Текст книги "Травяной венок. Том 2"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 37 страниц)

– У вас должны быть деньги здесь! – фыркнул цензор Красс.

– Они есть, но их недостаточно для того, чтобы дать в долг государству, – утверждал Оппий.

– Фактически или фиктивно?

– Фактически, Публий Лициний, и это правда.

– Разве кто-либо из присутствующих здесь не согласен с тем, что нынешний кризис более значителен, чем даже италийский? – поинтересовался Луций Корнелий Мерула, жрец храма Юпитера.

– Да, да, – энергично ухватился за эту идею Сулла, – спросите кого угодно, верховный жрец, и я уверяю вас, что если Митридат не будет остановлен, он станет царем Рима!

– Тогда, поскольку мы никогда не получим разрешения от народа распродать со скидкой общественные земли, существует единственный способ в короткое время получить деньги – это введение новых налогов, – предложил Мерула.

– Что?

– Или мы можем продать все государственное имущество поблизости от римского форума. Для этого нам не потребуется разрешения народа.

Наступило гнетущее молчание.

– Мы не смогли бы продать государственное имущество в такие скверные времена, – печально заметил Тит Помпоний, – таковы законы рынка.

– Я даже не уверен в том, что земля вокруг форума является государственной собственностью, за исключением, разумеется, жреческих зданий, – заговорил Сулла, – но мы не сможем продать их.

– Я согласен с тем, что продавать их было бы неправомерно, – поспешно заговорил Мерула, проживавший в одном из государственных зданий, – тем более что имеется и другая собственность. Склоны Капитолия внутри Фонтинальских ворот, а также напротив Велабрума. Лучшие участки для больших домов. Имеется также большая полоса земли, которая включает Большой рынок и Мацеллум Куппеденис.

– Я отказываюсь поддержать подобную продажу, – энергично отпарировал Сулла, – рыночный район – пожалуй. Там только рынки и игровая площадка школы ликторов. Что-нибудь можно продать и на Капитолии – места напротив Велабрума западнее Капитолийского холма и, начиная с Фонтинальских ворот, ниже вплоть до Лаутум.

Но – ничего на самом форуме и ничего на Капитолии напротив форума.

– Я бы купил рынки, – заметил Гай Оппий.

– Только в том случае, если кто-нибудь не предложит больше, – оживился Помпоний, чьи мысли вращались в том же направлении. – Чтобы все было по-честному и чтобы получить максимальную цену, все должно быть выставлено на аукционы.

– Возможно, что мы попытаемся сохранить основную часть района рынков и продадим только рынок Куппедениса, – сказал Сулла, ему была ненавистна сама возможность выставлять на аукционы такое великолепное имущество.

– Я думаю ты прав, Луций Сулла, – отозвался Катул Цезарь.

– Я согласен с этим, – подтвердил и Луций Цезарь.

– Если мы продадим Куппеденис, я полагаю, это будет означать рост арендной платы для торговцев цветами и пряностями, – заявил Антоний Оратор, – они не поблагодарят нас за это!

Но Сулла думал о другом:

– Как насчет того, что мы позаимствуем деньги? – спросил он.

– Где? – подозрительно поинтересовался Мерула.

– В римских храмах. А потом вернем их обратно из военной добычи. Юнона Луцина, Венера Либитина, Ювентас, Церера, Юнона Монета, Великая Богиня, Кастор и Поллукс, оба Юпитера Статора, Диана, Геркулес Музарум, Геркулес Оливарий – все эти храмы так богаты.

– Нет! – вскричали Сцевола и Мерула одновременно. Быстрый взгляд, которым Сулла скользнул по лицам, подсказал ему, что он ни у кого не получит поддержки.

– Хорошо, тогда если вы не позволяете римским храмам заплатить за мою кампанию, будете ли вы возражать против того, если это сделают греческие?

– Неправедность есть неправедность, Луций Сулла, – нахмурился Сцевола. – Боги являются богами и в Греции и в Риме.

– Да, но греческие боги – это не римские боги, разве не так?

– Храмы неприкосновенны, – упрямо заявил Мерула. И тут Сулла резко преобразился, это было первый раз за все время, что они его знали, и это ужаснуло их.

– Послушайте, – оскалился он, – вы не сможете заботиться обо всем сразу, это относится к богам тоже. Я соглашусь с вами в том, что касается римских богов, но здесь нет ни одного человека, который не понимал бы, как дорого стоит содержание легионов в период боевых действий! Если мы сможем наскрести двести талантов золотом, я получу шесть легионов. Это слишком ничтожные силы, чтобы противопоставить их четверти миллиона понтийских солдат – а я напомню вам, что понтийский солдат – это не голый германский варвар! Я видел войска Митридата – они вооружены и обучены почти как римские легионеры. Не так же хорошо, согласен, но намного лучше, чем голые германские варвары, хотя бы потому, что они защищены доспехами и приучены к дисциплине. Как и Гай Марий, я намереваюсь сохранить своих людей живыми, и, значит, мне нужны деньги для фуража и для приобретения всего снаряжения. Денег у нас нет, и вы не позволяете римским богам дать их мне взаймы. Поэтому я предупреждаю вас – и отвечаю за каждое свое слово, – когда я достигну Греции, я возьму те деньги, которые мне необходимы, из Олимпии, Додоны, Дельф и там, где я найду их. Все это означает, верховный жрец, что вам бы лучше поработать хорошенько с нашими римскими богами, и я надеюсь, что в наши дни они имеют больше тряпья, чем их греческие коллеги!

Никто не проронил ни слова.

Сулла принял свой обычный вид:

– Хорошо! – воскликнул он дружелюбно. – Теперь, если мы на этом закончим, у меня для вас есть более приятные новости.

– Слушаем тебя, Луций Сулла, – выдохнул Катул Цезарь.

– Я возьму с собой собственные четыре легиона, плюс два из легионов, обученных Гаем Марием, которые недавно использовал Луций Цинна. Марсы обессилены, и Цинне больше не нужны войска. Гней Помпей Страбон может делать все, что ему заблагорассудится, а поскольку он воздерживается от выплаты жалованья, я не собираюсь тратить время на дебаты с ним. Итак, еще десять легионов, которые надо демобилизовать и которым надо заплатить. Деньгами у нас определенно не получится, – продолжал Сулла, – поэтому я намерен издать закон, по которому с этими солдатами расплатятся землями в Италии, чье население мы фактически истребили. Помпеи, Фезула, Гадрия, Телезия, Грумент, Бовиан. Шесть пустых городов, окруженных прекрасными земельными наделами, – и они будут принадлежать тем десяти легионам, что я должен демобилизовать.

– Но это общественные земли! – вскричал Луций Цезарь.

– Нет, пока еще нет. И они не станут общественными землями, – заявил Сулла, – а отойдут солдатам. Хотя… может быть, вы измените свое набожное и благочестивое мнение по поводу римских храмов? – и он сладко улыбнулся.

– Мы не изменим, – отвечал верховный понтифик Сцевола.

– Тогда, как только мой закон будет опубликован, вам следует склонить сенат и народ Рима на мою сторону.

– Мы поддержим тебя, – заявил Антоний Оратор.

– А что касается общественных земель, – продолжал Сулла, – то не начинайте говорить об этом пока я не вернусь. Когда я приду назад со своими легионами, мне хотелось бы иметь запасные районы в Италии, где бы я мог разместить их.

В результате римские финансы не удалось растянуть на шесть легионов. Армия Суллы была определена в пять легионов и две тысячи всадников, и ни человеком больше. Когда все золото было сложено вместе, оно потянуло на девять тысяч фунтов – не хватило даже до двухсот талантов. Сущая безделица, но это все, что мог дать обанкротившийся Рим. Положение Сулы не позволяло ему снарядить даже одну-единственную боевую галеру, поскольку всех денег хватало только на то, чтобы оплатить наем транспорта для переправки его людей в Грецию – а именно это место назначения он обдуманно предпочитал Западной Македонии, – все дело было в том, что именно в Греции находились богатейшие храмы.

Наконец в конце сентября Сулла смог покинуть Рим и присоединиться к своим легионам в Капуе. Переговорив со своим доверенным военным трибуном Луцием Лицинием Лукуллом, он поинтересовался: не хотел бы тот выставить свою кандидатуру на выборах в квесторы, если он, Сулла, попросит именно его об этой услуге. Восхищенный этим, Лукулл выразил свое согласие, после чего Сулла послал его как своего представителя в Капую до тех пор пока не прибудет сам. Завязнув в аукционах государственного имущества и организации своих шести солдатских колоний, на протяжении всего сентября Сулла думал, что он уже никогда не сможет выбраться из Рима. То, что он делал, требовало железной воли и твердого руководства его коллег-сенаторов, большинство которых было очаровано им; хотя прежде они не уделяли ему внимания как потенциальному вождю.

– Его затмевали Марий и Скавр, – заметил по этому поводу Антоний Оратор.

– Нет, у него просто не было достойной репутации, – отозвался Луций Цезарь.

– А кто в этом был виноват? – насмешливо улыбнулся Катул Цезарь.

– В основном, видимо, Гай Марий, я полагаю, – отвечал его брат.

– Он наверняка знает, чего хочет, – сказал Антоний Оратор.

– И он это делает, – поежился Сцевола. – Я не хотел бы оказаться с ним по разные стороны!

Именно об этом думал и молодой Цезарь, пока лежал в своем убежище, наблюдая и слушая разговор своей матери с Суллой.

– Завтра я уезжаю, Аврелия, но я не мог уехать не повидав тебя, – говорил тот.

– Я не простила бы, если бы ты уехал не попрощавшись.

– А где Гай Юлий, его нет?

– Он далеко, вместе с Луцием Цинной, среди марсов.

– А, подбирают куски, – кивнул Сулла.

– Ты замечательно выглядишь, Луций Корнелий, несмотря на все свои трудности. Полагаю, что это женитьба подействовала на тебя так хорошо.

– Или женитьба, или то, что я стал слишком любить свою жену.

– Ерунда! Ты никогда не изменишься.

– Как воспринял Гай Марий свое поражение?

– Не без ворчания в кругу семьи, разумеется. – Аврелия поджала губы. – Он не очень-то тебя жалует.

– Я этого и не ожидал. Но он наверняка должен признать, что я не гоняюсь за тем, чтобы мои приказы воспринимались с рабски высунутыми языками или бешеной похвалой.

– Ты и не нуждаешься в этом, – заметила Аврелия, – и это как раз то, почему Гай так расстроен. По-видимому, он уже не рассматривается в Риме как альтернативный военный вождь. Хотя ты выиграл Травяной венок, Гай всегда был единственным. Его враги в сенате были очень могущественны и все время ему мешали, но Гай знал, что он был единственным. Он также знал, что в конце концов они вынуждены будут обратиться к нему. А теперь он стар и болен и, к тому же, есть ты. Он боится, что ты лишишь его поддержки среди представителей высшего сословия.

– Аврелия, он человек конченый! Не в том смысле, что он лишен славы или чести, но его время кончилось. Почему же он не видит этого?

– Я полагаю, что будь он моложе и находись в более ясном рассудке, он бы понял это. Вся беда в том, что перенесенные им удары повлияли на его мозг – по крайней мере так думает Юлия.

– Она все всегда знает более точно и намного раньше, чем остальные, – заметил Сулла и собрался уходить. – Как твоя семья?

– Замечательно.

– А сын?

– Неукротим. Неутомим. Необуздан. Я пытаюсь придерживать его, но это чрезвычайно трудно.

«Но меня не надо придерживать, мама! – подумал молодой Цезарь, выбираясь из своего гнезда, как только Сулла и Аврелия удалились. – Почему ты всегда думаешь обо мне как о пушинке одуванчика, летящей на ветру?»

Глава 2

Думая, что Сулла не будет тратить время, пересекая со своими войсками Адриатику навстречу неблагоприятным зимним ветрам, Публий Сульпиций нанес свой первый удар во второй половине октября. О приготовлениях он не заботился: для того, кто не любит демагогию, невыносимо культивировать искусство демагогии. Тем не менее он проявил предусмотрительность, поговорив с Гаем Марием и попросив его поддержки. Гай Марий не любил сенат, и Сульпиций не разочаровался в оказанном ему приеме. Выслушав то, что он предложил сделать, Марий кивнул.

– Ты можешь быть уверен в моей полной поддержке, Публий Сульпиций, – сказал великий человек. Несколько мгновений он молчал, а затем добавил как бы в раздумье – Тем не менее я попрошу тебя об одной услуге – ты издашь закон, согласно которому мне будет поручено командование в войне против Митридата.

Требование казалось слишком небольшой ценой, и Сульпиций улыбнулся.

– Я согласен, Гай Марий. Ты получишь это командование.

Сульпиций созвал народное собрание и предложил два законопроекта: один призывал к изгнанию из сената каждого его члена, который имел долги на сумму, большую, чем восемь тысяч сестерциев; другой требовал возвращения всех тех людей, которые были изгнаны комиссией Вария еще в те дни, когда сам Варий преследовал их, подозревая в том, что они стояли за предоставление гражданства для италиков.

Сладкоголосый и медоточивый, Сульпиций выбрал верный тон.

– Кто они, думающие о себе, что созданы сидеть в сенате и принимать решения, когда едва ли не каждый из них является нищим и безнадежным должником? – вскричал он. – Каждому из нас, кто задолжал, нет веры, потому что мы не прикрыты сенаторской исключительностью и не можем облегчить свой долг пониманием кредиторов, которые, не думая о политике, толкают нас слишком далеко! Для них, все еще заседающих в Гостилиевой курии, долги – это такая пустяковая, несерьезная вещь, на которую можно не обращать внимания до лучших времен! Я знаю, потому что сам сенатор, я слышал, как они говорили друг с другом об этом, и видел те поблажки, которые делались там и здесь для кредиторов! Я даже знаю кого, среди присутствующих в сенате, ссуживают деньгами! Ну теперь это пора прекратить! Те, кто не имеет собственных денег, не имеют право заседать в сенате! Человек не должен иметь права называть себя членом этого надменного и исключительного места, если он действительно не является лучшим в Риме!

Шокированный сенат немедленно встал, больше всего пораженный тем обстоятельством, что именно Сульпиций выступил в роли демагога. Сульпиций! Самый консервативный и уважаемый из людей! Это именно он наложил вето на призыв вернуть изгнанников Вария еще в конце прошлого года. А теперь он же и здесь же взывает к ним! Что случилось?

Два дня спустя Сульпиций вновь собрал народное собрание и обнародовал третий закон. Все новые граждане и многие тысячи свободных граждан Рима должны были быть равномерно распределены по всем тридцати пяти трибам. Две новые трибы, созданные Пизоном Фругием, должны быть распущены.

– Тридцать пять – это наилучшее число триб, и не нужно ничего больше! – выкрикнул Сульпиций. – Это неправильно, что некоторые трибы, которые содержат не больше трех или четырех тысяч граждан, все еще имеют те же избирательные права в трибальное собрание, как Эсквилин и Субура, в которых проживает более ста тысяч жителей! В римском правительстве все задумано так, чтобы защищать всемогущий сенат и первый класс! Разве сенаторы или патриции принадлежат к Эсквилину или Субуре! Разумеется, нет! Они принадлежат к Фабии, к Корнелии, к Ромилии, говорю я! Но давайте разделим их трибы с людьми из Приферна, Бука, Вибиния, а также со свободными людьми из Эсквилина и Субуры!

Это предложение, встреченное истерическими возгласами, получило полное одобрение всех сословий, кроме высшего и низшего; высшее сословие боялось утратить власть, а низшее догадывалось, что его положение ни в малейшей степени не изменится.

– Я не понимаю, – с трудом выдохнул Антоний Оратор, обращаясь к Титу Помпонию, когда они стояли рядом, окруженные вопящей толпой сторонников Сульпиция. – Он благородный человек! У него не было времени собрать так много сторонников! Он не Сатурнин! Я не понимаю!

– Зато я понимаю, – кисло отозвался Тит Помпоний, – он набросился на сенат из-за долгов. Причина того, из-за чего беснуется здесь эта толпа, очень проста. Они надеются, что если примут любой из законов Сульпиция, которые он предложил, то в награду за это он издаст закон об аннулировании долгов.

– Но он не может поступить так, если сейчас занят вытряхиванием из сената людей, имеющих долг в восемь тысяч сестерциев! Восемь тысяч – такая ничтожная сумма! Вряд ли найдется во всем городе человек, у которого не было бы такого долга!

– А сам-то ты не беспокоишься, Марк Антоний? – вкрадчиво поинтересовался Тит Помпоний.

– Да нет, конечно, нет! Но этого же нельзя сказать о большинстве из нас – даже о таких людях, как Квинт Анкарий, Публий Корнелий Лентул, Гай Бебий, Гай Аттилий Серран – лучших людях на свете! Ну кто не занимался поисками денег прошедшие два года? Взгляни на Порциев Катонов со всей этой Луканией – ни сестерция дохода благодаря войне. Впрочем, как и у Луцилиев – владельцев южных земель. – Марк Антоний сделал паузу, затем спросил: – Почему это он должен издать закон об аннулировании долгов, когда сам вытряхивает людей из сената за долги?

– Он не собирается аннулировать долги, – успокоительно заметил Помпоний, – второй и третий классы только надеются, что он это сделает, вот и все.

– Но он обещал им что-нибудь?

– Он не должен был этого делать. Надежда – это единственное солнце в их небе, Марк Антоний. Они видят человека, который ненавидит сенат и первый класс так же, как Сатурнин. Поэтому они надеются на другого Сатурнина. Но Сульпиций совсем не таков.

– Почему? – возопил Антоний Оратор.

– Я совершенно не представляю, какая блажь засела в его голове. Давай выберемся из этой толпы прежде, чем она набросится на нас и разорвет на куски.

На ступеньках сената они встретили младшего консула в сопровождении его очень возбужденного сына, который только что вернулся с военной службы в Лукании и все еще пребывал в воинственном настроении.

– Этот Сатурнин начинает все сначала! – громко кричал юный Помпей Руф. – Но на этот раз мы будем готовы сразиться с ним и не позволим ему получить контроль над толпой так, как он это пытается сделать! Теперь почти каждый, вернувшийся с войны, легко может подобрать надежную команду и остановить его – и это как раз то, чем я собираюсь заняться. Следующее заседание, которое он созовет, разогнать будет очень трудно, я обещаю вам это!

Тит Помпоний проигнорировал слова сына, чтобы сразу обратиться к его отцу и тем сенаторам, которые могли их слышать.

– Сульпиций совсем не похож на Сатурнина, – настойчиво сказал он, – времена меняются, и теперь мотивы совсем иные. Тогда поводом послужила нехватка продовольствия, сейчас – широкое распространение долгов. Но Сульпиций не хочет быть царем Рима. Он хочет, чтобы Римом правили они, – и он указал пальцем на представителей второго и третьего классов, которые битком набились в комиции, – и в этом действительно большая разница.

– Я послал за Луцием Корнелием, – заявил младший консул Титу Помпонию, Антонию Оратору и Катулу Цезарю; они слышали, что говорил Помпоний.

– Ты что, думаешь, сможешь контролировать создавшееся положение, Квинт Помпей? – спросил Помпоний, который был мастером задавать нелепые вопросы.

– Нет, не думаю, – честно заявил Помпей Руф.

– А как насчет Гая Мария? – спросил Антоний Оратор. – Он способен контролировать любую толпу в Риме.

– Но не сейчас, – высокомерно ответил Катул Цезарь. – В такой момент он превращается в мятежного трибуна плебса. Да, Марк Антоний, именно Гай Марий поддержал Публия Сульпиция.

– О, я не верю, – молвил Антоний Оратор.

– А я тебе говорю, что это правда!

– Если это действительно так, – заговорил Тит Помпоний, – тогда я, пожалуй, назову четвертый закон, который предложит Сульпиций.

– Четвертый закон? – хмурясь, переспросил Катул Цезарь.

– Это будет закон о том, чтобы передать командование в войне против Митридата от Луция Суллы Гаю Марию.

– Сульпиций не сделает этого! – вскричал Помпей Руф.

– Почему бы и нет? – Тит Помпоний взглянул на младшего консула. – Я рад, что ты послал за старшим консулом. Когда он будет здесь?

– Завтра или послезавтра.

Сулла прибыл на следующее утро перед рассветом; он уже направлялся в Рим в тот момент, когда его настигло письмо Помпея Руфа. «Получал ли когда-либо какой-нибудь консул так много плохих новостей? – спрашивал он сам себя. – Во-первых, резня в провинции Азия, теперь объявился второй Сатурнин. Моя страна – банкрот, я только что подавил восстание, а мое имя вызывает ненависть за распродажу государственного имущества. Ничего из всего этого я мог бы и не делать, но я сделал это.»

– Будет ли собрание сегодня? – спросил он Помпея Руфа, в чей дом незамедлительно прибыл.

– Да. Тит Помпоний сказал, что Сульпиций собирается предложить закон, по которому у тебя отбирается командование в войне против Митридата и передается Гаю Марию.

Внешне Сулла сохранял спокойствие.

– Я консул, и ведение этой войны было поручено мне законно. Если бы Гай Марий был здоров, он мог бы получить это командование. Но он болен и стар, потому и не получил его. – Сулла раздул ноздри. – Я полагаю, это означает, что Гай Марий поддержал Сульпиция.

– Так думают все. Марий не появился ни на одном из собраний, но я сам видел, как некоторые из его фаворитов подзуживали толпу низших классов. Это походило на ужасных предводителей, ведущих толпу субурских негодяев.

– Одним из них был Луций Декумий?

– Да, и он был там.

– Прекрасно, прекрасно, – оживился Сулла, – Гай Марий проявил себя с неизвестной нам стороны, заметь, Квинт Помпей! Я не думал, что он опустится до того, чтобы использовать такое «орудие», как Луций Декумий. До сих пор я надеялся, что его возраст и скверное здоровье, на что ему так ясно было указано в сенате, помогут Марию оценить ситуацию, и что он угомонится. Но этого не произошло, ему хочется воевать против Митридата. Ради достижения своей цели он пойдет на все, даже станет вторым Сатурниным.

– Нас ожидают большие неприятности, Луций Корнелий.

– Знаю.

– Я имею в виду, что мой сын и сыновья других сенаторов и патрициев собираются с силами, чтобы изгнать Сульпиция с форума, – взволнованно произнес Помпей Руф.

– Тогда нам с тобой лучше быть на форуме, когда Сульпиций соберет народное собрание.

– Вооруженными?

– Разумеется, нет. Мы должны постараться удержать ситуацию в рамках закона.

Когда Сульпиций прибыл на форум, стало очевидно, что до него уже дошли слухи о команде, которую собрал сын младшего консула, поскольку Сульпиций двигался в середине огромного эскорта из молодых людей второго и третьего классов, вооруженных дубинками и небольшими деревянными щитами. Этот эскорт был настолько огромен, что небольшая армия молодого Квинта Помпея Руфа по сравнению с ним казалась просто ничтожной.

– Народ, – вскричал Сульпиций в комиции, наполовину заполненной его охранниками, – является сувереном! То есть так говорят, что народ является сувереном! Это общая фраза, которой всегда щеголяют члены сената и патриции, когда нуждаются в ваших голосах. Но это абсолютно ничего не значит! Это – ничто, это – издевательство! Какую подлинную ответственность несет перед вами правительство? Вы полностью во власти людей, которые собирают вас всех вместе, вы полностью во власти народных трибунов. Вы не формулируете законы и не обнародуете их в этом собрании – вы здесь только для того, чтобы голосовать за законы, сформулированные и предложенные народными трибунами! А кто, за немногим исключением, является народным трибуном? Почему-то сенаторы и всадники! А что случилось с теми трибунами, которые объявили себя слугами суверенного народа? Я скажу вам, что с ними случилось! Они были заперты в Гостилиевой курии и раздавлены обрушившейся с крыши черепицей!

– Итак, это объявление войны, не правда ли? – пожал плечами Сулла. – Он собирается сам стать героем, – заметил Катул Цезарь.

– Слушайте дальше! – резко прервал их Мерула, верховный жрец.

– Сейчас настало время, – продолжал Сульпиций, – чтобы раз и навсегда показать сенату и всадникам, кто в Риме является сувереном! Вот почему я стою перед вами – ваш лидер, ваш защитник, ваш слуга! Вы только что пережили три ужасных года, в течение которых от вас требовалось лишь подставлять плечи тяжелейшей ноше налогов и лишения земельной собственности. Вы дали Риму большинство тех денег, которые требовались для ведения гражданской войны. Но разве хоть один член сената спросил вас, что вы думаете о войне против своих братьев, италийских союзников?

– И мы это спрашивали, – сумрачно заметил верховный понтифик Сцевола, – и они более страстно желали этой войны, чем сенат!

– Но сейчас они и не вспомнят об этом, – отозвался Сулла.

– Нет, они не спрашивали вас! – продолжал грохотать Сульпиций, – они отказывали вашим италийским братьям в своем гражданстве, но не в вашем! Ваше гражданство – только тень, их гражданство – это субстанция, правящая Римом! Они не могли согласиться с прибавлением тысяч новых членов в их маленькие сельские трибы – ведь благодаря их исключительному положению члены этих триб имели так много власти! Даже после того как италикам было даровано право голоса, они были включены в слишком небольшое количество триб, чтобы не иметь возможности влиять на результаты выборов! Но всему этому конец, суверенный народ, и конец этот наступит в тот момент, когда вы утвердите мой закон о распределении новых граждан и свободных людей Рима среди всех тридцати пяти триб!

Взрыв аплодисментов был столь оглушительным, что Сульпиций был вынужден прерваться. Он стоял широко улыбаясь, красивый тридцатипятилетний мужчина, обладающий удивительно патрицианским видом, несмотря на свой плебейский ранг.

– Существует еще немало способов, которыми вы были обмануты сенатом и всадниками, – продолжал Сульпиций, когда шум стих, – но сейчас самое время, чтобы прерогатива – а ведь это всего лишь прерогатива, даже не закон! – назначения военного командования была отнята у сената и его тайных советников из сословия всадников! Настало время, чтобы вы – главная опора истинного Рима, задали те вопросы, которые имеете право задавать согласно закону. И среди них – вопрос о праве решать, должен или нет Рим вести войну, а если должен, то кто будет командовать.

– Начинается, – заметил Катул Цезарь. Сульпиций указал пальцем на Суллу, который стоял перед толпой наверху сенатской лестницы.

– Вот старший консул! Он избран равными ему по положению людьми, не вами! Сколько это может продолжаться, если даже третий класс вынужден создавать видимость участия в консульских выборах? – Сульпиций сделал паузу и продолжал: – Старший консул командует на войне столь жизненно важной для Рима, что если она не будет вестись лучшим человеком Рима, Рим может просто погибнуть! Но кто поручил командование в войне против царя Митридата Понтийского старшему консулу? Кто решил, что именно он является для этого наиболее подходящим человеком в Риме? Кто как не сенат и его тайные советники из сословия всадников! И выдвинули как всегда своего! Желает ли Рим рисковать только для того, чтобы увидеть патриция, облаченного в атрибуты главнокомандующего? Кто такой этот Луций Корнелий Сулла? Какие войны он выиграл? Он известен тебе, суверенный народ? Ну так я могу сказать, кто он такой! Луций Корнелий Сулла стоит здесь лишь потому, что он въехал сюда на спине Гая Мария. Всего чего он достиг, он достиг благодаря Гаю Марию! Говорят, что он выиграл войну против италиков! Но мы все знаем, что именно Гай Марий первый нанес решающий удар – и если бы он этого не сделал, этот человек, Сулла, никогда бы не смог одержать победу!

– Как он смеет! – задохнулся от возмущения цензор Красс. – Это был только ты и никто иной, Луций Корнелий! Ты завоевал Травяной венок! Ты поставил италиков на колени! – он собрался выкрикнуть все это Сульпицию, но остановился, когда Сулла сжал его руку.

– Оставь, Публий Лициний! Если мы станем на них кричать, они бросятся на нас и растерзают. А я хочу, чтобы это недоразумение выяснилось законным и мирным путем, – спокойно проговорил Сулла.

Сульпиций продолжал заранее приготовленную речь:

– Может ли этот Луций Корнелий Сулла обратиться к тебе, суверенный народ? Конечно же, нет! Ведь он патриций – и слишком хорош для тебя! Для того чтобы вручить этому великолепному патрицию командование в войне против Митридата, сенат и всадники оставили без внимания многих более достойных и способных людей! Они обошли самого Гая Мария! Заявили, что он болен, заявили, что он стар! Но я спрашиваю тебя, суверенный народ, кого ты мог видеть каждый день последние два года, проходящим через весь город без особых усилий? Кого ты мог видеть таким тренированным и выглядевшим все лучше день ото дня? Гая Мария! Он может быть стар, но ни в коем случае не болен! Гай Марий! Он может быть стар, но он все еще лучший человек в Риме!

И вновь взорвался шквал аплодисментов, но на этот раз они предназначались не для Сульпиция. Толпа повернулась, чтобы приветствовать Гая Мария, который проворно спускался на своих собственных ногах в конец комиции, на этот раз с ним не было даже его мальчика, на которого он обычно опирался.

– Суверенный народ Рима, прошу тебя принять четвертый закон моей законодательной программы, – воскликнул Сульпиций, лучезарно улыбаясь Гаю Марию. – Я предлагаю командование в войне против понтийского царя Митридата вырвать из рук надменного патриция Луция Корнелия Суллы и передать вашему Гаю Марию!

Сулла не ожидал услышать ничего иного. Попросив верховного понтифика Сцеволу и Мерулу, верховного жреца, сопровождать его, он отправился домой.

Устроившись поудобнее в своей комнате, Сулла взглянул на них.

– Ну и что мы будем делать?

– Почему ты выбрал меня и Луция Мерулу? – поинтересовался Сцевола.

– Потому что вы возглавляете нашу религию, – отвечал Сулла, – и, кроме того, вы хорошо знаете законы. Найдите мне способ продлить кампанию, затеянную Сульпицием в комиции, до тех пор, пока толпа не устанет и от нее и от него.

– Что-нибудь помягче, – задумчиво пробормотал Мерула.

– Как кошачья шерсть. – Сулла раздраженно отодвинул чашу с неразбавленным вином. – Если придется давать битву на форуме, он выиграет. Сульпиций не Сатурнин, он намного умнее! Он подталкивает нас к насильственным действиям. Я грубо прикинул количество его охраны и полагаю, что это не менее четырех тысяч человек. И все они вооружены. Снаружи – дубинки, но я подозреваю спрятанные мечи. Мы не сможем собрать нужного числа граждан, способных проучить этих негодяев в таком ограниченном пространстве, как римский форум. – Сулла остановился и скорчил гримасу, будто попробовал чего-то кислого или горького; его тусклые, холодные глаза глядели в пустоту. – Я ни за что не позволю нарушать наши законные привилегии! Но давайте сначала подумаем, не удастся ли нам разбить Сульпиция его же собственным оружием – народом.

– Единственный способ сделать это, – заявил Сцевола, – провозгласить все дни комиции, начиная с нынешнего и кончая тем, какой сами пожелаем как feriae. [54]54
  Религиозные праздничные дни (лат.).


[Закрыть]