелины, – она указала на котелок, – если вам нужно умыться. Теперь ваша очередь охранять. Разбудите меня в четыре – я сменю вас.
Не дожидаясь ответа, Речел легла на матрас, закрыла глаза и почти мгновенно заснула, утомленная тревогами длинного дня. Во сне она видела Лидди и Грэйс, захваченных круговоротом бури и удалявшихся вместе с обломками. Видела Феникса, летящего вслед за ними. Видела Генри, стоящего рядом с черным вихрем и протягивающего к нему руки.
Речел внезапно открыла глаза, грудь ее поднималась и опускалась от учащенного дыхания, словно ей не хватало воздуха. Раньше смерч никогда не пугал ее. Но на этот раз он был слишком близко, напрямую угрожал жизни ее и Генри, и поэтому Речел изо всех сил прижималась к мужу, боясь, что смерть вырвет его из ее объятий и увлечет за собой в бешеном и чарующем танце…
При мысли об этом Речел сковал страх. Некоторое время она лежала на матрасе не шевелясь и не мигая, но постепенно вспомнила, кто она, где находится и куда едет. Речел вспомнила, что Генри обнимал ее так же крепко, что тоже боялся потерять ее.
Он сидел рядом с холмиком, низко опустив голову.
– Почему? – спросил он, как будто разговаривал сам с собой. – Почему вы не приготовили кролика?
Речел повернулась на бок и вздохнула. Почему? Простой вопрос, на который, тем не менее, было трудно дать ответ. И все же Речел знала, что Генри спросил ее не просто так. Когда она держала кролика, то видела сострадание на лице Генри. И ее тронули не столько мучения животного, сколько чувства, переживаемые мужем.
– Когда я впервые очутилась дома, в Биг-Хорн Бэйсин, мне пришлось учиться жить без всех городских удобств, – начала Речел тихим голосом. – У нас были куры, вечно кудахтавшие, грязные. Они клевали меня, когда я собирала яйца или кормила их. Их убивал и разделывал кто-то другой, я только ела. Это были совсем разные вещи – куриное мясо на столе и куры в курятнике… – Речел приподнялась и положила руку под голову. – Однажды всем было некогда, и мне пришлось самой готовить курицу на обед. Я думала, что это просто. Но когда я поймала самую маленькую курочку и свернула ей шею, меня стошнило. После этого я целый день не могла есть. И прошел целый год, прежде чем снова смогла глядеть на курятину.
– Но вы же охотитесь и едите мясо!
– Это лучше, чем голодать.
– Ах, да, это свойственно человеку – когда мы хотим выжить, то никого не жалеем и перестаем быть щепетильными! – Он улыбнулся. – Варенье здесь, я полагаю, большая роскошь?
– Да.
– А из кролика мог получиться прекрасный ужин?
– Да.
Генри перестал улыбаться:
– Тогда какого черта вы его похоронили?
– Я не знала, будете вы это есть или нет.
Он начал что-то чертить указательным пальцем на влажной земле. Потом сдвинул брови и задумчиво произнес:
– Нет, я бы не стал его есть…
– Почему?
Генри поморщился, затем поднял голову и посмотрел на Речел.
– Потому что не было ни охоты, ни погони. Кролик стал жертвой природной стихии. У него не было возможности выжить. Он умер у нас на руках. Вернее, у вас на руках… – Он стер рисунок ладонью, стряхнул с нее грязь и поднялся, чтобы подбросить дров в огонь. Лучше бы вы поспали еще, Речел! До смены целых два часа.
Она свернулась калачиком и закрыла глаза. Вот и закончился их короткий разговор, вопросы заданы, ответы услышаны. Но они снова убедили Речел в том, что у нее с мужем очень много общего. Она даже испугалась этой мысли. До сих пор Генри казался ей независимым, способным уйти от нее в любую минуту, и Речел утешала себя, говоря, что эта потеря будет не столь уж страшной. Муж обещал, что покинет ее, когда закончится срок договора. Он не проявлял никакого интереса к их совместной жизни. Генри даже не спрашивал, что его ждет, как будто боялся услышать неприятный для себя ответ.
– Генри? – позвала она, услышав, что муж возвратился на место.
– Спите, Речел, – отозвался он.
В голосе его было больше апатии, чем раздражения. Это придало Речел смелости. Она продолжила:
– Генри, доброта здесь тоже большая роскошь. Поэтому ее раздают не слишком щедро.
– Доброта, – произнес Генри, – везде роскошь, которую окружающие не могут позволить по отношению к другим.
Речел услышала в его словах горечь, исходившую из самой глубины души, которая оставалась для нее недоступной.
– Моя доброта вам ничего не будет стоить, Генри. И не нужно бросать ее мне в лицо.
Засыпая, Речел спрашивала себя, сколько раз Генри становился жертвой сил более могущественных, чем он сам. Сколько раз страдал в одиночестве, не зная главной человеческой роскоши – доброты.
– Я постараюсь это запомнить, Речел, – расслышала она сквозь сон шепот Генри.
ГЛАВА 13
Речел была неправа. Генри никогда не умел играть в игры, а просто воспринимал все слишком серьезно. И все совершаемые им поступки были его личным крестовым походом под знаменами уязвленной гордости.
Слово «путешествие» для него означало экипажи с возницами, скорые поезда и корабли. Наконец, города и гостиницы с комнатами, горячей едой и мягкими постелями.
Но за прошедшие две недели Генри быстро приспособился к новой жизни, перенося все ее превратности молча и терпеливо. В ночь после бури Генри не будил Речел. Он дежурил до самого утра, как бы отдавая жене долг за прошлую бессонную ночь.
В конце концов, Речел отправилась на охоту, чтобы раздобыть свежего мяса. Она вернулась с кроликом, которого Генри ел с нескрываемым удовольствием. Когда кончилось и это мясо, Генри подстрелил оленя, бродившего у подножия холмов. Наморщив лоб, он долго разглядывал убитое животное. Речел поняла, что Генри не знает, как снять шкуру. Она взялась за это сама, работая медленно, чтобы Генри мог увидеть последовательность операций.
Речел сообщила мужу, что олень слишком велик и в свежем виде мясо испортится раньше, чем они съедят хотя бы четверть. Речел предложила сделать остановку на сутки и за это время посолить оленину, а то, что останется, надежно упаковать.
– Чтобы сохранить мясо хотя бы на пару дней, я заверну его в шкуру, – объяснила Речел, глядя на Генри из-под длинных ресниц. – Мы можем продать его на ранчо Финнегана, где разводят лошадей, и купить немного овощей и, возможно, хлеба.
Когда Речел снова посмотрела на мужа, он что-то рисовал на земле острым камнем. С того места, где она, склонившись, разделывала оленя, ей был хорошо виден рисунок Генри: причудливые очертания шкуры, которую она сняла с животного, различные части оленьей туши, разложенные в стороне…
Генри рисовал все, что видел, и все, что делала Речел. У него появилась привычка запечатлевать все происходящее на бумаге или прямо на земле, чтобы затем лучше запомнить. Но едва жена пыталась взглянуть на его работу, Генри тотчас закрывал альбом или стирал нарисованное, как будто не хотел ни с кем делиться своим видением мира.
Сейчас он тоже заметил, что Речел разглядывает его рисунки. Он быстро встал и все стер ногой. Речел даже захотелось извиниться за то, что она заглядывает ему в душу: она считала, что его рисунки и есть его душа.
Закончив с тушей, Речел взглянула на себя и поморщилась – руки и одежда были запачканы кровью. К счастью, их лагерь находился рядом с речкой, где она могла помыться.
– Потом мы закоптим мясо, – устало сказала женщина и начала солить каждый кусок и заворачивать его в пеньковую мешковину. – А пока оно будет храниться так. До Финнегана сутки езды, и оно не успеет испортиться.
Генри помогал жене, делая все в точности, как она, и сам себе удивлялся: он работал старательно и охотно, чего с ним раньше никогда не случалось.
– За две недели мы почти не встречали животных, – констатировал Генри. – И я очень сомневаюсь, что здесь может выжить кто-либо из людей. Я уже не говорю о цивилизованном образе жизни, о выращивании скота, например.
– В нашем штате очень много ферм и ранчо.
– Тогда почему мы спим почти на голой земле и охотимся на случайного зверя?
Речел нашла в фургоне деревянный ящик и начала укладывать в него посоленное мясо.
– У нас нет времени заворачивать и делать долгую стоянку, – солгала она. – Меня и так давно не видели дома…
Отчасти это было правдой. Но Речел не сказала мужу, что ее считали отнюдь не самым желанным гостем в большинстве домов Вайоминга и, возможно, Колорадо. Она не могла рассказать Генри, что заведение ее матери обслуживало мужчин из низших и высших слоев общества от Денвера до Монтаны.
Пока что Генри лишь неприязненно отзывался о некоторых ее поступках или о том, как она одевается. Но он по-прежнему обращался с женой, как с леди: не позволял поднимать ничего тяжелого, помогал сходить с подножки фургона на землю, как будто это был роскошный экипаж, а Речел – дама, наряженная в атлас и шелк. Она понимала, что это мелочи, но дорожила ими. Если Генри ухаживал за ней, в какой бы форме это ни выражалось, значит, он уважал свою жену.
– «Дом» – это значит деревянная постройка, заброшенная посреди такой же прерии? – с интересом спросил Генри.
Речел подняла голову и посмотрела в сторону гор, едва различимых вдалеке.
– Нет, мой дом среди высоких гор, окружающих долину, где есть зеленые луга, яркие цветы, деревья. Еще у нас растут осины, которые к осени становятся золотыми, красными и оранжевыми. – Речел улыбнулась вспомнив, что ее ожидает не только встреча с прекрасным, но и жизнь в изоляции от общества, которое считает ее отвратительной. – Наш маленький мир отделен от остального…
– Там есть с кем общаться? Или я буду вынужден жить пять лет, как пещерный человек?
Речел переглянулась с Генри, удивляясь, почему он спрашивает об этом именно сейчас, а раньше не проявлял к своему будущему никакого интереса. Любопытство мужа было приятно. Она даже почувствовала легкое волнение оттого, что могла поделиться своими мечтами:
– Там есть дома. И мы еще построим…
– Мы? Вы хотите сказать, что кроме нас двоих, там никого не будет? Что мы будем Адамом и Евой в райском саду?
Его ирония не испортила радостного настроения Речел, когда она рассказывала о доме. Чем больше она говорила о Биг-Хорн Бэйсин и своем маленьком уголке, тем ближе и реальнее казались ей родные места.
– Кроме мужчин, работающих на меня, и их жен, вы там почти никого не встретите. По соседству, правда, есть несколько ранчо…
Речел надела кусок мяса на железный вертел и начала жарить его над костром.
– Значит, дома, наемные работники? Смею надеяться, что там есть город?
– Еще нет… – она открыла банку с бобами. – Но мы уже начали его строить. У меня есть лавка, банк и салун, который можно назвать и гостиницей.
«Мы?». «У меня?». Эти слова Генри не понравились.
– Как вы собираетесь строить город? Полагаясь на собственные силы?
Речел пожала плечами и положила бобы в две миски.
– Конечно. Это моя земля, мои деньги. Кто еще будет этим заниматься?
– Действительно, кроме вас – некому. Еще скажите, что станете мэром или шерифом этого города…
– Почему бы и нет? В Вайоминге женщины имеют избирательные права. Мы можем владеть собственностью, входить в состав суда присяжных, а две женщины у нас стали судьями.
– Боже милостивый! Не удивительно, что здесь все мужчины носят оружие… – пробубнил Генри, пережевывая бобы.
Слова жены не укладывались в его голове. Город! Речел строит город! Самое большое, на что способна женщина, – это составить список поклонников на танцевальной карточке и разобраться в своем гардеробе.
Но разве Речел похожа на других? Уж лучше бы она была такой, как все. Город, черт побери!..
– Конечно, – передразнил он Речел, – моя жена владеет землей и занимается торговлей. Теперь понятно, почему вы так понравились Люсьену…
– Здесь все занимаются торговлей. Мы продаем, покупаем, меняем, – даже те, кто богат.
– А вы богаты, насколько я понимаю?
– Думаю, что да… Но это именно благодаря тому, что я покупаю, продаю и меняю. Когда я вступила во владение землей моего дедушки, там ничего не росло, кроме сорняков.
– Скажите, я единственный мужчина, которого вы выторговали?
Речел глубоко вздохнула, но не показала виду, что этот вопрос оскорбляет ее. За две недели она слышала от мужа много язвительных замечаний, хотя упорно не хотела признавать, что то, о чем она грезит, Генри видит в кошмарных снах. Что она сама тоже стала его кошмаром.
С тех пор, как бушевала буря и они прятались в расщелине, Генри ни разу не обнимал Речел. Она уже начала думать, что он больше никогда до нее не дотронется. Единственным, к чему муж еще проявлял интерес, были его рисунки. Но они принадлежали только ему одному.
Речел холодно посмотрела на Генри:
– Вы же знаете, что у меня не было других мужчин.
– Еще бы! Вы ставите такие условия… Ваши дикие планы напугают любого мужчину.
– Но вы же не испугались!
– Мне, мэм, нечего терять. Мое имя, мое состояние и мое будущее принадлежат вам, но не мне, все это в ваших руках.
Речел посмотрела на свои руки, словно понятия, о которых говорил муж, были осязаемыми, их можно было увидеть, попробовать, взвесить на ладонях. Она снова взглянула на Генри:
– Кроме вашего имени и ребенка, мне от вас ничего не нужно, мистер Эшфорд.
– Ничего? – Генри подошел к Речел. – Вы в этом уверены?
Он осторожно обнял жену, но его объятия оказались крепкими, и Речел не смогла бы вырваться. Но она и не собиралась вырываться. Генри приподнял пальцем ее подбородок, заставив Речел взглянуть ему в глаза.
– Вы хотите только ребенка или чего-то большего? – он провел по ее шее указательным пальцем. – Скажите мне, Речел…
– Я хочу большего, – прошептала она, не в силах обманывать мужа. Им обоим и так слишком много лгали.
Генри нагнулся к Речел, коснулся губами ее губ. Она хотела обнять его, но не могла поднять руки – он слишком крепко прижимал ее к груди. Речел встала на цыпочки и потянулась к его губам. Она желала большего, чем поцелуй.
– Скажи это снова, Речел…
Его губы и язык снова коснулись ее губ.
– Я хочу большего, Генри. Я хочу…
Ее руки неожиданно ощутили свободу, она подняла их, чтобы обвить шею Генри, но тут же опустила. Он уже отступил назад, на губах появилась знакомая дразнящая усмешка:
– Для этого, мэм, вам придется потрудиться!
* * *
К концу второй недели они приехали на ранчо, где Финнеган и его жена взяли мясо и отдали взамен коня породы Морган, которого выращивали и тренировали специально для Речел. Она давно собирала деньги, чтобы купить такого красавца, и была удивлена, что Эамон продал его за столь низкую цену. Речел еще больше удивилась и покачала головой, когда хозяин начал настаивать, чтобы она и Генри отведали на ужин оленье рагу с горячим хлебом и переночевали… в их конюшне.
– Боже милостивый! – пробормотал Генри, разглядывая апартаменты, предназначенные для ночлега. Высокие потолки, тепло, чистота и уют, аккуратные стойла – все поразило его. Новый сияющий насос качал для конюшни воду из колодца. – Ирландцы живут в лачуге, а их животные наслаждаются домашним комфортом!
– Вы не любите ирландцев? – спросила Речел.
Генри что-то пробормотал про «проклятых возмутителей спокойствия». Речел улыбнулась. Она слышала от Люка, что полк, в котором служил Генри, некоторое время находился в Ирландии «для охраны порядка». Служба раздражала его, так как в душе он сочувствовал свободолюбивым ирландцам.
Во время путешествия Речел не раз замечала, что ее муж готов помочь любому существу, попавшему в беду. Он всегда симпатизировал тем, кто, по его мнению, оказался жертвой более могущественных сил.
Когда Генри и Речел вошли в дом Эамона и Маэв Финнеган, радушные хозяева объяснили, что это бедное жилище их вполне устраивает: ведь они тратят все деньги на содержание породистых лошадей и имеют лучшую конюшню во всем штате.
– Он знает? – спросила Маэв после того, как Генри отправился вместе с Эамоном в загон посмотреть очередное недавно появившееся потомство.
Речел прекратила месить тесто. Вдоль всей орегонской дороги вряд ли нашелся бы дом, хозяева которого оказали бы гостеприимство «такой, как Речел». Но Маэв сама была «такой, как Речел», одной из тех немногих, кому улыбнулась удача. Маэв уехала из дома терпимости с мужчиной, который простил ей прошлое.
В сущности, Эамон и Маэв встретились у мадам Розы, когда Речел была маленькой. Но она помнила, как мать говорила здоровенному рослому ирландцу, что тот тратит слишком много денег и проводит чересчур много времени в комнате Маэв, так что ему лучше жениться на ней. Ко всеобщему удивлению, он именно так и поступил.
– Речел, ты слышишь меня?
Речел натянуто улыбнулась и начала месить тесто с удвоенной силой.
– Нет, он не знает. Думает, что я фермерша…
– Пусть так думает и дальше, – произнесла Маэв, высыпав мелко нарезанные овощи с деревянной дощечки в железный котел, где варилось мясо и булькала густая подлива. – Я видела объявление и догадалась, что это твое, – она помешала подливу. – Тебе будет непросто с этим мужчиной.
– Да, я знаю.
Речел вздохнула. Да, с Генри было непросто – все равно что остаться один на один с ночной темнотой на бескрайнем пространстве без крыши над головой, без защиты, без участия и жалости…
– Бьюсь об заклад, что с таким фатом путешествовать забавно…
Речел переглянулась с Маэв:
– Он единственный мужчина, которого я знаю, кто способен превратить пустыню в аристократический клуб.
Глаза Маэв возбужденно заблестели. Она вытерла руки о фартук и села напротив Речел:
– Интересно послушать!
Речел рассказала, как Генри после купания в ручье надевал шелковый халат и тапочки, ложился под деревом, закуривал трубку, наливал в жестяную кружку бренди, а перед тем, как выпить, делал глубокий вдох и пил так медленно и изящно, как будто держал в руке не грубую посудину, а хрустальную рюмку.
Но она не рассказала Маэв о буре и о кролике. О том, что если она оказывала Генри какую-нибудь услугу, пусть даже самую ничтожную, Генри всегда отвечал тем же. Эти воспоминания принадлежали только ей. Речел не хотела ими делиться, словно чувствовала, что могла потерять часть самого Генри – возможно, то лучшее, что еще сохранилось в его душе.
