Текст книги "Панихида по усопшим (ЛП)"

Автор книги: Колин Декстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава тридцать пятая

– Что ты здесь делаешь? – резко спросила она, – я не слышала, как ты пришел.

– Ты и не могла услышать, знаешь ли? Я здесь давно. Я долго пробыл на башне. Холодно там, но зато оттуда прекрасный вид, и мне нравится смотреть вниз на дома – и на людей.

(О, Льюис! Если б только его взгляд не был так пристально сосредоточен на двери!)

– Но ты должен уйти! Ты не можешь оставаться здесь! Тебя могут увидеть!

– Ты слишком беспокоишься.

Он положил руку ей на плечо, какое-то время они стояли вместе в центральном проходе, затем он притянул ее к себе.

– Не глупи! – прошептала она жестко, – я уже говорила тебе – и мы договорились.

– Дверь заперта, моя красавица, не бойся. Я запер ее сам, ты же видишь. Тут только мы вдвоем, так почему бы нам не присесть ненадолго?

Она оттолкнула его руку от себя:

– Я сказала тебе. Это должно закончиться, – ее губы дрожали от волнения, она чуть не плакала. – Я не могу больше терпеть этого, я просто не могу! Ты должен уехать отсюда. Ты должен!

– Конечно, я должен. Именно поэтому я и пришел, чтобы увидеть тебя – ты что, не можешь понять этого? Просто присядь, вот и все. Не слишком многого я прошу, ты согласна, Рут? – его голос был вкрадчиво убедительным.

Она села, он тоже сел рядом с ней, не более чем в десяти футах или около того от исповедальни. (Тяжелые коричневые ботинки мужчины, насколько Морс мог видеть, были хорошего качества, но, казалось, их не чистили в течение многих недель.) Некоторое время они молчали, левую руку человек положил на спинку скамьи, правой слегка сжимая ее плечо. (Ногти на его руках, а Морс мог теперь их видеть, были чистыми и ухоженными, напоминая ему ногти священнослужителя.)

– Ты читал статью, – отрезала она. Это был не вопрос.

– Мы оба читали статью.

– Ты должен сказать мне правду – меня не волнует, что ты говоришь, но ты должен сказать мне правду. Возможно, у тебя… – (ее голос прерывался) – у тебя было что-нибудь общее со всем этим?

– У меня? Ты, должно быть, шутишь! Ты не можешь искренне верить в это, – конечно, не можешь, Рут! (Человек, а Морс мог теперь видеть это, носил пару грязных серых фланелевых брюк, а к ним зеленые подтяжки цвета хаки, достигавшие шеи таким образом, что было не ясно, носил ли он галстук.)

Рут наклонилась вперед, положив локти на спинку скамьи перед ней, и обхватила голову руками. Глядя на нее можно было подумать, что она молится, и Морс догадался, что она, вероятно, так и делала.

– Ты не говоришь мне правду. Это ты убил их! Всех! Я знаю, это ты сделал. Она, заблудшая душа, сейчас ко всему безразличная в горькой глубине своих страданий, сидела, закрыв голову руками. Морс, глядя на нее, чувствовал как глубокое и мучительное сострадание поднимается в нем; но еще он знал, что должен ждать. Накануне он разгадал истину о мрачной череде трагедий, и здесь и сейчас эта истина подтверждалась не более чем в нескольких ярдах от него.

Человек никак не отрицал брошенных против него обвинений, казалось, он что-то ищет правой рукой у своего горла, его лицо на мгновение повернулось. (Лицо, как уже заметил Морс, было лицом мужчины около пятидесяти лет, возможно, оно казалось старше из-за длинных, неопрятных, черных волос и бороды с сильными прожилками седины, которая скрывала его лицо).

Все было здесь, все было перед ним. Все было чересчур просто, – так по-детски просто, что ум Морса, как всегда, отказывался в это верить и вместо этого пытался найти (и, действительно, почти находил) самые сложные решения. Почему, ну почему, именно в этот раз, именно в это время, он не был готов принять и смириться с простыми, в любом случае, неопровержимыми фактами, – теми фактами, которые смотрели ему прямо в лицо и просто взывали к здравому смыслу? Человек, сидящий сейчас здесь, рядом с Рут Роулинсон? Ну, Морс? Конечно, это был он! Это был брат Лайонела Лоусона – Филипп Лоусон. Человек всеми презираемый, по рассказам его окружения, человек, которого презирал и сам Морс; человек, который совершил не очень умное преступление за очень подлую награду; бездельник, тунеядец и паразит, который с ранних школьных лет отравлял жизнь своего долготерпеливого брата. Умный мальчик, самый популярный и любимый мальчик, – мальчик, который вырос без капли морали в своей душе, мальчик, который потратил впустую свое значительное наследство на разгульную жизнь, и который вернулся за добычей еще раз к своему несчастному брату Лайонелу; вернулся с полным знанием жизни брата и слабостей брата; вернулся с угрозами предательства и общественного воздействия – угрозами, за которые Лайонел заплатил добротой и состраданием и, без сомнения, деньгами тоже. А потом – да, а потом пришло время, когда самому Лайонелу, на этот раз в его жизни, отчаянно потребовалась помощь его бесполезного брата, и он был более чем готов заплатить за нее; время, когда два брата спланировали исполнение и продумали последующее прикрытие убийства Гарри Джозефса до мелочей.

Это были мысли, промелькнувшие у Морса в тот момент, а многократный убийца сидел напротив него, его левая рука по-прежнему лежала на спинке задней скамьи, его правая рука по-прежнему возилась с чем-то на шее; и Рут, нагнувшаяся вперед в молитвенной позе, была все также трогательно уязвима.

Тогда, наблюдая за ними, Морс почувствовал напряжение каждого своего мускула и готовность адреналина затопить его тело. Пальцы правой руки мужчины держали узкий конец шейного платка, темно-синего платка, с широкими диагональными полосами алого цвета, окаймленными более тонкими зелеными и желтыми. И пока Морс смотрел на сцену, которая разыгрывалась непосредственно у него перед глазами, его ум пришел в полный ступор, после чего совершил обратный кульбит и приземлился в состоянии абсолютного отупения.

Но время отпущенное на размышления истекло; уже правая рука человека намотала платок на шею женщины; уже левая рука двигалась навстречу ей – и Морс начал действовать. Незадача была в том, что низкая дверь исповедальни вынудила его неловко выбираться из узкого пространства, из-за чего пропал элемент неожиданности; и, когда жгут сдавил горло Рут, она издала ужасный крик.

– Держи дистанцию! – прорычал мужчина, вскакивая на ноги, и потянул Рут за собой, жгут еще сильнее впился в ее шею. – Ты слышал меня! Держись там! Ни шагу дальше, иначе…

Морс с трудом расслышал его. Он отчаянно рванулся к их паре, и Рут тяжело упала в центральном проходе, когда Морс захватил правую руку мужчины и попытался изо всех сил закрутить ее за спину. С почти смешной легкостью его противник четко встряхнулся и выпрямился, порочная ненависть пылала в его глазах.

– Я знаю, кто ты, – сказал Морс, тяжело дыша, – и ты знаешь, кто я, не так ли?

– Да, я знаю, ты ублюдок!

– Тебе нет смысла пытаться что-нибудь сделать – мои люди повсюду вокруг церкви (его слова вылетали отрывочными сериями), – для тебя нет никакой возможности выбраться отсюда – никакой вообще. Теперь… теперь, пожалуйста, будь благоразумен. Я собираюсь вывести тебя отсюда – тебе не о чем беспокоиться.

Какое-то время человек стоял почти неподвижно, только его глаза вращались в глазницах, словно взвешивали ситуацию с лихорадочной логичностью, словно в поисках какого-то отчаянного способа скрыться. Потом что-то, казалось, смыло остатки человечности, будто глазурь, во внезапно расширившихся глазах что-то стерло последние рудименты любого рационального мышления. Он быстро повернулся, почти атлетически, на каблуках, и с маниакальным смехом, отдавшимся звонким эхом под сводами, побежал к задней части церкви и исчез за портьерой ризницы.

В этот момент (как позже заявил Льюис) Морс мог выбрать несколько более логических вариантов действий, чем тот, который на самом деле последовал. Он мог пойти к двери на северной паперти и сразу дать сигнал Льюису; он мог вывести Рут из церкви и запереть за собой дверь; он мог послать Рут, если она достаточно оправилась, чтобы позвать на помощь, а самому остаться на месте, выполняя роль сторожевого пса. Но Морс не сделал ни одной из этих вещей. Он, чувствуя странно увлекательный и примитивный инстинкт охотника за дичью, почти смело прошел в ризницу, где во внезапном волнении раздвинул шторы в сторону. Там никого не было. Единственный дверной проем из ризницы вел к башне, Морс подошел и попытался открыть дверь. Заперта. Он вынул ключи, выбрал правильный с первого раза, отпер дверь и, встав осторожно в стороне, открыл ее. На самой нижней каменной ступени винтовой лестницы, он увидел мужскую шинель, длинную, потертую и грязную; и, поверх нее – аккуратно положенную пару темных очков.

Глава тридцать шестая

Узоры почерневшей паутины свисали со стыков каменных ступеней над его головой, когда шаг за шагом Морс поднимался по винтовой лестнице. Он не ощущал страха: как будто его параноидальная акрофобия временно притормозила, и включилась категория более разумная из-за непосредственной опасности от человека где-то там наверху. Он поднимался все выше и выше, дверь на колокольню возникла справа, когда он услышал голос с высоты над ним.

– Продолжайте, мистер Морс. Прекрасный вид сверху.

– Я хочу поговорить с тобой, – прокричал Морс.

Он оперся руками на стены по обе стороны от себя и посмотрел вверх на башню. На секунду его равновесие чуть не пошатнулось, когда он увидел через небольшое низкое окно слева покупателей, идущих вдоль Корнмаркет, далеко-далеко под ним. Но хриплый смех, раздавшийся сверху, только восстановил балансировку.

– Я только хочу поговорить с тобой, – повторил Морс, и поднялся еще на шесть шагов. – Я только хочу поговорить с тобой. Как я уже сказал, мои люди на улице. Будь благоразумен, человек. Ради Христа, будь разумен!

Но никакого ответа не последовало.

Другое окно, снова слева от него, и взгляд вниз на поток покупателей – теперь практически вертикально. Как ни странно, однако, Морс понял, что может смотреть вниз без этой волны накатывающей паники. Чего он не мог сделать, это посмотреть через улицу на магазин напротив, где, как он знал, верный Льюис все равно будет смотреть на дверь северного крыльца со своей привычной, непоколебимой бдительностью.

Еще шесть шагов. И еще шесть шагов.

– Дверь открыта, мистер Морс. Немного дальше, – затем снова почти безумный смех, но на этот раз мягче – и более угрожающе.

На верхнем ярусе колокольни перед дверью (как человек и утверждал) широко открытой, Морс остановился.

– Ты меня слышишь? – спросил он.

Он запыхался, и с грустью подумал, что сам довел свое тело до такого плохого состояния.

Опять же, никакого ответа не последовало.

– Должно быть, это тяжелая работа – втащить сюда тело.

– Я всегда поддерживал форму, мистер Морс.

– Жалко лестница рухнула. Иначе ты мог бы спрятать его в склепе, верно?

– Ну-ну! Как мы наблюдательны!

– Зачем надо было убивать мальчика? – спросил Морс.

Но если и был ответ, вдруг налетевший порыв ветра заглушил слова и отнес их в сторону.

Морсу стало ясно, что человек не прятался за дверью башни и, поднявшись еще на один шаг, он смог теперь увидеть его – он стоял перед ним у северной стены башни, на узкой балке, около тридцати футов длиной. Со своеобразным удивлением Морс заметил, насколько огромен был флюгер, и на секунду или две ему стало интересно, как скоро он сможет проснуться от ужасающего сна.

– Спускайся. Мы не можем говорить здесь. Давай.

Тон Морса был нежным и убедительным. Теперь он знал всю правду, и его единственным последним долгом было доставить этого человека в безопасное место. – Давай. Спускайся вниз. Тогда мы сможем поговорить.

Морс поднялся на последнюю ступень, и почувствовал, как ветер ерошит его поредевшие волосы.

– Мы будем говорить сейчас, мистер Морс, или мы не будем говорить вообще. Вы понимаете, что я имею в виду?

Человек подтянулся и сел на парапет между двумя зубцами, его ноги свободно свисали с башни.

– Не надо делать глупости! – крикнул Морс с внезапной паникой в голосе. – Это ничего не решает. Это не выход для тебя. Что бы ты ни сделал, ты же не трус.

Последнее слово оказалось аккордом, который все еще мог вибрировать с какими-то формами сонастройки, человек легко спрыгнул вниз, его голос опять был спокойным.

– Вы правы, мистер Морс. Опасно сидеть вот так, особенно на ветру.

– Давай!

Мысли Морса мчались на всех парах. Настал момент, когда имело значение, имело так отчаянно, насколько точно он будет говорить и делать правильные вещи. Он был уверен, что должны быть какие-то подходящие фразы из справочника по психиатрии, которые бы успокоили разбушевавшегося обезумевшего льва; но его собственный разум был совершенно неспособен сформулировать какие-либо заклинания.

– Давай, – сказал он снова; а потом, – в качестве запасного варианта:

– Пойдем.

И, несмотря на несостоятельность этих банальных призывов, Морс почувствовал, что избрал правильный тон подхода, так как теперь появилось некоторое колебание в поведении другого человека, что-то заставило его задуматься о чуть более разумной позиции.

– Пойдем.

Морс сделал один медленный шаг к мужчине. Затем еще один шаг. Потом еще. А человек все еще стоял неподвижно, спиной к северной стене башни. Только пять или шесть ярдов теперь разделяли их, и Морс придвинулся к нему еще на шаг.

– Пойдем.

Он протянул руку, будто хотел оказать поддержку тому, кто преодолел опасности долгой прогулки по натянутому канату, и теперь находился всего в нескольких футах от окончательной безопасности.

С рычанием мужчина бросился на Морса и обхватил его плечи сильным захватом.

– Никто никогда не называл меня трусом, – прошипел он, – Никто!

Морсу удалось схватить бороду человека обеими руками, отстраняя его голову дюйм за дюймом, при этом они оба потеряли равновесие и тяжело упали на гладкий склон центральной кровли. Морс почувствовал навалившееся на него тело другого человека, его же ноги и плечи были совершенно беспомощны. Он ощутил сильные руки на своем горле, и большие пальцы, глубоко впившиеся в плоть. Его собственные руки теперь лихорадочно сжимали запястья человека, он стиснул зубы, временно приостановив невыносимое давление, что хоть как-то могло дать ему несколько дополнительных секунд времени, дополнительных унций силы. Кровь глухо билась в его ушах, будто кто-то стучал по тяжелой двери, которая мешала входу, а потом он услышал звук, похожий на звон разбитой бутылки, а потом – шум. Все это его мозг отмечал клинически холодно, как будто его ум был теперь сам по себе, созерцая события с объективной отстраненностью, полностью лишенный паники или страха.

Он увидел всю сцену с четко сконцентрированной ясностью. Он ехал сквозь ночь по скоростному, прямому и узкому участку дороги от Оксфорда до Бичестера, длинный поток машин мчался навстречу ему, их фары слегка покачивали двойной линией желтых кругов, – а затем, мигая, неслись мимо него. Но вот какое-то транспортное средство двинулось прямо на него, по его полосе, сигнальные огни ослепили его. Тем не менее, (удивительно!) его руки оставались тверды и устойчиво держали руль… Возможно, это был один из самых охраняемых секретов смерти? Возможно, страх смерти, возможно, даже сама смерть, не были ничем, кроме большого обмана… Фары превратились в желтые круги в его мозгу, а затем, когда он открыл глаза, он увидел только мутное небо над собой.

Его колени упирались в живот мужчины; но такая гнетущая масса давила на него, что не позволяла создать вообще никаких рычагов. Если бы только он мог найти в себе силы, чтобы согласовать свои руки и ноги, тогда, может быть, появился бы просто шанс раскачать человека и отбросить его в сторону, и, таким образом, хоть на несколько секунд, избавиться от всепоглощающего давления чужих рук на горло. Но сил у него не осталось, и он понял, что его тело в любую секунду, почти с удовольствием, может капитулировать, потому что боль в мышцах рук кричала об отдыхе. И он уже отдыхал, положив теперь голову почти с комфортом на холодную поверхность центральной кровли. Этот флюгер действительно был огромен! Как кому-то пришла в голову такая мысль – подняться сюда, вверх по лестнице кругами, вверх и вверх и вверх, с таким большим весом на плечах?

В последний раз, полностью осознавая ситуацию, захват на запястьях человека выдержал испытание на прочность еще на несколько секунд дольше, истратив до последней капли всю энергию тела. Но большего оно не могло предложить. Его хватка на руле медленно ослабла и, когда он снова закрыл глаза, световые лучи встречных автомобилей стали ослепительно яркими. Ему вспомнились финальные слова из «Последней песни» Рихарда Штрауса: «Возможно, это смерть?»

Глава тридцать седьмая

Морс понял, что случилось чудо. Тело, так неумолимо давившее на него, стало в какой-то момент и тяжелее и легче; сцепление на шее и туже и слабее. Человек застонал, будто в какой-то невыносимой агонии, и тогда колени Морса оттолкнули его, почти легко и свободно. Человек отшатнулся в сторону башни, где он отчаянно потянулся к ближайшей балке. Но инерция его тела была слишком велика. Кладка осыпалась, когда его правая рука оперлась на нее в попытке удержаться, и человек перевалился через парапет.

Ужасающий крик постепенно затихал, пока тело человека падало, кувыркаясь, на землю, все ниже и ниже, и, наконец, послышался смертельный стук, с последовавшими испуганными воплями тех, кто проходил мимо подножия башни.

Льюис стоял, все еще сжимая за верхнюю часть длинный медный подсвечник.

– Вы в порядке, сэр?

Морс не двинулся с места, блаженно вдыхая пьянящий воздух могучими глотками. Боль в руках бушевала как зубная боль, и он раскинул их рядом, лежа на пологой крыше, как человек, которого распяли.

– С вами все в порядке?

Это был еще один голос, мягкий-мягкий голос, и тонкие прохладные пальцы легли на его влажный лоб.

Морс кивнул, и посмотрел на ее лицо. Он смотрел на очень светлый пушок на ее щеках и светло-коричневые веснушки по обеим сторонам ее носа. Она стояла на коленях рядом с ним, ее большие глаза наполнились счастливыми слезами. Она обхватила его голову руками и тесно прижала к себе, при этом Морсу показалось, что прошло много часов и много дней.

Они ничего не сказали друг другу. Когда они медленно спускались с башни (она немного впереди) крепко взявшись за руки, они все еще ничего не сказали друг другу. Когда через несколько минут Льюис увидел их, они сидели на задней скамье часовни Девы Марии, ее залитое счастливыми слезами лицо покоилось на его плече. И все же они ничего не сказали друг другу.

Когда Льюис заметил две фигуры на башне, он чуть не сломал себе шею, скатившись вниз через пять лестничных пролетов, сбил по пути нескольких барышень, пробегая через косметический отдел на первом этаже, и, наконец, подбежав к северной двери, с яростным отчаянием бил и бил в нее кулаками. Женщина была еще там, он знал это, но ему пришло в голову, что нечто могло случиться с ней; и в отчаянии он швырнул большой камень в нижнее окно с двойной целью – чтобы кто-то его услышал и чтобы создать возможный проход внутрь. И женщина услышала его. Дверь открылась, и он, выхватив подсвечник из святынь Богородицы, взлетел на башню по лестнице через три ступеньки, и уже на крыше врезал светильником со всей силы между лопаток навалившемуся на Морса бородачу.

Двое местных полицейских уже были на сцене, когда появился Льюис. Кольцо людей стояло в четырех-пяти ярдах, окружив труп, и скорая, которую уже вызвали, подвывала, прокладывая себе путь вниз к Сент-Джилс от больницы «Джон Редклиф». Льюис сорвал рясу с одного из крючков в ризнице, и накинул ее на покойника.

– Вы знаете, кто он? – спросил один из полицейских.

– Я думаю, знаю, – сказал Льюис.

– Ты в порядке? – сгорбленный патологоанатом был третьим человеком, который задал тот же вопрос.

– В полном. Несколько недель на Ривьере, и я буду в порядке. Ничего серьезного.

– Ха! Это то, что все они говорят. Всякий раз, когда я спрашиваю своих пациентов, от чего их родители умерли, все они говорят то же самое: – «О, ничего серьезного».

– Я скажу тебе, когда не все будет в порядке.

– Ты, вероятно, знаешь, Морс, что каждый человек когда-либо рожденный, имеет, по крайней мере, одну серьезную болезнь в жизни? – Последнюю.

Мм. Это была мысль.

Льюис вернулся в церковь: дела за ее пределами были почти закончены.

– Вы в порядке, сэр?

– О, ради Бога! – сказал Морс.

Рут Роулинсон еще сидела на задней скамье в часовне Девы Марии, глядя тупо перед собой, – тихая и пассивная.

– Я отвезу ее домой, – сказал Льюис, – вы только…

Но Морс прервал его.

– Боюсь, что она не может вернуться домой. Вам придется забрать ее в управление, – он тяжело вздохнул и отвернулся от нее, – она будет находиться под арестом, и я хочу, чтобы вы лично приняли от нее заявление. – Он повернулся к Льюису и сказал с необъяснимой злостью в голосе. – Это ясно? Вы! Лично!

Молчаливую и несопротивляющуюся Рут увел в полицейскую машину один из констеблей. После того как она ушла, Морс, Льюис и полицейский медик вышли из церкви.

Толпа снаружи, стоявшая вокруг теперь уже накрытого тела, наблюдала за их появлением с неподдельным интересом, будто главные герои какой-то драмы только что вышли на сцену. Сгорбленный пожилой человек, который выглядел также, как если бы осматривал (вернувшись в 1555 год) с равнодушным видом тела мучеников за веру, сгоревших на костре рядом с Беллиол-колледжем, всего в нескольких сотнях ярдов отсюда. Далее, спокойный, довольно крупный на вид мужчина, который, как вначале казалось, отвечал за всю операцию, и который теперь отступил немного на второй план, как делал это всегда в присутствии своего начальства. И, наконец, более худой, лысеющий, бледный человек с пронзительным взглядом серо-голубых глаз, в которых мрачно, более чем у кого-либо из трио – была видна спокойная властность.

Они стояли, эти трое, над накрытым телом.

– Не хочешь посмотреть на него, Морс? – спросил патологоанатом.

– Я насмотрелся на него достаточно, Макс, – пробормотал Морс.

– Его лицо в полном порядке, если ты чувствуешь брезгливость.

Медик откинул верхнюю часть рясы с лица покойника, и Льюис посмотрел на него с большим интересом.

– Так вот как он выглядел, сэр.

– Простите?

– Брат Лоусона, сэр. Я только что говорил, что…

– Это не брат Лоусона, – тихо сказал Морс; так тихо, что никто из остальных, казалось, не услышал его.