Текст книги "Мечтатель"

Автор книги: Кнут Гамсун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

VIII

Пастор и его жена были ночью разбужены пением. До сих пор ещё никогда не случалось ничего подобного. Песня несётся снизу, со двора, солнце светит над миром, чайки проснулись: три часа.

– Мне кажется, будто я слышу пение, – сказал пастор жене.

– Да, это здесь, под моим окном, – отвечает она. Она прислушивается, она прекрасно узнаёт дикий голос Роландсена и слышит там, внизу, его игру на гитаре. Однако, он слишком дерзок, как раз под её окном он распевает о своей милой. Пасторша вспыхнула от волнения. Пастор подошёл и взглянул.

– Я вижу телеграфиста Роландсена, – сказал он, нахмурившись. – На днях он купил полбочонка. Это просто позор.

Но пасторша не была расположена так мрачно смотреть на это маленькое происшествие. Этот восхитительный телеграфист мог драться, как крючник, и петь, как юноша, обладающий божественным даром; он вносил в их тихую однообразную жизнь много развлечения.

– Да это просто серенада, – сказала она, смеясь.

– Которую ты не должна принимать. Но впрочем, что ты сама-то об этом думаешь?

Ах, вечно нужно было на что-нибудь ворчать! Она отвечала:

– Ну, это ничуть не важно. С его стороны это просто маленькое развлечение!

Но добрейшая фру решила про себя, что она никогда больше не будет строить ему глазки и увлекать его на разные безумства.

– Да он не в шутку налаживает ещё другую песню, – восклицает пастор. Потом он подходит к самому окну, стучит по стеклу. Роландсен взглядывает наверх. Там стоит пастор своей собственной персоной. Песня смолкла. Роландсен очень смутился, остановился в остолбенении и затем пошёл с усадьбы. Пастор сказал:

– Ну, теперь я его изгнал отсюда!

Пастор был очень доволен, что достиг этого одним своим появлением.

– А завтра же он получит от меня письмо, – сказал он. – Он ведёт такую безобразную жизнь, что я уже давно имел его в виду.

– Не лучше ли мне самой сказать ему, что мы не хотим слышать по ночам его пения?

Пастор не обратил никакого внимания на предложение жены.

– А затем я пойду к нему и поговорю с ним! – многозначительно сказал пастор. Как будто от того, что он сам отправится к Роландсену, произойдёт что-нибудь очень важное.

Он вернулся в свою комнату, лёг и задумался. Он вовсе не намеревается щадить этого легкомысленного балагура, который так важничает и между тем баламутит всю деревню своим свободным образом жизни. Пастор не делал различия между своими прихожанами, он писал как одному, так и другому, без разбора и всех заставлял уважать себя. Надо было просветить эту тёмную общину.

Он всё ещё помнил сестру своего помощника Левиона. Левиона постигло несчастье, у него умерла жена. Но пастор уличил его в одном непристойном деянии на самом погребении. Это была возмутительная история. Добрейший помощник собирался везти свою жену на кладбище; тут он вдруг вспомнил, что обещался доставить на фабрику Фридриху Макку телятины: и едучи на кладбище, он мог завезти её Фридриху, таки как это было по дороге. Между тем дни стояли тёплые, и мясо не могло долго лежать, поэтому он и захватил с собою телячью тушу. Обо всём этом пастор узнал от Эноха, человека весьма смиренного с больными ушами. Пастор сейчас же призвал к себе Левона.

– Я не могу больше держать тебя в помощниках, – сказал пастор. – Твоя сестра дурно ведёт себя у тебя в доме, а ты не обращаешь внимания на безнравственность, царящую у тебя. Ты лежишь ночью и спишь, когда к тебе в дом приходит мужчина.

– К сожалению, это иногда случается.

– Но это ещё не всё; ты везёшь хоронить свою жену, и тут же у тебя убитый телёнок. Но мыслимо ли это?

Рыбак недоумевающим взором посмотрел на пастора и нашёл, что пастор рассуждает очень неосновательно. Его покойная жена была очень дельным человеком, и сама первая, если бы только могла, напомнила бы ему не забыть захватить с собой телёнка. «Ведь тебе по дороге», – сказала бы покойная.

– Если вы будете так мелочны, то у вас никогда не будет хорошего помощника, – сказал Левион.

– Это моё дело, – отвечал пастор. – Но ты свободен.

Левион опустил голову и уставился на свою фуражку. Он обижен совершенно незаслуженно, его соседи будут злорадствовать, пользуясь этим случаем.

Пастор был в негодовании.

– Но, ради Создателя, неужели ты не можешь добиться того, чтобы твоя сестра вышла замуж за этого человека?

– Неужели пастор полагает, что я об этом не хлопотал? – отвечал Левион.

– Но она сама не уверена в том, кто это.

Пастор раскрыл от удивления рот:

– В чём она не...?

И поняв, наконец, в чём дело, он всплеснул руками. Затем он быстро кивнул головой:

– Итак, я возьму себе другого помощника, как уже говорил.

– Кого?

– Я вовсе не обязан сообщать тебе этого. Но я возьму Эноха.

Мужик задумался над этим. Он знал Эноха; у него бывали с ним мелкие дела. «Так это будет Энох», – вот всё, что он сказал, уходя. Энох мог занять эту должность. У него была глубокая натура, он никогда не поднимал высоко головы, а напротив склонял её на грудь: он был очень солидным. Болтали о том, будто на море он был не особенно-то приятным товарищем. Несколько лет тому назад он был пойман на том, что вытаскивал чужие сети. Но, конечно, это были одни сплетни, которые передавались из зависти. По своей внешности он, правда, не имел вида ни графа, ни барона, его безобразила повязка на ушах. Кроме того, у него была своеобразная привычка: когда он встречал кого-нибудь по дороге, он, затыкал пальцами то одну ноздрю, то другую и дул. Но Бог не обращает внимания на внешность; а у Его покорного слуги Эноха было похвальное намерение немного почиститься, прежде чем встретиться с человеком. Когда он подходил, он говорил: «Мир вам!», а уходя, произносил: «Оставайся с миром».

Всё было основательно и обдуманно. Даже финский нож, который торчал у него за поясом, он носил с каким-то особенным выражением лица, точно хотел сказать: «К сожалению, найдётся много людей, у которых нет ножа, чтобы им резать при случае». В последний раз, в жертвенный день Энох произвёл большую сенсацию своим крупным приношением: он положил на алтарь банковый билет. Не ужели он заработал так много денег за последнее время? Как будто высшая сила приложила свою лепту к его шиллингам. Он ничего не был должен Макку в мелочную лавку, его рыболовные снасти были нетронуты, семья хорошо одета. Энох поддерживал у себя в доме большую нравственность. У него был сын, образцовый молодой человек хорошего и смирного поведения. Он ездил на рыбные промыслы на Лофотены, так что мог бы вернуться домой с синим якорем на руке, но он этого не сделал. Его отец с ранних лет научил его быть богобоязненным и смиренным. Энох полагал, что благословение нисходит на того, кто ведёт себя тихо и смиренно...

Пока пастор лежал и размышлял, наступило утро. Этот несчастный телеграфист Роландсен нарушил его ночной покой; в шесть часов он уже встал. Но тут оказалось, что его жена поднялась ещё раньше, потихоньку оделась и ушла.

Перед обедом пасторша отправилась к телеграфисту Роландсену и сказала:

– Пожалуйста, не пойте ночью около нашего дома.

– Я уже сам понял, как по-дурацки вёл себя, – сказал он. – Я ожидал найти у вас йомфру ван Лоос, но она куда-то перебралась.

– Так это песня предназначалась ей?

– Да. Маленькая неудавшаяся утренняя серенада.

– Ведь я сплю в этой комнате, – сказала пасторша.

– А там жила йомфру ван Лоос.

Пасторша ничего больше не сказала, но её глаза стали тусклыми и какими-то глупыми.

– Да, да, спасибо, сказала она уходя. – Было очень приятно вас слушать, но не делайте этого больше.

– Обещаю. Если бы я только подозревал... Я бы, конечно, не осмелился... – Роландсен, по-видимому, желал провалиться сквозь землю.

Вернувшись домой, пасторша сказала:

– Как мне сегодня хочется спать.

– Разве это удивительно? Тебе ночью не дал спать этот крикун.

– Самое лучшее, если йомфру уедет, – сказала жена.

– Йомфру?

– Ведь ты знаешь, что он с ней помолвлен. У нас никогда не будет покоя по ночам.

– Он сегодня же получит от меня письмо.

– Всего проще отпустить йомфру.

Но пастор далеко не находил, чтобы это было всего проще. Для того, чтобы нанять новую йомфру, требовались новые расходы. А, кроме того, йомфру ван Лоос была очень дельной, без неё везде начнётся беспорядок. Он очень хорошо помнил, как вначале его жена вздумала сама хозяйничать, и что поднялось в доме. Он этого никогда не забудет.

– А кого же ты хочешь взять на её место? – спросил он.

Фру отвечала:

– Лучше сама буду делать то, что она делала.

Тогда пастор горько усмехнулся и сказал:

– Да, уж тогда всё будет действительно сделано.

Пасторша возразила ему обиженная и оскорблённая:

– Я всё равно свободна, мне остаётся только помогать в хозяйстве. Так что, если я буду исполнять её обязанности, это будет не трудно.

Пастор молчал. Было совершенно бесполезно возражать и говорить. Бог с ним!

– Йомфру не может уехать, – сказал он. Но его жена сидела в таких изорванных башМакках, что становилось жалко, и он сказал, прежде чем уйти: – Нам надо, во-первых, постараться купить тебе башМакки.

– О, да, ведь теперь лето, – отвечала она.

IX

Последние рыбачьи лодки готовы к отплытию, лов кончился. Но в море было ещё очень много сельди, что было заметно у берегов; и цены понизились.

Купец Макк скупил всю сельдь, где только мог, и никто не слыхал, чтобы происходили какие-нибудь недоразумения с платежами; только последнего рыбака он просил немного подождать уплаты, пока он телеграфирует, чтобы ему прислали деньги с юга.

Тогда народ сейчас же начал говорить: «Ага, вот он и попался».

Но купец Макк был по-прежнему могуществен. Кроме всех своих других предприятий, он строил булочную, которую обещал жене пастора – прекрасно; булочная подвигалась, рабочие приехали, и фундамент был уже заложен. Фру находила истинное наслаждение смотреть, как росла её булочная. Но теперь нужно было строить самое здание, а для этого Макку нужны были другие рабочие. Макк говорил, что он им уже телеграфировал. Теперь булочник ленсмана опомнился. То, чего не добился пастор своим посланием, сделал фундамент. «Если есть покупатели, то будет и хлеб», – сказал булочник. Но все отлично понимали, что бедный человек напрасно хвастался, теперь его раздавит могущественный Макк.

Роландсен сидит в своей комнате и возится с каким-то диковинным плакатом, подписанным его собственной рукой. Он перечитывает его несколько раз кряду и находит, что всё в порядке. Затем он суёт его в карман, надевает шляпу и уходит. Он направляется на фабрику, в контору Макка.

Роландсен ожидал, что йомфру ван Лоос уедет; но она не уехала, пасторша ей не отказала. Роландсен ошибся, надеясь, что пасторша окажет ему эту услугу; теперь он опять взялся за здравый ум и подумал: «Будем держаться земли, мы ведь никого не обманули».

Роландсен получил в это время строгое и обличительное письмо от пастора. Роландсен отнюдь этого не скрывал, а всюду показывал. «Он, мол, вполне заслужил это письмо», – говорил Роландсен. Оно принесло ему добро: с самой конфирмации о нём не заботился ни один пастор.

Роландсен говорил даже, что пастору следует послать много подобных писем на радость и спасение каждого человека. Но смотря на Роландсена, никто не мог бы заметить, чтобы он за последнее время был в особенно радостном настроении, напротив, он задумывался больше чем когда-либо.

«Сделать мне это или нет?» – бормотал он. Когда его прежняя невеста, подстерегавшая его с самого раннего утра, стала преследовать его за глупую серенаду на пасторской усадьбе, он проговорил значительно: «Я то сделаю».

Роландсен входит к Макку в контору и кланяется. Он совершенно трезв. Отец и сын стоят по сторонам конторки и пишут. Старый Макк предлагает Роландсену стул, но он не садится, он говорит:

– Я хотел только сказать, что взлом совершён мною.

Отец и сын впиваются в него глазами.

– И я пришёл объявить это, – сказал Роландсен. – Не хорошо скрывать дальше! И без того дело скверное!

– Оставь нас наедине, – говорит старый Макк.

Фридрих выходит из комнаты. Макк спрашивает:

– В полном ли вы разуме сегодня?

– Это сделал я! – закричал Роландсен. Он мог говорить так же громко, как и петь.

Проходит некоторое время, Макк моргает глазами и думает.

– Так вы говорите, что это сделали вы?

– Да.

Макк продолжает размышлять. Его быстрый ум разрешал на своём веку не одну задачу, он привык к быстрым соображениям.

– Согласитесь ли вы и завтра подтвердить ваши слова?

– Да. Начиная с нынешнего дня я больше не буду молчать о своём поступке. На меня так подействовало письмо, полученное мною от пастора.

Верил ли Макк словам телеграфиста? Или он продолжал разговор лишь для проформы?

– Когда вы произвели воровство? – спросил он.

Роландсен назвал ночь.

– Каким образом вы его совершили?

Роландсен подробнейшим образом рассказал всё.

– В шкатулке вместе с банковскими билетами лежали кое-какие бумаги; видели вы их?

– Да. Там были какие-то бумаги.

– Вы захватили одну из них. Где она?

– Не знаю. Бумага? Нет.

– Это моё свидетельство о страховании жизни.

– Свидетельство о страховании жизни? Ах, в самом деле, теперь я припоминаю. Должен сознаться, что я его сжёг.

– Так. Это было очень дурно с вашей стороны, вы доставили мне этим много хлопот. Надо было доставать другое.

Роландсен сказал:

– Я был совсем не в себе. Я ничего не мог ясно соображать. Прошу вас, простите меня.

– А в другой шкатулке было много тысяч талеров. Почему вы её не взяли?

– Я её не нашёл.

Макк кончил свой расчёт.

Действительно ли совершил телеграфист это преступление или нет, но он являлся для Макка самым желательным вором, какого он только мог пожелать. Он, наверное, уже не будет молчать об этом деле, наоборот, он разболтает о нём первому встречному. Оставшиеся рыбаки узнают эту новость и увезут её к себе домой, и об этом услышат все купцы вдоль побережья. Макк будет спасён.

– Я никогда раньше не слыхал, что вы, живя среди простого народа, и... что у вас такой недостаток, – сказал он.

На это Роландсен отвечал, что он никогда не ворует среди рыбаков, не обирает рыбачьих навесов. Он пошёл в самый банк,

Так вот оно как! Он сказал с сожалением:

– Но как могли вы так поступить со мной?

Роландсен отвечал:

– Я набрался храбрости и дерзости. К тому же это было совершенно в пьяном виде.

Совершенно невозможно было продолжать сомневаться в искренности его признания. Сумасшедший телеграфист вёл очень бурную жизнь, получал он немного, а коньяк из Розенгарда стоил денег.

– К сожалению, я должен вам ещё признаться, что я не могу возвратить вам денег.

Макк имел при этом очень равнодушный вид.

– Это обстоятельство не играет никакой роли, – отвечал он: – Меня огорчают только все эти отвратительные сплетни, которым вы подвергли меня. Все эти оскорбления, касающиеся лично меня и моего семейства.

– Я думаю кое-что предпринять в этом смысле.

– Что такое?

– Я хочу снять ваш плакат на столбе у пасторской усадьбы и вместо него повесить свой.

Такой поступок вполне соответствовал с характером этого беспардонного человека.

– О, нет, я этого не требую, – сказал он. – Для вас, бедный человек, это будет всё-таки очень тяжело. Вы лучше напишите всё это разъяснение вот здесь.

И Макк указал ему место Фридриха.

Пока Роландсен писал, Макк размышлял. Вся неприятная история разрешилась очень благополучно. Правда, она кое-чего стоила, но это были хорошо употреблённые деньги, слава о нём разнесётся по всему побережью.

Макк прочёл разъяснение и сказал:

– Так, оно удовлетворительно! Но, само собой разумеется, что оно нигде не будет предъявлено.

– Это будет зависеть лишь от вас, – отвечал Роландсен.

– Я не предполагаю оглашать нашей беседы. Она останется между нами.

– В таком случае я заговорю сам. В письме пастора определённо сказано, что надо признаваться в своих преступлениях.

Макк отпер свой несгораемый шкаф и вынул оттуда множество банковых билетов. Теперь как раз представился удобный случай показать, какой он человек. Никто не знал, что там внизу, на море, чужой рыбак ожидал именно этих денег, чтобы уехать домой...

Макк отсчитал четыреста талеров и сказал:

– Это не для того, чтобы вас обидеть, но я привык держать своё слово. Я обещал четыреста талеров, они ваши.

Роландсен пошёл к дверям.

– Я заслуживаю вашего презрения, – сказал он.

– Моего презрения! – воскликнул Макк. – Я скажу вам одну вещь...

– Я уничтожен вашим благородством. Вы не только наказываете, а, напротив, награждаете меня.

Для Макка не важно было потерять двести талеров, но эта история только тогда прославит его, когда он вознаградит вора суммою, вдвое большей против украденной. Он сказал:

– Теперь вы ведь несчастный человек, вы потеряете ваше место. Эти деньги, конечно, не составят для меня потери, а вам они могут очень пригодиться на первое время. Прошу вас, подумайте об этом.

– Я не могу, – сказал Роландсен.

Тогда Макк взял билеты и сунул их в карман его куртки.

– Пусть это будет в виде займа, – просил Роландсен.

Великодушный король торговли согласился на это и отвечал:

– Хорошо. Пусть это будет заимообразно!

Но он отлично знал, что никогда больше не увидит этих денег. Роландсен стоял весь согбенный, точно он нёс на своих плечах самую тяжёлую ношу в жизни. На него было мучительно смотреть.

– Итак, постарайтесь опять попасть на путь истинный, – сказал Макк ободряющим тоном. – Ведь эту ошибку можно ещё поправить.

Роландсен поблагодарил за всё с величайшим смирением и пошёл.

– Я вор, – сказал он фабричным девушкам, проходя мимо них. И он рассказал им всё. Роландсен направился к забору, окружающему пасторскую усадьбу. Здесь он сорвал плакат Макка и на его место водрузил свой собственный, в котором он признавался в своём воровстве. Завтра воскресенье, много богомольцев пойдёт в церковь мимо этого места.

X

Роландсен, по-видимому, раскаивался. После того, как все жители села прочли его плакат, он стал держаться особняком и избегать встречи с людьми.

Это производило примиряющее впечатление, «падший» телеграфист раскаивался в своей порочности и старался измениться. На самом же деле, у Роландсена совершенно не было времени шататься по дорогам, он без устали работал в своей комнате по ночам. У него было поставлено множество больших и маленьких пробирок с образцами, он должен был уложить их в ящики и разослать по почте на восток и на запад. Телеграф тоже работал с раннего утра и до поздней ночи. Он хотел покончить со своими делами прежде, чем ему откажут от должности. Скандальную историю Роландсена узнали и в пасторском доме. Все с сожалением смотрели на йомфру ван Лоос, у которой был такой жених.

Пастор позвал её к себе в комнату и имел с ней длинный разговор.

Йомфру ван Лоос должна, конечно, разойтись с телеграфистом, пусть она пойдёт к нему и порвёт с ним. Она нашла Роландсена угнетённым и убитым, но это её не тронуло.

– Ты делаешь очень миленькие вещи, – говорит она.

– Я надеялся, что вы придёте, чтобы я мог просить у вас о снисхождении.

– Снисхождении? Да что с тобой? Нет, знаешь ли, Овэ, что я тебе скажу: я совсем ошалела с тобой. И я вообще вовсе не хочу, чтобы ты считал меня своей знакомой в этом мире. Я не знаюсь ни с ворами, ни с шалопаями, я иду честным путём. И разве я тебя не предупреждала с самым лучшим намерением, а ты не обращал на меня никакого внимания. Разве помолвленный человек бегает за другими женщинами?

– И к тому же ворует у людей деньги и открыто вывешивает своё признание на придорожном столбе? Мне так совестно, что я не знаю куда мне деваться.

– Пожалуйста, зажми только свой рот, я ведь тебя знаю, ты будешь говорить одни глупости или кричать ура.

С моей стороны любовь была совершенно искренней, а ты был для меня, как прокажённый, ты запятнал мою жизнь своим воровством. Что бы ты теперь ни говорил, всё это будет бесполезно. Слава Богу, все говорят одно и то же, что ты сначала увлёк меня, а потом пренебрегал мной. Пастор говорит, что я сейчас же должна уехать от тебя, он находит это необходимым. И не пытайся защищаться, Овэ. Ты великий грешник перед Богом и людьми, ты жалкое отребье рода человеческого. Хотя я ещё и называю тебя по имени, но уже совершенно иначе отношусь к тебе. Не надейся, пожалуйста, чтобы между нами опять всё уладилось. Мы больше незнакомы друг с другом, и я уже не скажу вам больше «ты», ни за что в мире. Потому что никто не сделал для тебя больше моего, я в этом уверена. Но ты относился ко мне легкомысленно и вечно пренебрегал мною. Конечно, и я со своей стороны тоже виновата, зачем я смотрела на тебя сквозь пальцы и не открывала глаз?

Перед ней стоял убитый человек, он не мог защищаться. Роландсен ещё никогда не видел её такой взволнованной, йомфру ван Лоос так сильно расстроил его дурной поступок.

Когда она кончила говорить, то была в полном изнеможении.

– Я хочу исправиться, – сказал он.

– Ты? Исправиться? – отвечала она с горькой усмешкой. – Это теперь уже не поможет. Сделанного не воротишь, а я из честной семьи и не хочу об тебя мараться. Я говорю всё совершенно искренно и так, как оно есть. Я уезжаю с почтовой лодкой. Но я не хочу встречаться с тобой у лодочных навесов, я не хочу, чтобы ты прощался там со мною, и пастор находит то же самое. Я сегодня же навсегда прощаюсь с тобой. Спасибо тебе за хорошие минуты, которые мы провели вместе, а дурного я не буду вспоминать.

Она решительно повернулась и пошла.

– Но ты можешь забраться в лес, который поднимается над берегом, против лодочных навесов, и оттуда кивать мне, если хочешь, конечно, Но мне это решительно безразлично.

– Дай мне руку, – сказал он.

– Нет, я этого не сделаю. Ты очень хорошо знаешь, что ты совершил своей правой рукой.

Роландсен поник.

– Разве мы не будем писать друг другу? – сказал он. – Хоть несколько слов.

– Я не буду писать. Ни за что на свете! Ты так часто говорил в шутку, что ты желаешь разрыва, а теперь я стала хороша? Теперь это, конечно, ложь! Но я желаю тебе всякого благополучия. Если ты будешь писать, то адресуй мне в Берген66
  Берген – город и порт на юго-западе Норвегии, на побережье Северного моря. Второй по количеству населения и экономическому значению после Осло город в стране.


[Закрыть], к моему отцу. Но я тебя об этом не прошу.

Когда Роландсен взошёл по лестнице к себе в комнату, он ясно почувствовал, что его помолвка порвана.

– Это удивительно, – думал он. – Только за минуту я стоял там, на дворе.

Сегодня у него был очень хлопотливый день. Ему предстояло уложить свои последние образцы и отправить их после завтра с почтовым пароходом. Кроме того, следовало собрать всё своё имущество и приготовиться к переезду. Всемогущий инспектор телеграфного ведомства был уже на пути к ним. Само собой разумеется, что Роландсен тотчас же получит отставку. Положим, по службе у него нет никаких замечаний, а влиятельный купец Макк не станет ему вредить, но справедливость всё-таки восторжествует. Луга были покрыты травой, леса зазеленели, наступили тёплые ночи. Море опустело, рыбаки со своими сетями уехали, суда Макка ушли на юг, нагруженные сельдью. Было лето. Дни стояли ясные, поэтому в церковь собиралось по воскресеньям очень много народу, стекались отовсюду и с суши, и с моря. Иногда приезжали моряки из Бергена и Хёугесунна77
  Хёугесунн – город и порт на юго-западной Норвегии, в области Ругаланн. Рыбообработка и вывоз рыбной продукции.


[Закрыть], у берегов виднелись их яхты, моряки сушили треску. Они ежегодно возвращались на свои старые места. В церковь они показывались в полном наряде, в цветных рубашках и с волосяными часовыми цепочками на груди; у некоторых были в ушах золотые кольца: они вносили оживление в церковную жизнь. С фьордов доносились слухи о лесных пожарах, начавшихся вследствие сухой погоды, так что хорошая погода тоже имела свою дурную сторону.

Энох вступил в исполнение своих обязанностей; он сделался настоящим помощником пастора, но всё продолжал ходить с завязанными ушами. Молодёжь потешалась над этим, а люди пожилые негодовали на то, что подобная обезьяна поганила своим присутствием двери на хоры. Они отправились с жалобой к пастору. Разве Энох не мог затыкать уши ватой? Но Энох отвечал пастору, что никак не может обойтись без этой повязки, потому что у него постоянно болит вся голова. Прежний помощник Левион злорадно смеялся над своим заместителем, говоря, что в такую погоду, наверное, было очень жарко с повязкой. Бессовестный Левион не переставая преследовал своего соперника с самого того дня, как ему отказали от должности. Каждую ночь он удил камбалу именно в том месте, где по праву должен был ловить Энох. А если ему была нужна мачта для лодки или дерево для изготовления черпалки, он отправлялся вниз к морю, в лес Эноха.

Он никогда не выпускал его из виду...

Вскоре разнеслась весть о том, что йомфру ван Лоос порвала со своим женихом и, не будучи в состоянии выносить своего стыда, покидает пасторский дом. Купец Макк, жалея падшего телеграфиста, хотел попытаться помочь делу. Он собственноручно сорвал со столба признание Роландсена и заявил, что оно было повешено против его желания. Затем он отправился в пасторскую усадьбу. Макк имел полное основание поступать таким образом, он уже слышал о том громадном впечатлении, которое он произвёл своим поведением с вором. Все ему кланялись и уважали его даже больше прежнего. Ведь на всём побережье только один Макк!

Но его посещение пасторской усадьбы не принесло никакой пользы. Йомфру ван Лоос растрогалась до слёз, увидя, что пришёл сам Макк. Но никто в мире не мог заставить её опять сойтись с Роландсеном. Макк вынес впечатление, что она так тверда благодаря пастору.

Когда йомфру уезжала и шла к лодочным навесам, её провожал сам пастор с женой. Они оба пожелали ей счастливого пути и посмотрели, как она села в лодку.

– Ах, Господи, я уверена, что он прячется там в лесу и раскаивается в случившемся – сказала йомфру ван Лоос и вынула носовой платок.

Лодка отчалила и понеслась на длинных вёслах.

– Вот... Я его вижу! – кричала йомфру ван Лоос, приподнявшись со скамейки; у неё был такой вид, точно она вот-вот пустится в брод к берегу. Затем она начала махать изо всех сил по направлению к лесу, и лодка исчезла за мысом.

Роландсен пошёл к дому через лес, как он всегда делал это за последнее время. Но около пасторской усадьбы он вышел на дорогу, по которой и продолжал идти. Итак, все образцы были высланы, и ему оставалось только ждать результата. Но это продлится недолго. Идучи, таким образом, по дороге, он пощёлкивал пальцами от удовольствия. Немного впереди он увидал Ольгу, дочь кистера; она сидела на камне около дороги. Что ей здесь было нужно? Роландсен думал: она идёт из лавки и теперь кого-нибудь поджидает. Немного погодя, подошла Элиза Макк. Так... Значит обе девушки стали неразлучны? Она тоже села и как будто стала ждать.

«Обрадуем-ка дам, унизимся и провалимся сквозь землю», – сказал Роландсен самому себе. Он поспешно скрылся в лес. Но под его ногами затрещали ветки, они могли услышать его шаги, бегство не удалось и он отказался от него. «Может быть, можно опять выйти на дорогу», – думал он, – «не надо их слишком радовать». И он выбрался на дорогу.

Но теперь встречаться в Элизой Макк было делом довольно рискованным. Его сердце начало учащённо биться, всё его существо пронзила горячая волна, и он остановился. Он и раньше ничего не мог достичь, а теперь произошла ещё эта гадкая история. Он опять вошёл в лес, попятившись назад. Если бы он только перебрался через эту поляну, ветки перестали бы попадаться, потому что там дальше начинается вереск. Он несколькими прыжками перескочил через хворост. Вдруг он остановился. Что за чёрт, к чему это он тут расскакался? Разве он не Овэ Роландсен? Он опять повернулся на поляну и начал трещать ветками так громко, как ему только хотелось. Когда он вышел на дорогу, он увидал, что дамы всё ещё сидят на прежнем, месте. Они о чём-то болтали, и Элиза чертила зонтиком на дороге. Роландсен опять затих. «Храбрецы – самые осторожные люди. Ведь я вор», – думал он. Как же я могу быть таким дерзким и показываться им на глаза? Должен ли я поклониться и заставить дам кивнуть мне головой?». И он ещё раз устремился в лес. Он был сущим дураком, до сих пор ещё носясь со своим чувством. Разве не о чем больше думать? Через несколько месяцев он будет богатым барином. Прочь все эти влюблённости! И он пошёл домой. Неужели они всё ещё сидели на прежнем месте? Он повернулся и посмотрел. К ним присоединился Фридрих, и теперь они все трое шли к нему навстречу. Он побежал назад, у него сердце ушло в пятки. Только бы они не заметили его. Они остановились, он слышал, как Фридрих сказал:

– Тише... Мне кажется, кто-то в лесу.

– Конечно, никого нет, – отвечала Элиза.

«Она, может быть, сказала это только потому, что заметила его!» – с горечью подумал Роландсен. Он весь похолодел. Конечно, он «никто». Да, теперь! Но подожди, что будет через два месяца! Да что такое она сама? Просто какая-то Мадонна из жести, дочь известного лютеранина Макка из Розенгарда. Господь с ней! На станционной крыше стоял флюгер, представляющий собой петуха на железном стержне. Роландсен вернулся домой. Он влез на крышу и собственноручно переломил железный стержень. Петух перегнулся, и казалось, будто он поёт. Пусть он так и останется. Прекрасно, так и нужно, чтобы петух пел.