Текст книги "Панихида по усопшим (ЛП)"

Автор книги: Колин Декстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава тридцатая

Решение поехать в Шрусбери было принято мгновенно и непроизвольно, когда Морс вышел из церкви на обратном пути в Сент-Олдейтс; и пока Льюис вел полицейскую машину по кольцевой на Вудсток, оба детектива психологически рассчитали возможный график. Было уже 4.20 вечера. Два часа, скажем, чтобы добраться туда – если движение будет вменяемым; два часа там; еще два часа назад. Итак, если немного повезет, они смогут вернуться в Оксфорд примерно в 10.30 вечера.

Морс, по своему обыкновению, мало говорил в машине, и Льюис радовался, что может уделить все свое внимание автомобилистам. Они стартовали как раз во время ежедневного массового исхода из Оксфорда, который начинался около четверти пятого и продолжался, парализуя движение, еще почти час. Это было очень весело, даже слишком, вести машину, отмеченную надписью «POLICE». Остальные участники дорожного движения сразу же становились деликатны, соблюдали ограничения скорости, следили за бледно-голубым с белым автомобилем в зеркалах, и демонстративно избегали малейшего отклонения от стандартов вождения, управляя машинами с вежливостью и заботой, которые дико расходились с их обычной неистовой агрессией.

Так было и теперь.

Льюис свернул налево от А34 через Чиппинг-Нортон. После Ившема перед ними открылась огромная панорама длинных, крутых холмов, с домами из камня, мягко освещенными закатным теплым желтым солнцем. В Ившеме Морс настоял, чтобы они проехали дорогой на Першор, по пути в каждом городе он с энтузиазмом восхищался красными кирпичными домами с окрашенными в белый цвет оконными рамами; а в Вустере он направил Льюиса вдоль Бромярд-роуд.

– Я всегда считал, – сказал Морс, когда они свернули на север от Леоминстера дальше к A49, – что это одна из самых красивых дорог в Англии.

Льюис сидел молча. До этого было достаточно долго наоборот, но теперь он забеспокоился, что они не доберутся до Шрусбери и к семи. Тем не менее, Льюис понял, что Морс был, пожалуй, прав, потому что, когда они покинули Лонг-Минд, солнце по–прежнему плавало над валлийскими холмами далеко на западном горизонте, пронизывая раннее вечернее небо огненным свечением и покрывая белые облака самой мягкой тенью фиолетового.

Было 6.30, когда, наконец, два оксфордских детектива вошли в кабинет суперинтенданта в управлении полиции «Салоп»; и была половина восьмого, когда они вышли.

Морс говорил мало, и Льюис еще меньше, и оба чувствовали, что результаты встречи не стоили и гроша ломаного. В данном случае не было никаких оснований подозревать кого-либо, и ни малейшего намека на вероятный мотив. Мертвая женщина пользовалась спокойной популярностью среди коллег-медсестер, чуть менее спокойной среди хирургов и санитаров, и было трудно поверить в то, что даже великая сестра милосердия Флоренс Найтингейл смогла бы найти слишком много недостатков в ее эффективном и опытном уходе за пациентами. Один из врачей говорил с ней накануне вечером, сидел в общей комнате медсестер, совместно разгадывая кроссворд; но, хотя он был, вероятно, последним человеком (кроме убийцы), который видел ее живой, не было никаких оснований подозревать, что он имел что-то общее с ее смертью. Но кто-то должен был иметь. Кто-то жестоко задушил ее собственным поясом и оставил умирать на полу возле кровати, откуда ей удалось подползти к двери комнаты, чтобы попытаться в отчаянии позвать на помощь. Но никто не услышал ее, и никто не пришел.

– Вы полагаете, нам стоит посмотреть на нее? – спросил с сомнением Морс, когда все они гурьбой вышли из кабинета суперинтенданта.

В полицейском морге, отделанном плиткой сливочного цвета, констебль вытащил выдвижной контейнер из нержавеющей стали, и откинул простыню с лица – белого, воскового оттенка, с налитыми кровью глазами, свидетельствовавшими о сковывающей агонии смерти. От основания шеи к правому уху протянулась отвратительная канавка, оставленная поясом.

– Возможно, был левшой, – пробормотал Льюис, – если он задушил ее спереди, то есть.

Сказав это, он повернулся к Морсу, и заметил, что великий человек стоит с закрытыми глазами. Через пять минут Морс стал неизмеримо счастливее, когда уселся в приемной, исследуя содержимое карманов убитой и ее сумочки.

– Мы в состоянии достаточно легко проверить почерк, – сказал Льюис, когда увидел, что Морс изучает письмо из Кидлингтона.

– Уже не нужно, верно? – сказал Морс, отложив его в сторону и, обращаясь к остальному содержимому сумки. В ней были две записные книжки, дамское платок, кожаный кошелек, три талона на обеды, и обычные женские туалетные принадлежности: духи, пилочка для ногтей, расческа, зеркальце, тени для век, помада и тушь.

– Она была полностью одета, когда вы нашли ее? – спросил Морс.

Суперинтендант слегка нахмурился и посмотрел озадаченно.

– Я думаю, что она была одета, но – э…

– Кажется, вы сказали, что она просто отошла ненадолго. Медсестры не красятся, конечно, когда поднимаются в палаты к пациентам?

– Вы думаете, она могла ожидать кого-то?

Морс пожал плечами.

– Возможно, почему нет?

Мм… Супер задумчиво кивнул, спрашивая себя, почему он не подумал об этом сам; но Морс уже отмел косметику в сторону, будто интерес к ней просуществовал всего мгновение, и теперь остался в прошлом.

Кошелек содержал шесть фунтов бумажками и около пятидесяти пенсов мелочью, а так же расписание местного автобуса.

– Нет водительских прав, – прокомментировал Морс, а суперинтендант подтвердил, что, насколько они знали, у нее не было автомобиля в момент прихода на работу в больницу.

– Она была довольно сильно озабочена тем, чтобы скрыть свои следы, Супер. Возможно, – добавил он тихо, – возможно, она боялась, что кто-то найдет ее.

Но он снова, казалось, потерял интерес к мысли, которую только что озвучил, и обратил свое внимание на две записные книжки, одна за нынешний, и одна за предыдущий год.

– Боюсь, она точно не вела дневник подробно, в отличие от Самуэля Пипса, описавшего жизнь лондонцев, – сказал суперинтендант. – Странно короткие записи там-сям, но не так много, чтобы делать выводы, насколько я могу видеть.

Миссис Бренда Джозефс, безусловно, начинала оба года с замечательными намерениями, и первые несколько дней каждого из двух январей, были достаточно полно задокументированы. Но, даже в этом случае, такие памятные записки, как ее «шесть рыбных палочек» или «8.30 – социальный», казалось, вряд ли подводили детективов очень близко к личности ее убийцы. Лицо Морса слегка кривилось, пока он бесцельно шелестел страницами, на самом деле он нашел мало того, что могло бы привлечь его внимание.

Льюис, который до сих пор чувствовал свой вклад в визит менее чем конструктивным, взял записную книжку за предыдущий год и начал исследовать ее с привычно преувеличенной осторожностью. Записи были четкими и ясными, но по большей части настолько краткими, что ему пришлось держать блокнот на расстоянии вытянутой руки, щурясь на эти неопределенные сокращения. Против практически каждого воскресенья в течение всего года до середины сентября стояли буквы «SF», и эти же буквы были повторены через неравные промежутки времени и в будние дни недели на протяжении того же периода. «SF»? Единственное, что он мог придумать, было слово «Science Fiction»[13]13
  The Science Fiction (англ.) – фантастика


[Закрыть], но это было очевидно, неправильно. Хотя было и еще кое-что. С июля до конца сентября была серия букв «Р», написанных (почти незаметно) карандашом под синими линиями, которые отделяли дни месяца друг от друга. И этими днями всегда была среда.

– Что значит «SF», сэр?

– «Сент-Фрайдесвайд», – не раздумывая сказал Морс.

Да. Так и должно быть. Гарри Джозефс (Льюис теперь это вспомнил) был лишен водительских прав, и жена должна была забирать его из церкви на своей машине. С этим разобрались. В воскресенье утром на большом богослужении, а затем, в промежуточные интервалы, в середине дня, если на неделе поминали некоторых престижных святых или у кого-то другого отмечался юбилей. Это так и было. В этом нет сомнений.

– Что значит «P», сэр?

Морс перечислил их с беглостью человека, посвятившего чересчур много часов в своей жизни решению кроссвордов: «принц», «президент», «парковка», «причастие».

– Ничего больше?

– Химический знак фосфора?

Льюис покачал головой:

– Возможно, начало чьего имени. Это заглавная «P».

– Давайте посмотрим, Льюис.

– Может быть «Пол», сэр? Пол Моррис?

– Или Питер Моррис… если она была педофилкой.

– Простите?

– Ничего.

– Всегда по средам, сэр. Возможно, она вдруг решила, что хочет видеть его более часто…

– А ее старик стоял на их пути, и поэтому она его устранила?

– Я слышал о более странной вещи. Она сказала, что отправилась смотреть фильм в ту ночь, не так ли?

– Мм, – интерес Морса это занимало в последнюю очередь. – Сколько стоит сходить в кино в наши дни?

– Не знаю, сэр. Фунт? Полтора?

– Дороговато для нее, не так ли? Она не могла пробыть там более часа, максимум.

– Если она пошла, сэр. Я имею в виду, что она могла не ходить в кино вообще. Она могла бы просто спокойно вернуться в церковь и…

Морс кивнул.

– Вы совершенно правы. У нее, наверное, был наилучший мотив среди остальных. Но вы забываете кое-что. Двери адски скрипят.

– Только северная дверь.

– В самом деле?

Но Морс явно потерял всякий интерес к скрипу двери, и Льюису опять стало интересно, зачем они трудились, проделав весь этот путь. Ничего не было обнаружено. Не было достигнуто никакого прогресса.

– Есть еще одна «P», не так ли? – вдруг сказал Морс. – Мы забыли про Филиппа Лоусона.

Да, Льюис забыл имя PHILIP; но куда его можно вписать в данном конкретном рисунке?

Констебль упаковал вещи Бренды Джозефс, разместив их в пластиковых пакетах, и сложил сумки в шкаф. Морс поблагодарил суперинтенданта за его сотрудничество в операции, пожал ему руку, и сел в машину рядом с Льюисом.

Это случилось на дороге в шести или семи милях к югу от Шрусбери, когда волна холодного волнения, начавшись с нижней части спины, постепенно подобралась к шее Морса. Он попытался скрыть, то, что взволновало его ум, спросив Льюиса с сомнением:

– Вы сказали, что Бренда Джозефс отмечала те дни, когда забирала мужа из церкви?

– Похоже, сэр. И довольно много раз, помимо воскресений.

– «SF», вы сказали. Она ставила «SF»?

– Вот именно, сэр. Как вы сказали, это «Сент-Фрайдесвайд», без сомнения, – он внезапно повернулся и взглянул на Морса, который необычайно интенсивно вглядывался в темноту ночи. – Если, конечно, вы не думаете, что это означает что-то другое?

– Нет-нет. Это не означает ничего другого, – а потом, очень тихо, сказал, – развернитесь, пожалуйста. Мы возвращаемся.

Светящийся циферблат показывал половину одиннадцатого, и далеко позади остались даже самые пессимистические графики. Но Льюис повернул при первой же возможности. Он же был подневольным человеком.

Констебль в полицейском морге снова открыл шкаф и вытряхнул содержимое пластиковых пакетов еще раз. С ними всегда было так весело – с этими ребятами из других управлений.

Морсу удалось сдержать дрожь в руках, когда он взял более раннюю из двух записных книжек и обратился к одной конкретной странице. И, когда он посмотрел на страницу, кровь, казалось, застыла в его жилах, и медленная улыбка радостного удовлетворения раздвинула его губы.

– Спасибо большое, констебль. Большое спасибо. Как вы думаете, не могу ли я взять этот блокнот?

– Я не знаю, сэр. Супер ушел уже…

Морс поднял правую руку, как священник в благословении.

– Забудьте это! Не имеет значения! – Он быстро повернулся к Льюису. – Видите это? – Он указал на страницу понедельника, 26 сентября, в день, когда был убит Гарри Джозефс; и глаза Льюиса полезли на лоб, когда он посмотрел на нее, а затем еще раз посмотрел на нее. Страница была полностью чиста – никакого «SF».

– Вы помните нашего Шерлока Холмса, Льюис?

Но был ли действительно Льюис знаком с деятельностью этого великого человека, сразу не разберешь, однако Морс сам знал наизусть немало пассажей из Холмсовых диалогов, и прежде, чем Льюис смог ответить, он приступил к чтению одного из них:

« – Есть ли что-то, к чему вы хотели бы привлечь мое внимание?

– К странному случаю с собакой в ту ночь.

– Но собака ничего не делала в ту ночь!

– Это и странно».

– Понимаю, – сказал Льюис, ничего не понимая.

– Как быстро она может ехать? – спросил Морс, еще раз влезая в полицейскую машину.

– О, девяносто миль, немного больше – по прямой.

– Ну, поставьте мигалку и включите сирену. Мы должны вернуться в Оксфорд как можно быстрее, хорошо?

Автомобиль мчался по затемненным магистралям, вниз через Бриджнорт и Киддерминстер, по старой дороге из Вустера к Ившему, а затем за почти невероятно короткое время вернулся в Оксфорд. Полтора часа – почти до минуты.

– Назад в управление, не так ли? – спросил Льюис, когда автомобиль пересек Северную КАД.

– Нет. Везите меня прямо домой, Льюис. Я устал.

– Но я думал, что вы сказали…

– Не сегодня, Льюис. Я мертвецки устал, – он подмигнул Льюису и захлопнул за собой дверь «Форда». – Хорошо позабавились, правда? Спите сладко! У нас много работы, займемся ей утром.

Сам Льюис доехал до дома благополучно. В его честной душе было очень мало пороков, но быстрая езда, безусловно, была одним из них.

Глава тридцать первая

Возможно, события последних нескольких дней нарушили душевное спокойствие преподобного Кейта Мекледжона гораздо меньше, чем должны были; и как честного человека его беспокоила такая реальность. Это правда, что возглавив приход только в ноябре предыдущего года, он не знал лично семью Морриса, и поэтому нельзя было ожидать от него, что он будет реагировать слишком остро на трагические находки, которые (если верить слухам) были телами отца и сына. Тем не менее, когда он сидел в своем кабинете в 9.30 во вторник утром он знал, что сострадание должно было более глубоко его затронуть, и он задумался о себе; и о своей церкви тоже.

Mекледжон был высокого роста, хорошо сложенный мужчина, сорока одного года и он был счастлив в браке. Его детство прошло в семье благочестивых евангелистов. С ранних лет обещания вечной жизни и ужасы горящего огнем и серой озера для него были также реальны, как леденцы и конфеты или ландшафт его родного Дорсета. В ранней юности, в то время как его одноклассники обсуждали перспективы своих любимых футбольных команд или достоинства новых гоночных велосипедов, молодой Кейт рос ревнителем церковных и богословских канонов, и к шестнадцати годам его жизненный путь был для него совершенно ясен: ему суждено было принять духовный сан. Будучи молодым, он вначале был умеренным приверженцем Низкой церкви в своих взглядах на литургии и таинства; но постепенно его все больше и больше привлекало учение Оксфордского движения[14]14
  Движение среди англикан Высокой Церкви, которое выступало за восстановление традиционных аспектов христианской веры. Именно в недрах Оксфордского движения родилась «теория ветвей», согласно которой Англиканская Церковь является одной из трех ветвей Церкви Христовой вместе, соответственно, с Римско–католической и Православной Церквами.


[Закрыть], и в какой-то момент он был внутренне готов принять причастие и обратиться к римско-католической церкви. Но все это было в прошлом. Найдя новый баланс, он обнаружил, что может идти по канату Высокого англиканства с безопасностью и уверенностью, и ему было приятно, что его община была хорошо подготовлена для этого. Его предшественник, Лайонел Лоусон, не уделял (казалось) внимания официальной церковной позиции, которая была явно ближе к Высокой церкви. Факт в том, что когда второй священник около пяти лет назад был повышен до своего собственного прихода, со стороны Лоусона не последовало никакого запроса к епископу о его замене, и Лоусон справлялся без посторонней помощи с многообразными обязанностями прихода Сент-Фрайдесвайд. Неизбежно, конечно, последовало сокращение служб, но Мекледжон был полон решимости как можно скорее восстановить ежедневные мессы в 11.15 утра и 6.15 вечера, которые были полностью (как он считал) необходимым элементом во славу Божью.

Тем не менее, когда он сидел в древнем кресле за столом, страница, над которой зависло его перо, в течение нескольких минут оставалась пустой. Настало время снова проповедовать о преобразовании: сложный вопрос, конечно, но как раз тот, который имеет жизненно важное значение для духовного здоровья братьев. Но что можно было сказать в проповеди? Переплетенный в хромовую кожу, экземпляр Священного Писания был открыт перед ним на Книге Пророка Осии. Чудесная и запоминающаяся часть Писания! Это было почти также, как если бы сам Всевышний действительно не знал, что делать со своими людьми, для которых благость и милость были мимолетны как туманы или выпавшая роса, что растаяла в лучах утреннего солнца. Была ли для Церкви опасность потерять свою любовь? Ибо без любви поклонение Богу и забота о братьях были не многим более, чем пустозвонством… Да, возможно, начало проповеди должно быть само по себе спокойным. Не слишком сильные выражения: решительно ничего с привкусом митинговой риторики. Но потом другой стих привлек его внимание из более ранней главы того же пророчества: «Привязался к идолам Ефрем, оставь его!». Другой яркий стих! Идолопоклонниками были, в конце концов, те, кто в Церкви – не те кто, за ее пределами. Те, кто поклоняются, но поклоняются ложному представлению о Боге. И не только золотому тельцу. Тут всегда была опасность, что другие представления могут встать на пути истинного поклонения: да – он должен был признать это! – такие вещи, как ладан, и свечи, и святая вода, и коленопреклонения, и все остальные инструменты церемоний, могли, возможно, засорять очищающую силу Святого Духа. Также было возможно, – даже слишком легко фактически – быть ослепленным ради духовного здоровья Церкви арифметическим увеличением ее членов, особенно когда он видел (гордясь этим) несомненное увеличение числа посещающих богослужения в своем собственном приходе. Записи показывали, что при режиме Лоусона, посещаемость была лишь немного более чем удовлетворительной; и действительно бывали случаи в середине недели, когда было трудно собрать большую часть общины! Но Бог не просто считает головы; и он снова задумался о центральной проблеме, которая доминировала в его прежнем мышлении: не должен ли он больше заботиться о духовном здоровье своей паствы?

Он все еще не определился с текстом своей следующей проповеди, страница под его пером по-прежнему оставалась чистой, тревожное пророчество Осии еще лежало перед ним, когда зазвонил дверной звонок.

Было ли это волей Провидения, когда он размышлял о состоянии души церкви Сент-Фрайдесвайд? По крайней мере, это было жутким совпадением, потому что его посетитель вскоре стал задавать ему те же самые вопросы, которые он задавал себе; задавать их довольно прямо, – слишком прямо.

– У вас было много прихожан в прошлое воскресенье, сэр?

– О, как обычно, инспектор.

– Я слышал, что к вам стало приходить больше людей, чем было у Лоусона.

– Может быть и так. Я думаю, в неделю, конечно.

– Фанаты стекаются обратно, так сказать?

– У вас это звучит, как про футбольный матч.

– Надеюсь, чуть более интересный, чем последний матч, который я видел.

– И не надо стоять в очереди за билетами, инспектор.

– Вы, надеюсь, ведете довольно подробный отчет о деятельности общины?

Meкледжон кивнул:

– Я по-прежнему следую практике моего предшественника в этом отношении.

– Но не во всех отношениях?

Meкледжон посмотрел в холодные голубые глаза инспектора:

– Что вы пытаетесь сказать?

– Разве не придерживался Лоусон в своих взглядах Низкой церкви, в отличие от вас?

– Я не знал его взглядов, но считаю, что они были ближе – э…

– К Низкой церкви?

– Э… можно и так сказать, да.

– Я заметил, что у вас в церкви было три священника на службе в воскресенье утром, сэр.

– Вам нужно еще довольно много узнать о нас, инспектор. Был я и мой помощник. Суб-диакон не обязан иметь священный сан.

– Тем не менее, трое – многовато для обычной нормы, разве нет?

– У нас нет книги с нормативами, когда дело касается богослужений.

– Возможно, у Лоусона был помощник?

– В первое время его пребывания здесь, да, был. Приход большой, и на мой взгляд всегда должен быть помощник священника.

– Потом Лоусон был сам по себе – в течение последних нескольких лет?

– Он был один.

– Вы когда-нибудь слышали, сэр, что Лоусон, возможно, слишком любил певчих?

– Я… я думаю, что не вполне тактично для вас или для меня…

– Недавно я встречался с его бывшим директором школы, – прервал Морс с новой властной нотой в голосе. – Я чувствовал, что он что-то скрывает, и я догадался, что это было: тот факт, что Лайонел Лоусон был исключен из школы.

– Вы уверены?

Морс кивнул:

– Я позвонил сегодня старику и надавил на него. Он сказал мне, что я был прав.

– Исключен за гомосексуализм, вы говорите?

– Он отказался подтвердить это, – медленно сказал Морс, – но также не стал и отрицать. Боюсь, нам придется делать свои собственные выводы. Подумайте, сэр. Хочу заверить вас, что все, что вам, возможно, придется сказать мне, останется в строжайшем секрете. Но это мой долг, как полицейского, спросить вас еще раз. Слышали вы какие-либо слухи, что Лоусон вообще был склонен к такого рода вещам?

Мекледжон посмотрел себе под ноги и ответил уклончиво:

– Я слышал, один или два слуха, да. Но я не думаю, что сам Лоусон был активным гомосексуалистом.

– Он был пассивным, вы это имели в виду?

Мекледжон поднял глаза и ответил со спокойной убежденностью:

– С моей точки зрения, преподобный Лоусон вообще не был гомосексуалистом.

Я, конечно, иногда бываю не прав, инспектор. Но в данном случае я думаю, что я прав.

– Благодарю, – сказал Морс тоном человека, который говорит: «спасибо, какие пустяки».

Он оглядел комнату с книжными полками, на которых выстроились рядами богословские труды, корешки большинства из них были либо синими, либо коричневыми. Именно в этом темном и мрачном помещении, Лоусон просиживал, наверное, в течение нескольких часов каждый день, во время своего десятилетнего служения в приходе Сент-Фрайдесвайд. Что в действительности пошло здесь не так? О каких странностях человеческого сердца и о какой глубокой пропасти человеческого сознания могли рассказать эти стены и эти книги, если б только они имели языки, чтобы говорить с ним? Мог ли Мекледжон сказать ему больше? О, да, он мог. Был просто один последний вопрос, самый важный вопрос и он его задаст в любом случае. Это был вопрос, который внезапно возник в его голове накануне вечером на дороге всего в нескольких милях к югу от Шрусбери.

Он вынул из кармана измятое теперь расписание богослужений за апрель.

– Вы печатаете их на каждый месяц?

– Да.

– Вы, – казалось, во рту внезапно пересохло, когда он спросил, – вы сохраняете их копии за предыдущие годы?

– Конечно. Это большая помощь в составлении приходских расписаний, если имеются копии за предыдущий год. Не столько в период Пасхи, конечно, но…

– Могу я посмотреть на прошлогодние расписания богослужений, пожалуйста, сэр?

Мекледжон подошел к одной из книжных полок и достал папку с бумагами.

– Копии за какой месяц вы хотите? – В его глазах отразился проницательный интеллект. – За сентябрь, возможно?

– За сентябрь, – сказал Морс.

– Это здесь, да. Июль. Август… – Он остановился и посмотрел немного озадачено. – Октябрь, ноябрь… – Он вернулся к январю и прошелся очень тщательно по копиям еще раз. – Их здесь нет, инспектор, – сказал он медленно, – их здесь нет. Интересно…

Морсу тоже было интересно.

– Но, помилуйте! Это ведь не слишком трудно – найти копию где-нибудь еще, правда?

– Мы каждый месяц печатаем их по нескольку сотен – у кого-то они сохранились.

– Кто печатает их для вас, сэр?

– Одна маленькая фирма на Джордж-стрит.

– Они, несомненно, хранят оригиналы, не так ли?

– Я так думаю.

– Вы можете найти их для меня, – не откладывая?

– Разве это так срочно? – спросил Mекледжон спокойно.

– Думаю, что да.

– Вы всегда можете проверить данные по церковному регистру, инспектор.

– Что?

– Мы регистрируем в ризнице каждую службу. Насколько я понимаю, речь идет о службе, которую вы ищете? – Каждая услуга записывается там. Время, вид услуги, пастор, пожертвования – даже количество прихожан, хотя я должен признаться, что иногда это немного предварительная оценка.

Морс позволил себе торжествующую улыбку. Его догадка оказалась верна! Ключ, который он искал, был именно там, где он и думал, – под самым носом, внутри самой церкви. Он решил, что в следующий раз озвучит свою догадку чертовски более зрелищно, чем он сделал это сейчас. На данный момент, однако, он ничего не сказал. Ключ был в этих регистрах – почти наверняка – и он почувствовал волнение человека, который, зная результат семи ничейных футбольных матчей, собрался купить билет спортивной лотереи и неожиданно обнаружил результат восьмого матча.

Двое мужчин прошли по широкой лестнице в коридор, где Meкледжон взял свое пальто темно-коричневого цвета, такого же, как почти вся мебель в большом гулком доме священника.

– Здесь много комнат, – сказал Морс, когда они вышли на улицу.

Опять в глазах викария вспыхнуло понимание.

– Вы хотите сказать, что я должен превратить дом в приют, не так ли?

– Да, – прямо ответил Морс, – я знаю, что ваш предшественник не раз принимал здесь бездомных.

– Я знаю, что он так делал, инспектор. Я знаю, что он так делал.

Они расстались на Джордж-стрит, и Морс, в состоянии едва сдерживаемого волнения, уже перебирая тяжелые церковные ключи в кармане своего плаща, пошел вниз по Корнмаркет в церковь Сент-Фрайдевайд.