Текст книги "Женщины Цезаря"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

Как вовремя пришел сюда Цезарь в качестве служителя! Он, из рода Юлиев, потомок Марса. Обратясь к богу войны, Цезарь осторожно снял со щитов мягкие покровы и стал смотреть на них, затаив дыхание в благоговейном страхе. Двадцать три щита представляли собой копии единственного – священного. Того, что упал с неба по повелению Юпитера, чтобы защитить царя Нуму от его врагов. И он тоже хранился здесь. Но копии были такими же древними, что и оригинал, и никто, кроме самого царя Нумы Помпилия, не узнал бы, который из них подлинный. Царь утаил правду специально, как гласила легенда, чтобы сбить с толку возможных воров, ибо только один щит из двадцати четырех обладал магической силой. Похожие щиты нарисованы на стенах – на Крите и в греческом Пелопоннесе. Они были почти в человеческий рост и имели форму двух слезинок, соединенных вместе тонкими концами, образуя что-то вроде талии. На рамы из твердой древесины натянуты черно-белые воловьи шкуры. Щиты сохранялись в довольно приличном состоянии. Это объяснялось тем, что их ежегодно выносили для проветривания в марте и октябре, когда жрецы-патриции, называемые salii, исполняли на улицах воинственные танцы, отмечая открытие и закрытие сезона военных кампаний. И вот теперь это – его щиты.

Его копья. Цезарь никогда не видел их так близко, потому что в том возрасте, когда он уже мог принадлежать к коллегии жрецов-салиев, он стал flamen Dialis.

Помещение было грязным и находилось в полном запустении. Надо будет поговорить с Луцием Клавдием, царем священнодействий, чтобы тот прислал сюда младших жрецов для уборки. Неприятный запах ощущался везде, несмотря на отверстие в крыше, а пол усеян крысиным пометом. Поистине чудо, что священные щиты не пострадали. Крысы должны были бы объесть все шкуры уже столетия назад. Свиткам в корзинах, стоящих у самой длинной из стен, не так повезло. Лишь несколько десятков каменных таблиц, лежавших рядом, оказались грызунам не по зубам. Ну что ж, пора начать ликвидировать следы разрушений, причиненных временем и животными!

– Я думаю, – сказал Цезарь Аврелии вечером за обедом, – что не смогу поселить во дворце Нумы маленькую собачку или пару кошек, это шло бы вразрез с нашими религиозными законами. Но как же мне отделаться от крыс?

– Я бы сказала, что присутствие крыс во дворце Нумы противоречит нашим религиозным законам не меньше, нежели появление там собаки или кошки. Однако я понимаю, что ты имеешь в виду. Решить проблему легко, Цезарь. Две старые женщины, которые чистят общественную уборную через дорогу от нас в Малой Субуре, могут дать мне адрес одного человека. Он делает ловушки для крыс. Они давно пользуются его услугами. Очень умно придумано! Это удлиненный небольшой ящик с дверцей на одном конце. Открытая дверца соединена с нитью, которая крепится к крючку с сыром. Когда крыса пытается съесть сыр, дверца захлопывается. Важно, чтобы человек, который будет вынимать пойманных грызунов из ловушки и убивать их, не боялся крыс, иначе они убегут.

– Мама, ты все знаешь! Могу я поручить тебе приобрести несколько таких ящиков?

– Конечно, – ответила она, довольная собой.

– В твоей инсуле никогда не было крыс.

– Еще бы! Тебе должно быть известно, что твой дорогой Луций Декумий всегда держит собаку.

– И каждую зовут Фида.

– И каждая превосходно ловит крыс.

– Я заметил, что наши весталки предпочитают держать кошек.

– Очень ловкие животные, если это именно кошки. – Аврелия озорно улыбнулась. – Понятно, конечно, почему они не держат котов, но кошки действительно более искусные охотники. В отличие от собак, у которых в этом вопросе нет различия между полами. Проблема с их потомством, как сказала мне Лициния. Но она неумолима, даже в тех случаях, когда девочки-весталки просят ее сохранить котят. Всех котят при рождении топят.

– А Юния и Квинтилия тонут в слезах.

– Мы все должны привыкать к смерти, – сказала Аврелия, – и не поддаваться желаниям сердца.

Поскольку это обсуждению не подлежало, Цезарь сменил тему:

– Я смог спасти около двадцати книжных корзин. Их содержимое немного попорчено, но в целом сохранилось. Такое впечатление, что мои предшественники перекладывали свитки в новые корзины, когда старые приводились в негодность крысами. Но было бы разумнее ликвидировать крыс. Некоторое время я подержу документы здесь, в моем кабинете, – хочу прочитать их и составить каталог.

– Архивы, Цезарь?

– Да, но не Республики. Они относятся ко времени самых первых царей.

– А-а! Я понимаю, почему они так тебя интересуют. Тебя всегда привлекали древние законы и архивы. Но сумеешь ли ты прочесть их? Наверняка разобрать их содержание невозможно.

– Нет, они написаны хорошим латинским языком – так, как писали лет триста назад. На пергаменте. Я так и вижу, как один из великих понтификов той эпохи разбирает оригиналы и делает с них копии. – Он откинулся назад на своем ложе. – Я еще нашел каменные таблицы, на которых начертано такими же буквами, как и на Черном камне. Они такие старые, что я едва узнал латынь. Думаю, это самая древняя латынь, ровесница песни салиев. Но я расшифрую ее!

Его мать с любовью смотрела на него.

– Надеюсь, Цезарь, среди всех религиозных и исторических исследований ты найдешь время вспомнить, что в этом году ты выставляешь свою кандидатуру на должность претора. Тебе нужно уделять внимание обязанностям великого понтифика, но нельзя пренебрегать карьерой на Форуме.

И Цезарь не забыл об этом. Свою предвыборную кампанию он провел с надлежащим размахом и энергией. А каждый вечер в его кабинете допоздна горели лампы, пока он работал над тем, что называл «Хрониками царей». И благодарил всех богов за того неизвестного великого понтифика, который расшифровал и переписал эти тексты на пергамент. Где хранились оригиналы и какими они были, Цезарь не знал. Их не оказалось на таблицах, которые он нашел. Те, решил Цезарь, предварительно просмотрев их, относились к периоду ранних царей. Может быть, даже ко времени Нумы Помпилия. Или Ромула? Что за мысль! Даже страшно! Ничто на пергаменте и на камне не было исторической летописью. И то и другое имело отношение исключительно к законам, правилам, религиозным ритуалам, наставлениям, должностным обязанностям и чинам. Их необходимо опубликовать как можно скорее. Весь Рим должен знать, какое сокровище находится во дворце Нумы. Варрон будет в восторге. И Цицерон – тоже. А Цезарь устроит званый обед.

Венцом этого необычного года взлетов и огорчений стала для Цезаря первая строчка на курульных выборах, проводимых в начале квинтилия. Все центурии называли его имя. А это значило, что его непременно изберут. Цезарь мог быть в этом уверен еще до того, как проголосует последний выборщик. Филипп, его друг еще с осады Митилены, будет его коллегой. И еще – вспыльчивый младший брат Цицерона, хрупкий Квинт Цицерон. Но, увы, и Бибул тоже стал претором.

Когда бросили жребий, чтобы решить, кому какая работа достанется, Цезарь одержал полную победу. Он будет городским претором, самым старшим среди восьмерых. Это означало, что Бибул не сможет донимать его (он получил суд по делам о насилии), а вот Цезарь как раз сможет донимать Бибула!

Пора разбить сердце Домиции, бросив ее. Она оказалась настолько осторожной, что Бибул ни о чем не подозревал. Но он непременно обо всем узнает, как только она начнет рыдать и стенать. Все они так делают. Кроме Сервилии. Может быть, поэтому их связь и продолжается так долго.

Часть IV
1 января – 5 декабря 63 г. до Р. Х.

Не повезло Цицерону. Он стал консулом в период тяжелой экономической депрессии, и, поскольку экономика не являлась его коньком, настроение у него было довольно мрачное. Это совершенно не то консульство, о котором он мечтал! Он хотел, чтобы впоследствии о консуле Цицероне говорили как о человеке, который подарил Риму спокойный, безмятежный год, как обычно вспоминали о совместном консульстве Помпея и Красса, бывшем семь лет назад. Имея Гибриду в качестве младшего коллеги, следовало ожидать неизбежного: вся слава достанется ему. А значит, Цицерону лучше не ссориться с Гибридой, как Помпею с Крассом.

Экономические трудности Рима шли с Востока, который в течение двадцати лет был закрыт для римских деловых и торговых операций. Сначала его захватил царь Митридат. Затем Сулла, вырвав Восток у Митридата, ввел там достойные похвалы финансовые правила и таким образом помешал всадникам Рима возвратиться к старым дням, когда они буквально «доили» восточные провинции. К тому же пираты, хозяйничавшие на море, не способствовали развитию торговли к востоку от Македонии и Греции. Следовательно, те, кто собирал налоги, давал деньги в долг, торговал пшеницей, вином и шерстью, держали свой капитал дома. Ситуация осложнилась еще больше, когда в Испании разразилась война с Квинтом Серторием, несколько засух подряд снизили урожаи, а Наше море стало опасным для плавания.

Все это способствовало тому, что в течение двадцати лет капитал и инвестиции концентрировались исключительно в Риме и Италии. Не представлялось никаких соблазнительных возможностей для римских коммерсантов, которые заставили бы их решиться на путешествие по морю. Поэтому им не нужно было изыскивать большие суммы денег. Проценты у ростовщиков стали низкими, арендная плата упала, инфляция, наоборот, выросла, и кредиторы не торопились требовать долги.

В несчастье Цицерона целиком был виноват Помпей. Сначала этот Великий Человек очистил море от пиратов, потом выгнал царей Митридата и Тиграна с тех территорий, которые некогда входили в сферу деловых интересов Рима. Он также отменил финансовые правила Суллы, хотя Лукулл настаивал на их сохранении – единственная причина, по которой всадники желали удалить Лукулла и передать командование Помпею. И как только Цицерон и Гибрида вступили в должность, на Востоке открылась масса возможностей. Там, где когда-то были провинция Азия и Киликия, теперь находилось целых четыре провинции. Помпей добавил к империи новые территории – Вифинию-Понт и Сирию. В них он устроил все так же, как и в двух других, предоставив крупным компаниям публиканов, находящимся в Риме, право взимать налоги, храмовые сборы и подати. Частные контракты, заключаемые с позволения цензоров, спасли государство от обязанности собирать налоги и избавили от избытка государственных служащих. Пусть у публиканов болят головы! Все, чего хотела казна, – это ее оговоренная доля в прибылях.

В полном соответствии с новой тенденцией капитал устремился из Рима и Италии на Восток, где открылись ошеломляющие перспективы. Как результат, резко возросли проценты, а ростовщики внезапно стали требовать старые долги. Теперь невозможно было получить кредит. В городах взлетела арендная плата, сельских землевладельцев связали по рукам и ногам выплатами по закладным. Неумолимо росла цена зерна, даже государственного. Огромные суммы уходили из Рима, и никто в правительстве не знал, как контролировать ситуацию.

Друзья – такие как всадник-плутократ Тит Помпоний Аттик, в планы которого отнюдь не входило посвящать Цицерона во все коммерческие тайны, – сообщили Цицерону, что в утечке денег виновны иноземцы-евреи, живущие в Риме, которые посылают к себе домой всю выручку. Цицерон быстро внес предложение: запретить евреям отсылать деньги из Рима к себе на родину. Конечно, такая мера была малоэффективна, но что еще можно было сделать, старший консул не знал. И Аттик не мог ему помочь.

Не в характере Цицерона было посвящать год своего консульства миссии, которая, как он теперь понимал, будет столь же невыполнимой, сколь и непопулярной. И он занялся делом, в котором разбирался очень хорошо. Со временем экономическая ситуация улучшится и без него, а вот законы требовали его личного участия. Цицерон останется в памяти Рима как консул-законодатель. Он будет издавать законы.

Сначала он принялся за закон, который четыре года назад уже вносил консул Гай Пизон, – против взяток на консульских выборах при подсчете голосов. Сам виновный в массовом подкупе, Пизон вынужден был отказаться от своего проекта. Вероятно, по логике вещей, в законе было множество дыр, но после того, как Цицерон заткнул самые зияющие из них, закон принял довольно приличный вид.

И что дальше? Ага! Должностные лица, возвращающиеся после окончания срока правления преторскими провинциями, где они занимались вымогательством, жаждут избежать обвинения, выставляя свою кандидатуру на должность консула in absentia! Преторы, посланные управлять провинцией, как правило, занимались вымогательством больше, чем консулы-наместники. Преторов было восемь, а консулов-наместников всего два. И большинство из них знали: их единственный шанс сколотить состояние – получить в управление провинцию. Но как избежать обвинения в вымогательстве при возвращении домой – после того, как выжмешь из провинции все? Если такой наместник – сильный претендент на консульский пост, то лучший способ – просить сенат разрешить выставить свою кандидатуру на должность консула in absentia. Ни один обладатель империя не может быть обвинен. Если возвратившийся претор-наместник не пересек священную границу и не вошел в сам город Рим, он сохраняет свой империй, полученный от Рима на управление провинцией. Поэтому он может сидеть на Марсовом поле вне стен города (сохраняя империй) и просить сенат предоставить ему право баллотироваться in absentia – «в отсутствие». И проводить свою предвыборную кампанию, не покидая Марсова поля. И потом, если ему улыбнется удача и он будет избран консулом, он снова получит империй – консульский. Благодаря такому хитрому ходу вымогателю удается избежать обвинения еще на два года, а к тому времени разгневанные провинциалы откажутся от идеи обвинить его и уедут домой.

«Эту практику пора прекратить!» – гремел Цицерон в сенате и в колодце комиция. Поэтому он и его младший коллега Гибрида предложили запретить всем преторам-наместникам выдвигаться на консульский пост in absentia! Пусть наместник сперва вернется в Рим и, если виновен, будет обвинен! И поскольку сенат и народ посчитали идею отличной, новый закон прошел.

Что же еще можно сделать? Цицерон обдумывал и так и этак, какие еще полезные закончики могли бы повысить его репутацию. Хотя нет, увы, не повысить, а создать ему репутацию – как консулу, а не как юридическому светилу. Цицерону срочно нужен был кризис, но не экономический.

Цицерону не приходило в голову, что во второй половине его консульства необходимый кризис разразится. Он не подозревал об этом даже тогда, когда по жребию должен был председательствовать на проводимых в квинтилии выборах. Для начала он не оценил должным образом последствия, к которым привел тот факт, что незадолго до тех выборов его жена неожиданно нарушила его уединение.

Теренция, как всегда бесцеремонно, ворвалась в кабинет Цицерона, не обращая внимания на неприкосновенность мыслительного процесса своего мудрого супруга.

– Цицерон, отложи все, чем ты там занимаешься! – рявкнула она.

Перо мгновенно легло на стол. Цицерон поднял голову. У него хватило ума не показывать своего недовольства.

– Да, дорогая, в чем дело? – как можно мягче спросил он.

С мрачным видом Теренция рухнула в клиентское кресло. Поскольку у нее всегда был мрачный вид, он не догадывался, в чем заключается причина в данном случае. Он просто искренне надеялся, что причина не в нем.

– Сегодня у меня был посетитель, – сообщила она.

Он чуть было не спросил, пришелся ли он ей по вкусу, но заставил себя промолчать. Никто в Риме не мог отбить у Цицерона охоту сострить. Одной только Теренции это удавалось всегда. Так что он притворился заинтересованным и стал ждать продолжения.

– Посетительница, – уточнила она и фыркнула. – Уверяю тебя, муж, она не из моего круга! Это Фульвия.

– Жена Публия Клодия? – поразился он.

– Нет, нет! Фульвия Нобилиор.

Это уточнение не уменьшило его интереса, потому что та Фульвия, которую она имела в виду, была темной личностью. Из отличной семьи, но разведенная с позором, без дохода, она теперь связалась с Квинтом Курием, который был изгнан из сената при знаменитой чистке, устроенной Попликолой и Лентулом Клодианом семь лет назад. Самая неподходящая посетительница для Теренции. Своими незыблемыми моральными устоями Теренция была знаменита не менее, чем своей вечной угрюмостью.

– Боги милостивые! Ей-то что понадобилось?

– На самом деле она мне понравилась, – задумчиво проговорила Теренция. – Она – просто несчастная жертва мужчин.

И что он должен ответить на это? Цицерон лишь проблеял что-то невразумительное.

– Она пришла ко мне, потому что именно так делает женщина, когда хочет поговорить с женатым мужчиной твоего положения.

«И к тому же мужчиной, женатым на тебе», – подумал Цицерон.

– Естественно, ты захочешь увидеть ее лично, но сначала я расскажу тебе то, что рассказала мне она, – объявила матрона, чей взгляд был способен превратить Цицерона в камень. – Оказывается, ее… э… ее, скажем так, покровитель Курий в последнее время очень странно себя ведет. Со времени выдворения из сената его финансовое положение настолько ухудшилось, что он не может выдвигаться даже на должность плебейского трибуна, чтобы вернуться на общественную арену. Но вдруг он стал намекать, что скоро снова станет богатым и займет высокое положение. Мне кажется, – продолжала Теренция многозначительно, – что это как-то связано с тем, что в следующем году консулами будут Катилина и Луций Кассий.

– Так вот что задумал Катилина! Консульство в паре с таким жирным и апатичным дураком, как Луций Кассий, – сказал Цицерон.

– Завтра, как только откроется избирательная комиссия, оба придут туда, чтобы зарегистрироваться кандидатами.

– Все это очень хорошо, дорогая моя, но я все же не пойму, как совместное консульство Катилины и Луция Кассия сможет вдруг настолько обогатить и возвысить Курия.

– Курий говорит о всеобщем аннулировании долгов.

Цицерон разинул рот от изумления:

– Они не могут оказаться такими идиотами!

– А почему бы и нет? – поинтересовалась Теренция, хладнокровно обдумывая проблему. – Только подумай, Цицерон! Катилина знает, что, если ему не удастся стать консулом в этом году, у него уже не будет шанса. Похоже, предстоит настоящее сражение, если все, кто хочет избираться, выставят свои кандидатуры. Силану стало намного лучше, и он определенно тоже будет выдвигаться, так мне сказала Сервилия. Мурену поддерживают влиятельные лица, и, как сказала мне Фабия, он сделает ставку на родство с весталкой Лицинией. Потом есть еще твой друг Сервий Сульпиций Руф, высоко ценимый восемнадцатью центуриями и tribuni aerarii, а это значит, у первого класса он соберет много голосов. Что же могут противопоставить богачам Силану, Мурене и Сульпицию Катилина и его коллега Луций Кассий? Только один из консулов может быть патрицием, значит голоса за патриция разделятся между Катилиной и Сульпицием. Если бы я голосовала, то выбрала бы Сульпиция.

Хмурый Цицерон забыл о своем ужасе перед женой и заговорил с ней, как с коллегой на Форуме:

– Значит, предвыборная платформа Катилины – всеобщее аннулирование долгов. Ты это хочешь сказать?

– Нет, так говорит Фульвия.

– Я должен увидеть ее немедленно! – воскликнул он, вставая.

– Предоставь это мне. Я пошлю за ней, – вызвалась Теренция.

А это, конечно, означало, что ему не позволят говорить с Фульвией Нобилиор наедине. Теренция намерена не упустить ни слова из разговора, ни одного взгляда.

Но беда в том, что Фульвия Нобилиор почти ничего не добавила к тому, что уже рассказала Теренция. Только изложила все очень эмоционально и сумбурно. Курий был по уши в долгах, он много проигрывал, много пил. В последнее время часто совещался с Катилиной, Луцием Кассием и их дружками, а после одного из таких совещаний пришел домой веселый, обещая своей любовнице всевозможные блага в ближайшем будущем.

– Зачем ты рассказываешь все это мне, Фульвия? – спросил Цицерон в растерянности.

Он был сбит с толку не меньше, чем сама Фульвия, поскольку не мог понять, почему она в таком ужасе. Всеобщее аннулирование долгов – конечно, плохая новость, но…

– Ты же старший консул! – захныкала она, ударяя себя в грудь. – Я должна была кому-то сказать!

– Дело в том, Фульвия, что ты не предоставила мне никаких доказательств того, что Катилина планирует всеобщее аннулирование долгов. Мне нужны надежные свидетельства! Ты лишь поведала мне историю, а я не могу явиться в сенат, не имея ничего более весомого, нежели история, рассказанная мне женщиной.

– Но это ведь неправильно – аннулирование долгов, да? – спросила она, вытирая глаза.

– Да, очень неправильно, и ты хорошо сделала, что пришла ко мне. Но необходимы доказательства, – повторил Цицерон.

– Лучшее, что я могу предложить тебе, – это несколько имен.

– Тогда назови их.

– Два человека, которые раньше были центурионами Суллы, – Гай Манлий и Публий Фурий. У них есть земли в Этрурии. И они говорили о людях, которые намерены приехать в Рим на выборы. И если Катилина и Кассий станут консулами, долги перестанут существовать.

– Фульвия! И как же я должен связать двух экс-центурионов Суллы с Катилиной и Кассием?

– Я не знаю!

Вздохнув, Цицерон поднялся:

– Хорошо, Фульвия, я искренне благодарю тебя за то, что ты пришла ко мне. Попытайся точно разузнать, что происходит, и, как только у тебя появится реальное свидетельство, что нечто нехорошее просочилось перед выборами на Марсово поле, скажи мне. – Он улыбнулся ей, надеясь, что это выражение симпатии выглядит достаточно платонически. – Продолжай действовать через мою жену, а она сообщит мне.

Когда Теренция увела посетительницу, Цицерон снова уселся и погрузился в раздумья. Но наслаждаться такой роскошью ему дали недолго. Через несколько минут Теренция поспешила вернуться.

– И что ты об этом думаешь? – осведомилась она.

– Если бы я знал, дорогая.

– Ну, – она нетерпеливо наклонилась вперед, потому что больше всего на свете ей нравилось давать мужу политические советы, – я скажу тебе, что я думаю! А я думаю, что Катилина замышляет революцию.

– Революцию? – взвизгнул Цицерон.

– Правильно. Революцию.

– Теренция, революция не имеет ничего общего с предвыборной кампанией, основанной на обещании всеобщего аннулирования долгов! – возразил он.

– Ты не прав, Цицерон. Как могут законно избранные консулы инициировать такую революционную меру, как всеобщее аннулирование долгов? Ты очень хорошо знаешь, что такие замыслы появляются у людей, которые хотят свергнуть правительство. Таким был Сатурнин. Таким же был Серторий. Это диктаторы и всадники восемнадцати первых центурий. Как могут консулы провести подобную меру законным путем? Даже если они предложат ее народу в трибах, по крайней мере один плебейский трибун непременно наложит на нее вето уже на сходке, не говоря уже об официальном обнародовании законопроекта. И ты думаешь, что те, кто выступает за всеобщее аннулирование долгов, не понимают всего этого? Конечно понимают! Любой, кто проголосует за кандидатов, пропагандирующих такую политику, будет считаться революционером.

– О-о, это уже пахнет кровью, – медленно произнес Цицерон. – О Теренция, только не в мое консульство!

– Ты должен помешать Катилине баллотироваться, – сказала Теренция.

– Я не могу этого сделать, не имея доказательств.

– Тогда нам нужно их найти, – объявила Теренция, направляясь к двери. – Кто знает? Может быть, мы с Фульвией сможем убедить Квинта Курия дать показания.

– Это помогло бы, – сухо произнес Цицерон.

Семя было заронено. Катилина замышляет революцию. И хотя события последующих месяцев, казалось, подтверждали это, Цицерон так и не узнал, когда у Луция Сергия Катилины появилась идея революции: до или после тех роковых выборов.

Старший консул стал усиленно собирать всю информацию, какую только мог найти. Он послал агентов в Этрурию и в другой традиционный очаг мятежей – самнитскую Апулию. И конечно, все они сообщили: да, действительно, ходят слухи, что, если Катилина и Луций Кассий станут консулами, они проведут закон о всеобщем аннулировании долгов. Что касается более существенных доказательств надвигающейся революции, как, например, сбор оружия или тайная вербовка солдат, – такого не обнаружено. Однако Цицерон решил, что у него уже достаточно свидетельств, чтобы попытаться что-то предпринять.

Курульные выборы консулов и преторов были намечены на десятый день квинтилия. Девятого квинтилия Цицерон отложил их на одиннадцатое число, а десятого созвал заседание сената.

Конечно, все сенаторы явились на это заседание, любопытствуя, что же случилось. Все, кто не был болен и находился в это время в Риме, пришли очень рано и убедились, что многоуважаемый Катон уже сидит с пачкой свитков у ног, держа в руках развернутый свиток и читая его медленно и сосредоточенно.

– Отцы, внесенные в списки, – обратился старший консул после завершения необходимых ритуалов и формальностей, – я собрал вас здесь, в курии, а не на септе для голосования, чтобы вы помогли мне разобраться в одном непонятном деле. Я прошу прощения у тех из вас, кому я тем самым причинил беспокойство, и могу лишь надеяться, что результат нашего собрания даст возможность провести завтрашние выборы.

Было видно – все ждут объяснения. На этот раз Цицерон не стал испытывать терпение аудитории. Он надеялся выяснить все и сразу и заставить Катилину и Луция Кассия понять: их замысел провалился – теперь, когда он стал известен всем. Цицерон рассчитывал уничтожить в зародыше любые планы, которые мог лелеять Катилина. Ни мгновения Цицерон не предполагал, что та революция, которую предвидела Теренция, представляет собой нечто более серьезное, чем болтовню после выпитого вина, и некоторые экономические меры, к которым чаще призывают мятежники, чем законопослушные консулы. После Мария, Цинны, Карбона, Суллы, Сертория и Лепида даже Катилина должен был понять, что разрушить Республику не так-то просто. Он был скверным человеком, Луций Сергий Катилина, – все это знали, но, пока его не выбрали консулом, у него не было властных полномочий, у него не было ни империя, ни армии. Да и клиентов в Этрурии у него гораздо меньше, чем было их у Мария или Лепида. Поэтому Катилина просто стремился напугать всех, чтобы с ним захотели сотрудничать.

Никто, думал старший консул, оглядывая ряды сената, не догадывается, в чем дело. Красс сидит с равнодушным видом, Катул постарел, а его зять Гортензий имеет довольно потрепанный вид, у Катона волосы торчат дыбом, как шерсть у злой собаки. Цезарь поглаживает макушку, чтобы убедиться, что редеющие волосы все еще прикрывают его череп. Мурена несомненно нервничает из-за этой задержки. А Силан не так здоров и бодр, как утверждают его доверенные лица. И наконец среди консуляров величаво восседает великий Луций Лициний Лукулл, триумфатор. Цицерон, Катул и Гортензий пустили в ход все свое красноречие, чтобы убедить сенат разрешить Лукуллу триумф. А это означало, что настоящий завоеватель Востока теперь мог пересечь померий и занять свое законное место в сенате и в колодце комиция.

– Луций Сергий Катилина, – обратился Цицерон с курульного возвышения, – я был бы благодарен тебе, если бы ты поднялся.

Сначала Цицерон намеревался обвинить также и Луция Кассия, но, подумав, решил, что лучше сосредоточиться на одном Катилине, который теперь стоял, недоумевая. Какой красивый мужчина! Высокий, хорошо сложенный, с головы до пят патриций-аристократ. Как же Цицерон ненавидел их, этих Катилин и Цезарей! Почему его в высшей степени приличное плебейское происхождение делает его в глазах окружающих каким-то вредным наростом на теле Рима?

– Я стою, Марк Туллий Цицерон, – тихо напомнил Катилина.

– Луций Сергий Катилина, тебе известны люди по имени Гай Манлий и Публий Фурий?

– Так зовут двух моих клиентов.

– Тебе известно, где они сейчас находятся?

– Надеюсь, в Риме! Как раз сейчас они должны были быть на Марсовом поле и голосовать за меня. А вместо этого, думаю, сидят где-нибудь в таверне.

– А где они были совсем недавно?

Черные брови Катилины взлетели вверх.

– Марк Туллий, я не требую от своих клиентов, чтобы они мне докладывали обо всех своих передвижениях! Я знаю, что ты – ничтожество, но неужели у тебя так мало клиентов, что ты даже не имеешь понятия об отношениях между клиентом и патроном?

Цицерон густо покраснел:

– И ты не удивишься, узнав, что Манлия и Фурия недавно видели в Фезулах, Волатеррах, Клузии, Сатурнии, Ларине и Венузии?

Катилина удивленно моргнул:

– А почему это должно меня удивить, Марк Туллий? У них обоих имеются земли в Этрурии, а у Фурия есть еще земля и в Апулии.

– Тогда, может быть, тебя удивит то, что и Манлий, и Фурий говорили всем, кто имеет право голосовать в центуриатных комициях, что ты и твой предполагаемый коллега Луций Кассий намерены узаконить всеобщую отмену долгов, если вы станете консулами?

Катилина расхохотался. Успокоившись, он уставился на Цицерона, словно тот вдруг сошел с ума.

– Вот это действительно меня удивило! – сказал он.

Как только Цицерон произнес эти ужасные слова – «всеобщая отмена долгов», некоторое шевеление в сенате переросло в явный ропот. Конечно, среди присутствующих были и те, кто отчаянно нуждался в столь радикальной мере (включая и Цезаря, нового великого понтифика), особенно теперь, когда ростовщики требовали выплатить долги полностью. Но имелись и такие, кто не одобрял ужасных экономических последствий, которые могла повлечь за собой подобная мера. Несмотря на вечные денежные проблемы, члены сената были прирожденными консерваторами в тех случаях, когда дело касалось радикальных перемен любого рода, включая структуру капиталовложений. И на каждого сенатора, попавшего в трудное финансовое положение, приходились трое, кто мог потерять от всеобщего аннулирования долгов значительно больше, чем выиграть. Такие, как Красс, Лукулл, отсутствующий Помпей Магн. Поэтому неудивительно, что и Цезарь, и Красс с нетерпением подались вперед, словно рвущиеся с цепи собаки.

– Я навел справки в Этрурии и Апулии, Луций Сергий Катилина, – продолжал Цицерон, – и, к сожалению, должен сказать, что слухи подтвердились. Я считаю, что в твои намерения входит аннулирование долгов.

Катилина смеялся долго, до слез. Он держался за бока, героически пытался сдерживать веселье, но это ему никак не удавалось. Сидящий недалеко от него Луций Кассий, весь красный, предпочел принять возмущенный вид.

– Чушь! – крикнул Катилина, когда наконец ему удалось совладать со своим смехом, вытирая лицо складкой тоги, потому что не смог вспомнить, где его платок. – Чушь, чушь, чушь!

– Ты можешь в этом поклясться? – спросил Цицерон.