Текст книги "Женщины Цезаря"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

– Нет, я не буду клясться! – резко ответил Катилина, приходя в себя. – Мне, патрицию Сергию, давать клятву, потому что меня необоснованно и злонамеренно обвиняет какой-то переселенец из Арпина? Кто ты такой, Цицерон? Что ты о себе возомнил?

– Я – старший консул сената и народа Рима, – ответил оскорбленный Цицерон. – Если ты помнишь, я – человек, который победил тебя на курульных выборах в прошлом году. И как старший консул, я – глава этого государства.

Новый взрыв смеха.

– Говорят, у Рима два тела, Цицерон! Одно хилое и с головой слабоумного, другое – сильное, но совсем без головы. Как ты думаешь, кто из этих двух тел – ты, о глава этого государства?

– Уж точно не слабоумный, Катилина. Я – отец Рима и его защитник в этом году, и я намерен выполнить свои обязанности, даже в ситуациях столь странных, как эта! Ты отрицаешь, что собираешься аннулировать все долги?

– Конечно отрицаю!

– Но клясться ты отказываешься.

– Определенно. – Катилина шумно вдохнул. – Да, отказываюсь! Однако, о глава этого государства, твое низкое поведение и необоснованные обвинения, выдвинутые нынешним утром, заставили бы многих на моем месте сказать, что если сильному, но безголовому телу Рима необходимо приставить голову, то моя голова была бы не худшим выбором! По крайней мере, моя голова – это голова римлянина! По крайней мере, моя голова имеет предков! Ты задумал погубить меня, Цицерон, погубить мои шансы на справедливое и честное избрание! Вчера мое положение казалось незыблемым. И вот сегодня я стою здесь, оклеветанный, невинная жертва бесцеремонного, незнатного выскочки, какого-то горца, неримлянина!

Понадобились огромные усилия, чтобы не отреагировать на эти колкости, но Цицерон сохранил спокойствие. Если бы ему этого не удалось, он проиграл бы. В этот момент он понял, что Фульвия Нобилиор была права. И Теренция была права. Луций Сергий Катилина мог смеяться, мог все отрицать, но он все-таки замышлял революцию. Адвокат, который умел запугать любого негодяя, знал язык лица и тела виновного, когда тот решал, какой из возможных способов защиты выбрать – держаться развязно, агрессивно, с издевкой, или изображать поруганную добродетель. Катилина виновен, Цицерон был уверен в этом.

Но знают ли это остальные в сенате?

– Могу я сделать некоторые комментарии, отцы, внесенные в списки?

– Нет, не можешь! – крикнул Катилина, вскочил с места и, выбежав на середину черно-белого пола, потряс кулаком в сторону Цицерона. Затем он направился к большим дверям, у самого выхода обернулся и посмотрел на ряды притихших сенаторов.

– Луций Сергий Катилина, ты нарушаешь порядок! – крикнул Цицерон, вдруг осознав, что теряет контроль над собранием. – Вернись на свое место!

– Не вернусь! И не останусь больше здесь ни на минуту, чтобы слушать, как этот наглый безродный выскочка обвиняет меня в измене! Почтенные отцы, я официально заявляю в этом собрании, что завтра на рассвете я буду в септе, чтобы присутствовать на курульных консульских выборах! Я искренне надеюсь, что вы опомнитесь и заставите безмозглую главу этого государства выполнить свои обязанности, доставшиеся ему по жребию. Пусть проведет выборы! Предупреждаю вас: если завтра утром септа будет пуста, тебе лучше прийти туда со своими ликторами, Марк Туллий Цицерон, арестовать меня и обвинить в perduellio! Обвинения в maiestas будет недостаточно для человека, чьи предки входили в сотню советников царя Тулла Гостилия!

Катилина повернулся к дверям, распахнул их и вышел.

– Ну что, Марк Туллий Цицерон? Что ты будешь делать теперь? – спросил Цезарь, откидываясь назад и зевая. – Ты знаешь, он ведь прав. На весьма ничтожном основании ты фактически обвинил его в тяжком преступлении.

Затуманенным взором Цицерон искал хотя бы одно сочувствующее лицо. Кто здесь верит ему? Катул? Нет. Гортензий? Нет. Катон? Нет. Красс? Нет. Лукулл? Нет. Попликола? Нет. Он расправил плечи, выпрямился.

– Будем голосовать, – твердо проговорил он. – Те, кто считает, что курульные выборы нужно провести завтра и что Луцию Сергию Катилине следует разрешить принять в них участие, встаньте слева от меня. Те, кто считает, что курульные выборы необходимо отложить, чтобы провести расследование, встаньте справа от меня.

Надежды Цицерона были весьма слабы, несмотря на эту хитрую уловку – так сформулировать предложение, чтобы нужный ему результат находился по правую от него сторону. Ни одному сенатору не хотелось вставать по левую сторону, считавшуюся неблагоприятной. Но на этот раз благоразумие одержало верх над суеверием. Все сенаторы заняли место по левую руку от Цицерона, тем самым позволив завтра утром провести выборы и разрешить Луцию Сергию Катилине претендовать на должность консула.

Цицерон распустил собрание, желая только одного – оказаться дома прежде, чем он даст волю слезам.

Гордость диктовала не отступать, поэтому Цицерон председательствовал на курульных выборах – с кирасой под тогой. Предварительно он расставил вокруг септы несколько сотен молодых людей, чтобы предотвратить беспорядки. Среди них находился и Публий Клодий, чья ненависть к Катилине была намного сильнее того слабого раздражения, которое вызывал в нем Цицерон. И естественно, там, где был Клодий, околачивались молодой Попликола, молодой Курион, Децим Брут и Марк Антоний – все члены ныне процветающего «Клуба Клодия».

С огромным облегчением Цицерон видел: в отличие от сенаторов, все сословие всадников безоговорочно поверило Цицерону. Нет ничего ужаснее для делового человека из всаднических кругов, чем призрак всеобщей отмены долгов, даже если сам он был в долгах по уши. Одна за другой центурии проголосовали за Децима Юния Силана и Луция Лициния Мурену как консулов следующего года. Катилина отстал от Сервия Сульпиция, но набрал больше голосов, чем Луций Кассий.

– Ты злобный клеветник! – прорычал Цицерону один из преторов нынешнего года, патриций Лентул Сура, когда центурии разошлись после долгого дня: выбирали двух консулов и восемь преторов.

– Что? – тупо переспросил Цицерон, с трудом выдерживая вес проклятой кирасы и страстно мечтая освободить от ее тисков талию, слишком располневшую, чтобы чувствовать себя комфортно в доспехах.

– Ты слышал меня! Это ты виноват в том, что Катилину и Кассия не выбрали, ты, злобный клеветник! Ты специально отпугнул от них выборщиков своими дикими слухами о долгах! О-о, очень умно! Зачем обвинять их и тем самым давать им шанс ответить? Ты нашел в политическом арсенале отличное оружие, не правда ли? Неопровержимое заявление? Клевета, инсинуация, грязь! Катилина был прав насчет тебя: ты наглый, безродный выскочка! И пора поставить на место зарвавшихся крестьян вроде тебя!

Цицерон застыл с открытым ртом. Он глядел вслед уходящему Лентулу Суре и чувствовал, как на глазах его выступают слезы. Он был прав в отношении Катилины, он был прав! Катилина закончит тем, что уничтожит Рим и Республику.

– Если это может послужить тебе утешением, Цицерон, – послышался голос рядом с ним, – я буду держать ухо востро и нос по ветру следующие несколько месяцев. Поразмыслив, я подумал, что ты мог быть прав в отношении Катилины и Кассия. Сегодня они недовольны!

Цицерон повернулся, увидел Красса и не выдержал.

– Ты! – с ненавистью заорал он. – Это ты во всем виноват! Это ты вытащил Катилину на его последнем суде! Купил присяжных и дал ему понять, что в Риме найдутся люди, которые хотели бы видеть его диктатором!

– Я не покупал присяжных, – сказал Красс, казалось без всякой обиды.

– Ха! – сердито бросил Цицерон и быстро отошел прочь.

– И что все это значит? – спросил Красс у Цезаря.

– Просто он думает, что в Риме назревает кризис, и он никак не может понять, почему никто в сенате не согласился с ним.

– Но я как раз говорил, что согласен с ним!

– Оставь, Марк. Пойдем отметим мое новоселье в Государственном доме великого понтифика. Такой славный адрес! А что касается нашего Цицерона, то бедняга попросту умирает от желания видеть себя в центре сенсации. И теперь, когда он считает, что нашел эту сенсацию, никто не проявляет к ней интереса. А ведь он мечтал спасти Республику, – усмехнулся Цезарь.

– Но я не сдамся! – надрывался Цицерон перед своей женой. – Я еще не побежден! Теренция, держи контакт с Фульвией! Даже если ей придется подслушивать у двери, я хочу, чтобы она разузнала все, что может: с кем видится Курий, куда он ходит, чем занимается. И если, как мы с тобой думаем, назревает революция, Фульвия должна убедить Курия в том, что самое правильное – сотрудничать со мной.

– Я это сделаю, не сомневайся, – оживилась супруга. – Сенат пожалеет о том дне, когда встал на сторону Катилины. Я видела Фульвию и знаю тебя. Во многих отношениях ты – идиот, но только не тогда, когда надо распознать негодяев.

– А почему это я идиот? – надменно осведомился ее муж.

– Во-первых, потому, что пишешь плохие стихи. Во-вторых, пытаешься заработать себе репутацию знатока искусств. Тратишь деньги на виллы, жить в которых у тебя нет времени, даже если бы ты постоянно путешествовал, – а ты не путешествуешь. Ужасно балуешь Туллию. Подлизываешься к таким, как Помпей Магн.

– Хватит!

Теренция замолчала, устремив на него взгляд, который никогда не был согрет любовью. Жаль. Потому что, сказать по правде, Теренция любила Цицерона. Но она знала все его слабости, не замечая своих. Хотя у нее не было амбиций стать новой Корнелией, матерью Гракхов, она обладала всеми достоинствами римской матроны. Очень трудно человеку с характером Цицерона жить рядом с безупречной матроной. Экономная, трудолюбивая, хладнокровная, практичная, бескомпромиссная, прямая, бесстрашная, считавшая себя равной по уму любому мужчине, – такова была Теренция, не терпящая глупцов, даже если это ее муж. Она не понимала его незащищенности. Она не понимала, что он чувствует свою неполноценность, ибо ее происхождение было безупречным и все ее предки были истинными римлянами. Теренция считала, Цицерону лучше всего было пробраться в высшие слои римского общества, держась за ее подол. А вместо этого он заточил ее дома, в безвестности, и самостоятельно старается войти в элиту, к которой не принадлежит.

– Ты должен пригласить в гости Квинта, – сказала Теренция.

Но Цицерон и его младший брат были так же несовместимы, как Цицерон и Теренция, поэтому старший консул опустил углы рта и покачал головой:

– Квинт такой же, как все остальные. Он думает, что я из мухи делаю слона. Но завтра я увижусь с Аттиком. Он мне поверит. Он – всадник, и у него здравый ум. – Цицерон немного подумал и добавил: – Лентул Сура был очень груб со мной сегодня в септе. Я не могу понять почему. Я знаю, что много сенаторов винят меня за то, что я лишил Катилину шансов стать консулом, но Лентул Сура вел себя особенно странно. Казалось, все это слишком много для него значило.

– Он, и его Юлия Антония, и эти ужасные тупицы-пасынки! – презрительно фыркнула Теренция. – Трудно найти более ленивых дураков. Не знаю даже, кто из них мне больше неприятен: Лентул, Юлия или ее ужасные сыновья.

– Лентул Сура снова добился успеха, учитывая, что цензоры выгнали его из сената семь лет назад, – сказал Цицерон. – Он вернулся в сенат через квесторство и начал все сначала. Он уже был консулом до изгнания, Теренция. Это должно быть ужасным унижением для него – в таком возрасте опять сделаться лишь претором.

– Беспомощный, как и его жена, – ядовито заметила Теренция.

– Как бы то ни было, сегодня был необычный день.

Теренция фыркнула:

– И не только в связи с Лентулом Сурой.

– Завтра я разузнаю, что известно Аттику, и это, вероятно, будет интересно, – сказал Цицерон, зевнув так, что на глазах выступили слезы. – Я устал, моя дорогая. Пожалуйста, пришли ко мне Тирона. Я подиктую ему.

– Похоже, ты и правда устал! Ты редко диктуешь, даже Тирону. Я пришлю его, но только ненадолго. Тебе нужно поспать.

Когда Теренция встала с кресла, Цицерон импульсивно протянул ей руку и улыбнулся:

– Спасибо за все, Теренция! Чувствуешь себя совсем по-другому, когда ты на моей стороне.

Она взяла протянутую руку, крепко ее сжала и застенчиво улыбнулась, как-то по-детски и неуверенно.

– Не думай об этом, муж, – сказала она и быстро вышла, пока никто из них не расплакался.

Если бы кто-нибудь спросил Цицерона, любит ли он жену и брата, он не раздумывая ответил бы утвердительно. И это было бы правдой. Однако ни Теренция, ни Квинт Цицерон не стали самыми близкими ему людьми, среди которых был только один член семьи – его дочь Туллия, представлявшая собой теплый и яркий контраст матери. Сын его был еще слишком мал, чтобы вызвать у Цицерона определенные чувства. Вероятно, с маленьким Марком у него никогда не сложится доверительных отношений, поскольку по характеру он более походил на своего дядю Квинта – импульсивного, вспыльчивого, вечно напыщенного и не блиставшего талантами.

Кто же в таком случае были другие, сердечно близкие Цицерону люди?

Первое имя, которое пришло бы на ум Цицерону, задай ему кто-нибудь этот вопрос, было бы Тирон. Тирон являлся его рабом, частью его семьи, как это случается в обществе, в котором рабы не столько низшие существа, сколько жертвы имущественных отношений и общественной иерархии. Домашние рабы римлянина жили вместе со свободными членами семейства. Во многих отношениях это напоминало большую семью. Отсюда – все преимущества и все недостатки такого положения. Взаимоотношения между рабами и их господами складывались сложно. То и дело возникали, а потом улаживались конфликты, серьезные и несущественные. Поддержку могли получить и свободные, и рабы. И только строгий хозяин имел возможность оставаться невосприимчивым к давлению со стороны рабов. В семье Туллия Цицерона рабами распоряжалась Теренция. Но даже Теренция хорошо относилась к Тирону, который умел легко успокоить маленького Марка и убедить Туллию слушаться мать.

Этот грек вошел в семью Туллия совсем молодым. Он продал себя в рабство, которое считал лучшей долей, чем прозябание в бедном и малоизвестном беотийском городе. Ласковый и добрый, он пришелся по душе Цицерону. К тому же грек оказался блестящим секретарем. Такого человека невозможно было не полюбить. Поскольку Тирон был неизменно внимателен и заботлив, даже самые недоброжелательные и эгоистичные среди рабов Цицерона не могли его обвинить в заискивании перед хозяином и хозяйкой. Его доброта распространялась и на других рабов, вызывая ответную любовь.

Однако больше других дорожил им Цицерон. Тирон не только великолепно знал греческий и латынь, но еще обладал литературным чутьем, и, когда он давал понять, что какая-нибудь фраза составлена неудачно или определение подобрано не вполне точно, его хозяин останавливался и старался подыскать другой вариант. Тирон великолепно владел скорописью, а после переписывал все надиктованное красивым, четким почерком, не меняя в тексте ни одного слова.

Ко времени консульства Цицерона этот самый идеальный из слуг прожил в семье пять лет. Конечно, в завещании Цицерона он уже был записан свободным, но ему предстояло служить еще десять лет, после чего Тирон сделается клиентом Цицерона и преуспевающим вольноотпущенником. Его жалованье было высоким, и он всегда первым получал повышение. Так что всех беспокоило только одно: как будет существовать семейство Туллия без Тирона?

Вторым в списке друзей значился Тит Помпоний Аттик. Этой дружбе исполнилось уже много-много лет. Они встретились на Форуме, когда Цицерон был еще юношей, а Аттик учился, готовясь принять дела своего отца. После смерти старшего сына Суллы (лучшего друга Цицерона) Аттик занял его место. Аттик был на четыре года старше. Родовое имя «Помпоний» пользовалось большим почетом, ибо Помпонии были фактически ветвью рода Цецилиев Метеллов, а это, в свою очередь, значило, что они входили в самое ядро высшего общества Рима. Стоило Аттику захотеть, и карьера в сенате, а может быть, и консульство были бы ему обеспечены. Отец Аттика мечтал стать сенатором и страдал из-за невозможности достичь этого, поскольку в Риме то и дело сменяли друг друга враждующие фракции, которые управляли государством в те ужасные годы. Имея прочное положение в рядах восемнадцати старших центурий первого класса, Аттик отрекся и от сената, и от общественных должностей. Он занялся тем, к чему у него имелась склонность, – начал делать деньги. И делать их как можно больше, чтобы стать одним из величайших плутократов в истории Рима.

В те ранние дни он был просто Тит Помпоний. Без третьего имени. Затем, в течение нескольких беспокойных лет правления Цинны, Аттик и Красс составили план и организовали кампанию по сбору налогов в провинции Азия, когда Сулла отобрал ее у царя Митридата. От многочисленных инвесторов они получили необходимый капитал. Но Сулла реорганизовал администрацию провинции Азия таким образом, чтобы помешать римским публиканам извлекать прибыль для себя. Красс и Аттик были вынуждены бежать от кредиторов. Аттику удалось увезти с собой свое состояние, и поэтому он имел необходимые средства, чтобы в изгнании жить вполне комфортно. Он осел в Афинах, и ему там так понравилось, что с тех пор этот город занял в его сердце первое место.

Было нетрудно устроить свою жизнь при Сулле, после того как этот страшный человек возвратился в Рим в качестве диктатора и Аттик (так его теперь называли, потому что он считал своей истинной родиной Аттику – область Эллады с главным городом Афины) снова смог вернуться в Рим. Но жить там постоянно не собирался. Разумеется, Аттик не отказался от своего дома в Афинах и регулярно наезжал туда. Он также приобрел много земли в Эпире – той части Греции на побережье Адриатического моря, которая лежала к северу от Коринфского залива.

Всем было хорошо известно пристрастие Аттика к юношам, но, что удивительно, в Риме, отличавшемся неприятием гомосексуализма, к нему сохранилось доброе отношение. Потому что занимался он этим лишь в Греции, где такие предпочтения были нормой и только прибавляли уважения. Когда же Аттику доводилось бывать в Риме, он ни словом, ни взглядом ни разу не выдал, что практикует греческую любовь, и этот строгий самоконтроль позволял его семье, друзьям и людям, равным ему по положению, делать вид, будто другой стороны его натуры не существует. Это было важно еще и потому, что Аттик стал очень богат и пользовался большим влиянием в финансовых кругах. Среди публиканов (то есть деловых людей, которые получали государственные контракты) он был самым могущественным и самым влиятельным. Банкир, корабельный магнат, крупный коммерсант, Аттик имел очень большое значение. Если он и не мог сделать человека консулом, он определенно был в состоянии помочь этому человеку – как помог Цицерону во время его предвыборной кампании.

Аттик стал также издателем Цицерона, решив, что деньги несколько ему поднадоели и можно ради разнообразия уделить внимание литературе. Исключительно образованный, Аттик тянулся к грамотным людям. Он восхищался Цицероном, как никто. Стать патроном писателей – это и забавляло Аттика, и приносило ему удовлетворение. К тому же он получил возможность делать на литературе деньги. Издательский дом, который он организовал на Аргилете в пику братьям Сосиям, процветал. Благодаря многочисленным связям Аттик разыскивал новые таланты, а его писцы изготавливали манускрипты, которые ценились очень высоко.

Высокий, худощавый и суровый, он смог бы сойти за отца не кого-нибудь, а самого Метелла Сципиона, хотя их кровная связь была не слишком близкой, поскольку Метелл Сципион принадлежал к роду Цецилиев Метеллов только в результате усыновления. Однако благодаря этому сходству все члены славных семей понимали: его происхождение – безупречное и очень древнее.

Аттик искренне любил Цицерона, но был безжалостен к его слабостям – в этом он следовал примеру Теренции, такой же богатой и также не желающей помогать Цицерону в тех случаях, когда тот испытывал финансовые трудности. Один раз, когда Цицерон набрался смелости и попросил у Аттика взаймы, друг отказал ему в такой манере, что Цицерон больше не повторял подобных попыток. Порой у него теплилась надежда, что Аттик предложит ему денег, но не тут-то было. Охотно приобретая статуи и другие произведения искусства для Цицерона во время своих продолжительных путешествий по Греции, Аттик настаивал, чтобы тот заплатил за них, а также за доставку в Италию. Цицерон считал, что единственное, за что Аттик не требовал денег, было время, которое он потратил на поиски всех этих шедевров. Значило ли это, что Аттик неизлечимо скуп? Цицерон так не думал. В отличие от Красса Аттик был щедрый хозяин и платил хорошее жалованье своим рабам и наемным работникам. Деньги для Аттика являлись не просто деньгами. Он считал их ценностью, заслуживающей огромного уважения. Он терпеть не мог отдавать эту ценность даром тем, кто относился к ней без благоговения.

Цицерон был дилетантом, к тому же претенциозным, разбрасывающимся и непостоянным в своих пристрастиях. Поэтому он не ценил – да и не мог ценить – деньги так, как они того заслуживают.

Третьим в списке друзей Цицерона шел Публий Нигидий Фигул из семьи такой же древней и уважаемой, как и семья Аттика (прозвище Фигул означает «Гончар», хотя каким образом получил это имя первый Фигул, семья не знала). Как и Аттик, Нигидий Фигул отрекся от политической карьеры. В случае Аттика политическая карьера означала бы отказ от коммерческой деятельности, а Аттик любил коммерцию больше, чем политику. В случае Нигидия Фигула карьера погубила бы его самую большую любовь – эзотерические аспекты религии. Признанный главным экспертом в искусстве предсказаний – тех, что практиковали давно исчезнувшие этруски, – он знал о печени овцы больше, чем любой мясник или ветеринар. Он мог прорицать по полету птиц, вспышке молнии, звуку грома или движению земли, числам, шаровым молниям, падающим звездам, затмениям, обелискам, стоячим камням, пилонам, пирамидам, сферам, курганам, обсидиану, кремнию, форме и цвету пламени, священным цыплятам, извилинам кишечника у животных.

Он был, конечно, одним из хранителей римских книг предсказаний и кладезем информации для коллегии авгуров, ни один из членов которой не считался авторитетом в вопросах гаданий, поскольку жрецы-авгуры были лишь религиозными служащими, которых назначали в результате выборов и которые были вынуждены всякий раз обращаться к таблицам, прежде чем объявить знаки благоприятными или неблагоприятными. Самым большим желанием Цицерона было стать авгуром (у него хватало ума понять, что понтификом его никогда не изберут). Он поклялся, что если сделается авгуром, то будет осведомлен в искусстве прорицания куда больше, чем любой из коллег, когда-либо выбранных или назначенных на религиозную должность только потому, что их семьи имели на это право.

Сначала Цицерон искал дружбы с Нигидием Фигулом из-за его знаний, но вскоре поддался очарованию его натуры, спокойной и доброй, кроткой и чувствительной. Отнюдь не заносчивый, несмотря на свое социальное превосходство, Фигул любил находиться среди остроумных и веселых людей и с удовольствием проводил иногда вечер с Цицероном, знаменитым острословом, умеющим поддержать компанию. Как и Аттик, Нигидий Фигул был холостяком, но в отличие от Аттика он выбрал безбрачие по религиозным соображениям. Он твердо верил, что женщина разрушит его мистические связи с миром невидимых сил. Женщина – это земное существо. Нигидий Фигул – небесный человек. А воздух и земля никогда не смешиваются, они не усиливают друг друга, но поглощают силу друг друга. Он до жути боялся крови, если это не была кровь жертвенного животного. А женщины – это всегда кровь. Поэтому все его рабы были мужчинами, а свою мать он отослал к сестре с мужем.

На следующий день после курульных выборов Цицерон намеревался повидаться только с одним Аттиком, но вмешались семейные дела. Брат Квинт стал претором. Естественно, это решили отметить, тем более что, по примеру своего старшего брата, он был избран in suo anno, как раз в положенном возрасте (ему исполнилось тридцать девять лет). Этот второй сын скромного землевладельца из Арпина жил в доме в Каринах, который старик купил, когда первый раз привез семью в Рим, чтобы предоставить Марку все необходимые преимущества, которых требовал его выдающийся интеллект. Итак, Цицерон с семьей отправился с Палатина в Карины незадолго до часа обеда, но эта братская обязанность отнюдь не отменяла разговора с Аттиком. Он тоже должен был прийти, потому что Квинт был женат на сестре Аттика – Помпонии.

Цицерон с братом были очень похожи, но Цицерон-оратор был симпатичнее. Во-первых, выше ростом и лучше сложен, а Квинт – низенький и худощавый. Во-вторых, у Цицерона остались волосы, а у Квинта образовалась большая плешь. Уши у Квинта выглядели оттопыренными куда сильнее, чем у старшего брата, хотя это была иллюзия: просто у Цицерона голова больше, что зрительно уменьшало размеры ушей. Оба были кареглазые, с каштановыми волосами и очень смуглой чистой кожей.

В одном отношении они имели много общего: оба женились на богатых мегерах, чьи родственники уже теряли всякую надежду выдать их замуж. Теренция славилась тем, что ей невозможно угодить. У нее был настолько тяжелый характер, что никто, как бы он ни нуждался в деньгах, не мог собраться с силами и сделать ей предложение. Она сама выбрала Цицерона. Что касается Помпонии, Аттик уже дважды воздевал руки к небесам, приходя от нее в отчаяние! Она была безобразна, свирепа, груба, злобна, язвительна, мстительна и умела быть очень жестокой. Заняв прочное место на коммерческой лестнице благодаря поддержке Аттика, ее первый муж развелся с ней сразу же, как только отпала необходимость в этой поддержке, и привел ее обратно в дом к Аттику. Хотя причиной развода было названо ее бесплодие, весь Рим считал (и правильно), что настоящая причина кроется в отсутствии желания сожительствовать с подобной особой. Именно Цицерон посоветовал брату Квинту жениться на ней, и они с Аттиком убедили его совершить сей поступок. Это случилось тринадцать лет назад. Жених был значительно моложе невесты. Через десять лет после свадьбы Помпония развеяла миф о своем бесплодии, родив сына, тоже Квинта.

Они постоянно ругались и теперь уже использовали ребенка как орудие в нескончаемой борьбе за право воспитывать сына, вырывая друг у друга несчастного малыша. Это беспокоило и Аттика (сын сестры являлся его наследником), и Цицерона. Но никому не удавалось убедить враждующие стороны, что единственный, кто страдает от их вражды по-настоящему, был маленький Квинт. Если бы Квинт-старший был столь же бесхарактерным, как Цицерон, и старался бы ублажить жену и не привлекать к себе ее внимания, их брак мог бы сложиться даже лучше, чем брак Цицерона и Теренции, ибо Помпония хотела лишь одного – верховенства, в то время как Теренция настойчиво лезла в политику. Но, увы, Квинт больше походил на отца, чем Цицерон-оратор. Несмотря ни на что, он будет хозяином дома!

Война не кончалась. Это сразу бросилось в глаза, едва Цицерон, Теренция, Туллия и двухгодовалый Марк вошли в дом. Управляющий отвел Туллию и маленького Марка в детскую. Помпония была слишком занята – она орала на Квинта, а Квинт, не уступая жене, старался перекричать ее.

– Хорошо, – рявкнул Цицерон своим самым громким голосом, каким говорил на Форуме, – что рядом храм богини Теллус! Иначе больше соседей стало бы жаловаться.

Остановило ли их это? Ничуть. Они продолжали вопить, словно не замечая гостей. Это длилось до тех пор, пока не прибыл Аттик. Его способ прекратить сражение был весьма прост. Он вышел вперед, схватил сестру за плечи и стал трясти ее так, что у нее зубы застучали.

– Уйди, Помпония! – резко приказал он. – Возьми Теренцию, отправься с ней куда-нибудь. Там, вдали от нас, можешь поделиться с ней всеми своими бедами.

– Я ее тоже трясу, – печально сказал брат Квинт, – но это не помогает. Она просто пинает меня коленкой сам знаешь куда.

– Если бы она пнула меня, я убил бы ее, – мрачно сказал Аттик.

– А если бы я ее убил, меня судили бы за убийство.

– Правда, – усмехнулся Аттик. – Бедный Квинт! Я еще раз поговорю с ней и посмотрю, что можно сделать.

Цицерон не участвовал в этом разговоре, он ретировался еще до прибытия Аттика и теперь вышел из кабинета Квинта с развернутым свитком в руках.

– Снова пишешь, брат? – спросил он, подняв голову.

– Трагедия в стиле Софокла.

– А ты делаешь успехи. Написано хорошо.

– Надеюсь, у меня уже получается лучше. В нашей семье ты монополизировал все, что касается речей и поэзии, а мне приходится выбирать из оставшегося – истории, комедии и трагедии. У меня нет времени на исторические исследования, а трагедия мне дается легче, чем комедия, если учесть, в какой атмосфере я живу.

– Я бы подумал, что ваша домашняя обстановка скорее тянет на фарс, – с серьезным видом заметил Цицерон.

– О-о, заткнись!

– Есть еще философия и естественные науки.

– Философия моя проста, а естественная наука – слишком трудна, значит остаются история, комедия и трагедия.

Аттик отошел и теперь говорил с дальнего конца атрия.

– Что это, Квинт? – спросил он, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Ты уже нашел! А я сам хотел показать тебе! – крикнул Квинт, торопясь к нему. – Теперь, когда я претор, это разрешено.

– Да, действительно, – серьезно проговорил Аттик, только глаза его смеялись.

Цицерон, сохраняя торжественное выражение лица, встал на некотором расстоянии, чтобы полностью охватить картину взглядом. Он смотрел на гигантский бюст Квинта. Изображение было настолько больше натуральной величины, что его нигде нельзя было бы выставить на публике, ибо только боги могли столь превзойти размеры реального человека. Мастер сначала сделал его из глины, потом обжег и раскрасил. Для бюста это оказалось и хорошо и плохо. Хорошо – потому что стала особенно заметна схожесть черт, краски были подобраны отлично, а плохо – потому что глина – это все-таки дешевка, которая могла разбиться на множество черепков. Никто не знал лучше, чем Цицерон и Аттик, что кошелек Квинта не выдержит мрамора или бронзы.

– Конечно, этот бюст лишь временный, – объяснил сияющий Квинт, – но пока этого достаточно, а потом я могу его использовать как форму для отливки из бронзы. У меня есть мастер, который изготавливает для меня imago. Он сделает и бюст. Нехорошо, когда твое восковое подобие скрыто в шкафу и никто не может его видеть.

Он взглянул на Цицерона, который продолжал восхищенно рассматривать бюст.

– Что ты думаешь, Марк? – спросил он.

– Я думаю, – осторожно сказал Цицерон, – что впервые в своей жизни вижу половину, которой удалось стать больше целого.