Текст книги "Мечтатель"

Автор книги: Кнут Гамсун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

XI

Для сельских жителей наступали дни отдыха; единственным лёгким занятием была ловля местной рыбы в тёплые ночи. Хлеб и картофель росли, трава на лугах волновалась, в каждом доме было изобилие сельдей, а коровы и козы давали молоко вёдрами и всё же оставались тучными.

Макк с дочерью Элизой отправились домой, а Фридрих опять остался единственным хозяином на фабрике и в лавке. Фридрих хозяйничал не особенно удачно, он любил море и не особенно охотно прозябал на суше. Капитан Хенриксен с берегового парохода вскользь обещал ему место штурмана на своём корабле, но, кажется, из этого ничего не выйдет. Теперь вопрос в том, в состоянии ли Макк купить сыну пароход. Он делает вид, что купит, и часто говорит об этом, но Фридрих подозревает, что это окажется невозможным.

Фридрих умеет взвешивать обстоятельства, у него от природы так мало того, что нужно для моряка, он тип осторожной положительной молодёжи, которая в обыденной жизни исполняет исключительно только то, что необходимо. Вообще он похож на свою мать и не имеет ничего характерного для истого Макка. Но он прав, так и нужно поступать, если хочешь блестяще пройти жизненное поприще – никогда не делать слишком много, напротив, несколько менее чем следует, и этого будет вполне достаточно. Каково, например, пришлось Роландсену, этому смелому сорванцу с его самомнением? Он сделался вором в глазах всех людей и к тому же потерял место. Вот он и бродит теперь со своей нечистой совестью, а его изношенная одежда становится всё тоньше и тоньше, и ни у кого он не может найти себе комнаты, кроме как у раздувальщика мехов Берре, куда Овэ Роландсен и переселился. Берре, может быть, и хороший парень в своём роде, но он самый бедный во всём околотке, так как в его избе всего меньше сельди; кроме того, его дочь Пернилла убогое создание, благодаря всему этому его дом не пользуется большим почётом. У него не поселился бы ни один порядочный человек.

Говорили, что Роландсен мог бы сохранить своё место, если бы он обратился к инспектору телеграфа с сокрушённым сердцем, но Роландсен покорился тому, что получит отставку, и у инспектора не было никакого предлога помиловать его, а старого Макка, посредника между ними, не было.

Но пастор был доволен Роландсеном. «Он, говорят, меньше пьёт, чем прежде. Я совсем не считаю его безнадёжным человеком. Он сам признался, что моё письмо было побудительной причиной, заставившей его объявить о преступлении».

Конечно, приятно видеть такие результаты.

Подходил Иванов день. По вечерам на всех возвышенностях зажигались костры, молодёжь собиралась вокруг них, и по всему приходу раздавались звуки гармоники и скрипки.

Так как костёр не должен был пылать, а только сильно дымиться, то в него бросали сырой мох и можжевельник, что давало густой дым и приятный запах.

В Роландсене было столько бесстыдства, что он ничуть не сторонился этих народных увеселений; он сидел на высокой горе, играл на гитаре и пел так громко, что его голос раздавался по всей долине.

Когда он сошёл к костру, оказалось, что он пьян, как стелька, и произносит только блестящие фразы. Он остался тем же, чем был.

Но внизу по дороге шла Ольга, дочь кистера. Она совсем не намеревалась останавливалась здесь, она только шла по дороге и хотела пройти мимо. Ах, она, конечно, могла бы и пройти по другой дороге, но Ольга была так молода, а звуки гармоники притягивали ей. Её ноздри вздрагивали, поток счастья пробегал по ней, она была влюблена. Раньше днём она была в лавке, и Фридрих Макк так много говорил ей, что она должна была понять его, хотя он выражался очень осторожно. Разве не могло случиться, что и он пойдёт прогуляться в этот вечер, как и она!

Она встретила жену пастора. Они обнялись и заговорили о Фридрихе Макке. Ни о ком другом. В приходе он был главным человеком, даже жена пастора чувствовала к нему склонность; он был таким милым и осторожным, и каждый шаг его доказывал, что он твёрдо стоит на земле. Наконец, жена пастора заметила, что молодая Ольга была сильно встревожена, она спросила:

– Дитя, отчего ты так смущена, уж не влюблена ли ты в молодого Макк?

– Да, – прошептала Ольга и зарыдала.

Пасторша остановилась.

– Ольга! Ольга! А он интересуется тобой?

– Мне кажется, да.

Жена пастора посмотрела неподвижным и глупым взглядом в пространство.

– Да, да, – сказала она, улыбаясь. – Да благословит тебя Господь, ты увидишь, всё будет хорошо.

И она удвоила свою любезность с Ольгой.

Когда дамы подошли к дому пастора, пастор выбежал к ним очень возбуждённый.

– Там наверху горит лес, – воскликнул он. – Я видел это из своего окна.

Он велел собрать топоры и заступы, созвать людей и отправиться с ними к лодке, стоявшей внизу под навесом. Горел лес Эноха. Но его предупредил бывший помощник Левион. Левион возвращался с рыбной ловли, которой, по обыкновению, занимался перед лесом Эноха. На возвратном пути он заметил, как в лесу поднялся маленький яркий огонёк, он всё усиливался. Левион кинулся головой, как бы в знак того, что он отлично понимает, в чём дело. Когда же он заметил внизу под навесом суетящихся людей, то понял, что помощь скоро подоспеет, и, сразу повернув лодку, поплыл назад, чтобы первым прибыть на место пожара. Со стороны Левиона было очень хорошо что он готов был забыть всякую ссору и поспешил на помощь к своему врагу.

Вот Левион пристаёт к берегу и направляется к лесу, он слышит треск пламени. Левион не торопится и оглядывается с каждым шагом, вскоре он видит бегущего Эноха. Им овладевает необыкновенное волнение и любопытство; он прячется за скалой и смотрит. Энох приближается – он идёт, как бы имея определённую цель, не оборачивается ни направо, ни налево, а всё идёт и идёт. Он, может быть, заметил своего врага и хочет настичь его? Когда он подошёл совсем близко, Левион окликнул его. Энох остановился; поражённый, он улыбается и говорит:

– Здесь, к сожалению, горит. Это несчастье.

– Да, это перст Божий, – отвечает другой, собравшись с духом.

Энох нахмурился:

– Зачем ты стоишь тут?

Вся ненависть Левиона вспыхивает и он отвечает:

– Ого, теперь здесь слишком тепло с повязкой на ушах.

– Убирайся отсюда, – сказал Энох, – наверное, ты поджигатель.

Но Левион был слеп и глух. Энох направляется прямо к тому месту, к скале, где стоял Левион.

– Берегись, – закричал Левион. – Я уже раз оторвал тебе одно ухо, я оторву тебе и другое...

– Убирайся отсюда, – отвечал Энох и стал наступать на него.

Левион от ярости скрежетал зубами. Он громко крикнул:

– Помнишь ли ты день на фьордах? Ты лежал и тянул мои сети, тогда я оторвал тебе ухо.

Теперь объяснилось, почему Энох всегда носил повязку, у него было только одно ухо. Оба соседа побывали в когтях друг у друга и имели достаточное основание молчать об этом.

– Ты всё равно, что убийца, – сказал Энох.

Было слышно, как лодка пастора с плеском причаливала к берегу, а с другой стороны треск пожара всё приближался и приближался. Энох хотел избавиться от Левиона, он выхватил свой нож, ведь у него был великолепный нож. Левион повёл глазами и закричал:

– Если ты осмелишься показывать мне нож, то берегись, тут в лодке есть люди, вот они приближаются. Энох опять спрятал нож.

– Зачем ты, собственно, торчишь здесь? Убирайся вон, – сказал он.

– А ты чего собственно ищешь?

– Это тебя не касается. У меня есть здесь дело. Я тут кое-что спрятал, а пламя между тем приближается.

Но Левион из упрямства не хотел отойти ни на один шаг. Пастор приближался и слышал ссору, но Левиону теперь не было никакого дела до пастора. Лодка причалила, все бросились вперёд с топорами и заступами, пастор мимоходом поклонился и сказал:

– Эти костры в Иванов день очень вредный обычай, Энох. Искры разлетаются во все стороны. Откуда нам начинать?

Энох совсем потерял голову, пастор схватил его, оттащил в сторону, так что он не мог больше продолжать своей ссоры с Левионом.

– Откуда ветер? – спросил пастор. – Пойди и покажи, где провести канаву.

Но Энох стоял, как на иголках, он не хотел потерять Левиона из глаз и отвечал пастору, как помешанный.

– Не падай духом, – опять сказал пастор. – Мужайся! Надо потушить огонь.

И он взял Эноха под руку. Часть прибывших подошли к месту пожара и начали рыть канаву. Левион всё ещё стоял, задыхаясь, на том же месте. Он наступил ногой на каменную плиту, лежащую у подножия скалы. «Конечно, он здесь ничего не спрятал, а, наверное, всё лжёт», – подумал он, но приподнял плиту. Порыв немного в земле, он увидал платок, в нём был пакет. Платок принадлежал Эноху, он прежде повязывал им уши.

Левион развязал платок. В нём были деньги, много денег банковыми билетами, а среди них большой белый документ. Левиона разобрало любопытство. «Это, наверное, украденные деньги», – решил он, развёртывая бумагу, и начал разбирать её по складам. В это время, Энох замечает его и хрипло вскрикивает, он отрывается от пастора и спешит к Левиону с ножом в руке.

– Энох, Энох! – кричит пастор и старается догнать его.

– Вот он вор! – кричит им Левион.

«Эноха так поразил пожар, что он теряет рассудок», – думает пастор.

– Спрячь нож, – кричит он ему.

Левион продолжает:

– Вот тот, кто обокрал Макка.

– Что ты говоришь? – воскликнул пастор, не понимая.

Энох бросается на своего противника и хочет завладеть пакетом.

– Я отдам его господину пастору, – восклицает Левион. – Пускай господин пастор узнает, к какому разряду людей принадлежит его помощник.

Энох прислоняется к дереву, лицо его помертвело. Пастор не понимает, что означают банковые билеты, платок и документ.

– Я нашёл всё это вон там, – объясняет Левион и дрожит всем телом. Он спрятал это под каменной плитой. В этой бумаге стоит имя Макка.

Пастор прочёл. Он совсем растерялся, посмотрел на Эноха и сказал:

– Это ведь свидетельство Макка о страховании жизни, которое он потерял.

– А вот и деньги, которые он тоже потерял, – сказал Левион.

Энох собрался с духом.

– В таком случае ты сам положил их сюда, – заметил он.

Треск горящего леса всё приближался, всё круг становилось всё жарче и жарче, но все трое не трогались с места.

– Я ничего об этом не знаю, наверное, мне всё это подстроил Левион.

– Здесь двести талеров, – возразил Левион. – А разве у меня когда-нибудь было двести талеров? И платок этот разве не твой? Разве ты не повязывал им уши?

– Да, в самом деле, разве ты им не повязывался? – спрашивает пастор.

Энох молчит. Пастор перелистал бумаги.

– Здесь нет двухсот талеров, – сказал он.

– Энох, конечно, уже кое-что растратил, – отвечал Левион.

Энох стоял, тяжело дыша, но всё-таки возразил:

– Я ничего не знаю. Но погоди, Левион, я тебе этого никогда не забуду.

У пастора зарябило в глазах. Если Энох вор, то телеграфист Роландсен сыграл только комедию с письмом, в котором пастор увещевал его. Но для чего он сделал это?

Жар усиливался, и все трое направились к морю, пламя преследовало их, они должны были сесть в лодку и отчалить от берега,

– Во всяком случае, это свидетельство Макка, – сказал пастор. – Надо об этом заявить. Греби домой, Левион.

Энох ни к чему не был нужен, он сидел и упорно смотрел перед собой.

– Да, мы заявим об этом, я того же мнения.

– Да? – произнёс пастор и невольно закрыл глаза, содрогаясь от всех этих событий.

Жадный Энох сделал глупость. Он бережно спрятал свидетельство, смысл которого он не понимал. На нём было много штемпелей. В нём говорилось о большой сумме. Может быть, думал он, ему удастся через некоторое время уехать и предъявить эту бумагу, он был не на столько богат, чтобы пренебречь ею.

Пастор обернулся и посмотрел на пожар. В лесу работа кипела, деревья падали, и уже виднелась широкая тёмная канава.

Очевидно, уже подоспели люди.

– Пожар сам собой прекратится, – сказал Левион.

– Ты так думаешь?

– Когда он достигнет берёзового леса, он потухнет.

Лодка с тремя мужчинами направлялась глубоко в бухту к дому ленсмана.

XII

Вернувшись вечером домой, пастор прослезился. Его окружала тёмная бездна страшных грехов, и он был подавлен и сильно расстроен; теперь у его жены даже не будет башМакков, в которых она так сильно нуждалась. Большое пожертвование Эноха в пользу церкви Божьей приходилось теперь возвратить, так как деньги оказались крадеными; пастор был опять принуждён терпеть нужду.

Он пошёл наверх, к своей жене. Уже в дверях он почувствовал приступ отчаянья и раздражения. Жена шила. На полу валялась одежда, на кровати вилка и кухонная тряпка вмести с газетами и вязаньем. Одна туфля стояла на столе. На комоде лежала зелёная берёзовая ветка и большой булыжник. Пастор, по старой привычке, начал всё подбирать и приводить в порядок.

– Тебе не зачем это делать, – сказала она. – Я бы и сама убрала туфли, когда кончу шить.

– Но как можешь ты сидеть среди такого хаоса и шить?

Жена почувствовала себя оскорблённой и не отвечала.

– Что означает этот булыжник? – спросил он.

– Он ничего не означает. Я нашла его внизу на штранде88
  Штранде – морское побережье, взморье.


[Закрыть], и он мне очень понравился.

Он взял связку засохшей травы, лежавшей на подзеркальнике, и собрал её в газету.

– Да, но, может быть, она для чего-нибудь предназначается? – спросил он и остановился.

– Нет, она высохла. Это щавель. Я хотела сделать из него салат.

– Он валялся здесь целую неделю, – сказал пастор, – и оставил пятно на политуре.

– Да, вот видишь, никто не должен был бы покупать полированной мебели, она никуда не годится.

Пастор разразился злобным смехом. Жена бросила своё шитьё и встала. Он никогда не оставлял её в покое, а отравлял её существование своей глупостью. И опять началась одна из тех бессмысленных и бесполезных ссор, которые повторялись вот уже четыре года с некоторыми промежутками. Пастор пришёл, чтобы смиренно попросить свою жену отложить покупку башМакков, но чувствовал, что он более не в состоянии исполнить своего намерения, досада разбирала его. И действительно, с тех пор, как уехала йомфру ван Лоос и его жена сама принялась за хозяйство, всё шло в доме пастора как-то по-дурацки.

– И вообще ты могла бы несколько осмотрительнее хозяйничать в кухне, – сказал он.

– Осмотрительнее? Мне кажется, я и без того хозяйничаю очень осмотрительно. Разве дело идёт хуже, чем прежде?

– Вчера я нашёл помойное ведро, полное кушаний.

– Ты бы лучше не совал всюду своего носа, тогда дело шло бы лучше.

– На днях я видел в нём целую кучу молочной каши, оставшейся от обеда.

– Да, служанки так ужасно много её съели, что я не могла больше подать её к столу.

– Я нашёл также большой остаток рисовой каши.

– Да, молоко свернулось. В этом я уже нисколько не виновата.

– А третьего дня в помойном ведре лежало крупное очищенное яйцо.

Жена промолчала. Но она, конечно, сумела бы оправдаться и в этом.

– В сущности, наши обстоятельства не особенно блестящи, – сказал пастор, – и ты знаешь, что мы покупаем яйца. А на днях кошке дали яичное пирожное.

– Оно осталось от обеда. Однако знаешь, ты не совсем в своём уме, скажу я тебе. Тебе бы следовало обратиться к доктору.

– Я сам видел, как ты держала кошку на руках и подносила ей молочник, а служанки смотрят на это и, конечно, смеются над тобой.

– Нисколько они не смеются, а вот ты, кажется, совсем сошёл с ума.

В конце концов, пастор ушёл в свою комнату, и жена могла успокоиться.

Утром за завтраком никто бы не подумал, что жена страдала и была огорчена. Всё горе слетело с неё, и она, слава Богу, казалось, совершенно забыла ссору. Её весёлый, переменчивый нрав помогал ей легко забывать все неприятности. Пастор опять был растроган. Неужели и он не мог принудить себя молчать при этих хозяйственных неурядицах? Новая йомфру, которая должна была приехать, была уже, вероятно, на дороге к северу.

– К сожалению, у тебя теперь не будет башМакков, – сказал он.

– Нет, нет, – только ответила она.

– Я принуждён возвратить пожертвование, полученное от Эноха: он украл эти деньги.

– Что ты говоришь!

– Да, представь себе! Это он произвёл взлом у Макка. Вчера он сознался ленсману.

И пастор рассказал всё.

– В таком случае это сделал не Роландсен.

– Ах, этот бродяга, шалопай!.. Но с башМакками тебе теперь придётся подождать.

– О, что за беда.

Она всегда была такова – добрым ребёнком, готовым на великие жертвы! И никогда пастор не слыхал, чтобы она пожаловалась на свою бедность.

– Право, хорошо, если бы ты могла надеть эти башМакки, – сказал он, умилившись сердцем.

Жена от души рассмеялась.

– Да, а ты мои, ха, ха, ха! – Она толкнула его тарелку так, что она упала и разбилась; холодная котлета, лежащая на ней, упала.

– Подожди, я сейчас принесу тебе другую тарелку, – сказала жена и выбежала.

«Ни слова сожаления об убытке!» – подумал пастор, ни малейшей мысли об этом. А тарелка ведь стоит денег.

– Ты ведь не станешь есть этой котлеты? – воскликнула жена, когда вернулась.

– А что же с ней делать?

– Ну, право, можно отдать её кошке.

– Но у меня не такие хорошие средства, как у тебя, – сказал он, опять омрачившись, и между ними снова возгорелась бы настоящая ссора, если бы жена не промолчала. Но радостное настроение обоих, во всяком случае, было испорчено.

На следующий день узнали о новом большом событии: Роландсен пропал. Узнав о находке в лесу и признании Эноха, он сказал, сильно рассерженный: «Как досадно! Слишком рано, по крайней мере, на целый месяц». Берре слышал эти слова.

Позже вечером нельзя было найти Роландсена ни в доме, ни на дворе. А лодка раздувальщика мехов, которая лежала на берегу у двора, исчезла со всем, что в ней было, с вёслами и рыболовными принадлежностями.

В Розенгарде Макк тотчас же получил известие о том, кто был настоящим вором, но к удивлению, он не торопился ехать и производить следствие. Может быть, старый Макк имел на это свои причины. Телеграфист Роландсен уже содрал с него вознаграждение, а теперь он должен был вторично уплатить его, а это ему было неудобно. Он был настоящим Макком и, конечно, не мог поступить мелочно в таком вопросе чести, но в настоящую минуту он находился в затруднительных обстоятельствах. Многочисленные дела, которые вёл Макк, требовали больших расходов, а наличные деньги уже не текли рекой. Его большой запас сельдей находился у агента в Бергене, но цены стояли низкие, и он не продавал его. Он с нетерпением ожидал окончания летних дней, когда вся рыбная ловля кончится, и цены поднимутся. Кроме того, в России была война, земледелие в этой обширной стране было в упадке, и среди населения будет большой спрос на сельдь.

В продолжение нескольких недель Макк избегал навещать фабрику. Он ведь обещал жене пастора пекарню, а что он ей теперь ответит? Фундамент был уже сложен, работы по планировке готовы, но дом не строился. Опять начали поговаривать о том, что Макку трудно справиться с пекарней. Эти слухи привели к тому, что пекарь ленсмана снова запил. Он был уверен, что нельзя выстроить пекарню в одну неделю, следовательно, у него было ещё время и погулять. Пастору донесли об этом, и он лично обратился к пекарю, но казалось, это нисколько не помогло, так как пекарь чувствовал себя очень уверенным.

Действительно, пастору, этому работнику во имя Божие, было много дела; хотя он и не щадил себя, но работа всё накоплялась. К тому же у него не было помощника и притом самого ревностного, Эноха. Спустя несколько дней после его падения, явился Левион и был очень склонен опять занять прежнее место.

– Теперь пастор видит, что никто так не годится в помощники, как я.

– На тебе лежит подозрение в поджоге леса.

– Это выдумали мошенники и воры, – ответил Левион.

– Хорошо, но всё-таки ты не будешь помощником.

– А кто же будет им?

– Никто. Я обойдусь и без помощника.

Итак, пастор был твёрд, стоек и непоколебим. И именно теперь у него было основание относиться к себе самому без милосердия. Настоящая нужда дома и многочисленные неудачи по службе были способны деморализировать его и довести до падения. По временам у него появлялись весьма преступные мысли. Например, что за важность, если он примирится с Левионом, и тот ему будет за это несколько благодарен? Макк из Розенгарда предложил свою помощь нуждающимся; ну, хорошо, он самый бедный человек в приходе, разве не может он обратиться к Макку во имя нуждающегося семейства и сам воспользоваться этой помощью? Тогда у его жены будут башМакки, да и ему самому были нужны разные разности, кое-какие книги философские и другие, а то он совсем издыхал в своих повседневных трудах и ничего не делал для своего развития.

А Роландсен, этот шельма с острым язычком, с большим успехом внушил его жене, что сами люди сделали Бога тем, что Он есть. При случае он ещё припомнит ему это и заткнёт ему рот.

Наконец, явился Макк, как всегда величественный и полный достоинства. Его дочь Элиза была с ним. Из вежливости он, прежде всего, вошёл к пастору; он нисколько не хотел уклониться от своего обещания. Жена спросила про пекарню. Макк сожалел, что не мог раньше приступить к делу, но это имело веские основания. Пекарню нельзя было строить в этом году, потому что фундамент, должен был осесть. Жена пастора разочарованно вскрикнула. А пастор почувствовал некоторое облегчение.

– Ко мне пришли специалисты и сообщили мне об этом, – сказал Макк, – и я принуждён покориться. К весне фундамент может осесть на несколько дюймов.

– А как это отразится на здании?

– Да, как это отразится на здании? – сказал пастор.

Впрочем, Макк совсем не был в подавленном настроении. Летнее время прошло, ловля сельдей была совершенно закончена, а телеграмма от агента извещала его, что цены быстро поднимаются. Макк не мог устоять и не сообщить этого пастору. Со своей стороны, пастор мог рассказать ему, где находится Роландсен – он жил как дикарь на острове, лежавшем в море далеко на запад. К пастору приходил рыбак с женой и сообщил ему об этом.

Макк немедленно послал лодку за Роландсеном.