Текст книги "Мечтатель"

Автор книги: Кнут Гамсун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

VI

Дни стали тёплыми. Пойманную сельдь нельзя было вынимать из сетей, потому что она могла испортиться, и сети можно было опоражнивать лишь в дождливую погоду или в прохладные ночи. Рыба больше не ловилась в это время года, и рыбаки стали разъезжаться. К тому же начинались крестьянские работы, и все крестьяне должны были быть дома. Ночи были совершенно светлые и солнечные. Погода была точно создана для того, чтобы гулять и мечтать. Вся молодёжь ходила ночью по дорогам, все пели и размахивали в воздухе вербами. С больших и маленьких островов раздавались крики птиц, кайр, морских сорок, чаек и гагар. Тюлень выставлял из воды свою лоснящуюся голову и опять нырял в своё царство. Овэ Роландсен тоже мечтал, по-своему. Иногда по ночам в его комнате раздавались песни и игра на гитаре, это было даже больше того, чего можно ждать от человека его лет. Но он играл и пел далеко не от одного восторженного состояния духа, напротив он пытался этим рассеять свои тяжёлые мысли. Роландсен находится в очень неприятном положении, и он прилагает все старания, чтобы изобрести какой-нибудь выход из него. Йомфру ван Лоос, конечно, вернулась; она не хотела портить любовь разладом и стояла за помолвку. С другой стороны, Овэ Роландсен тоже ведь не Бог, он не мог совладать со своим сердцем, которое весной начинало бушевать. Очень было трудно иметь дело с такой возлюбленной, которая не понимает ясного намёка. Роландсен опять пошёл к дому кистера; перед дверью сидела Ольга.

Сельдь поднялась до шести эре за бочку, наступили хорошие времена, в село полилось много денег, и Ольга вследствие этого начала что-то важничать. А то что же такое с ней могло случиться? Разве Роландсен такой человек, что без него можно легко обойтись? Она лишь взглянула на него и продолжала своё плетенье.

Роландсен сказал:

– Вы посмотрели на меня. Ваши взоры, точно выстрелы, они ранят меня.

– Я вас не понимаю, – сказала Ольга.

– Так. А вы думаете, я сам себя лучше понимаю? Я потерял всякий рассудок. Я вот стою здесь и только облегчаю вам задачу окончательно свести меня с ума на нынешнюю ночь.

– Так вы лучше не стойте здесь, – сказала Ольга.

– Я прислушивался сегодня ночью к тому, что звучало у меня в душе. Это были невыразимые слова. Коротко говоря, я пришёл к одному важному решению, если вы только одобрите его.

– Я? Мне не всё ли равно?

– Однако, – сказал Роландсен, – вы сегодня не очень милостивы. Вы вот сидите и всячески отталкиваете меня. А всё-таки ваши волосы так пышны, что они скоро не будут держаться на вашей голове.

Ольга молчала.

– Слышали ли вы, что я могу жениться на дочери раздувальщика мехов Берре?

Ольга расхохоталась и взглянула на него.

– Нет, пожалуйста, не смейтесь, а то я ещё больше влюблюсь в вас.

– Вы совсем сумасшедший, – сказала Ольга, краснея.

– Иногда я думаю: может быть, она насмехается надо мной только для того, чтобы ещё более смутить меня. Ведь когда колют гусей и уток, им сначала слегка протыкают голову. От этого они распухают и делаются ещё вкуснее.

Ольга отвечала, возмущённая:

– Я так не делаю. Пожалуйста, не воображайте этого.

Она встала, хотела уйти.

– Если вы уйдёте, то я пойду вслед за вами, я спрошу вашего отца, прочёл ли он книги, – сказал Роландсен.

– Отца нет дома.

– Ну что же. Ведь я хочу видеть собственно вас. Но вы, Ольга, сегодня ужасно злы и несговорчивы. Я не могу добиться от вас ни одного ласкового слова. Вы меня не замечаете, вы меня уничтожаете.

Ольга опять засмеялась.

– У Берре тоже есть дочь, – сказал Роландсен. – Её зовут Перниллой. Я уже был там и всё разузнал. Её отец надувает меха в церковном органе.

– Что же, вы хотите, чтобы у вас на каждом пальце было по возлюбленной? – спросила Ольга откровенно.

– Мою невесту звали Мария ван Лоос, – отвечал он. – Но мы разошлись. Можете сами спросить у неё. Она скоро уезжает.

– Сейчас иду, мать, – закричала девушка в окно.

– Ваша мать вас не звала, она только посмотрела на вас.

– Да, но я знаю, что ей нужно.

– Вот как. Ну, теперь я пойду. Видите, Ольга, вы также знаете то, чего я хочу, но вы мне не отвечаете как матери. Да, я иду.

Она отворила дверь. Теперь ей, вероятно, показалось, что он уже не такой рассудительный, и он хотел восстановить себя в её глазах. Для чего же оставлять её в этом мнении?

Он стал говорить о смерти и был при этом очень комичен: теперь он скоро умрёт, и он даже не особенно огорчится этим. Но похороны он устроит по своему вкусу. Он сам отобьёт себе колокол, а язык сделает из бычачьей ноги; вот до чего он был глуп. А пастор встанет на его могилу и скажет самую короткую речь в мире: «Я знаю, что ты теперь мёртв и бессилен».

Но Ольга порядочно скучала и уж не конфузилась. На шее у неё была красная лента, так что она имела вид настоящей дамы и никто уже не мог бы разглядеть булавки.

«Однако надо мне, как следует, восстановить свою репутацию в её глазах», – думал Роландсен. Он сказал:

– Я полагал, что из этого что-нибудь выйдет. Моя прежняя невеста, живущая у пастора, столько пометила мне заглавных букв, что мне кажется, будто на всём, что у меня есть, написано Ольга Роландсен. Мне думалось, что это небесное предзнаменование. А теперь позвольте откланяться и поблагодарить вас за сегодняшний день!

И Роландсен приподнял шляпу и ушёл. Вот как рассудительно окончил он свою речь. Как странно, если она не помечтает о нём.

Да что же такое случилось в самом деле? Его отстранила даже дочь кистера! Прекрасно! А не было ли всё это притворством? Она видела, что он подходит к ней; зачем же она продолжала сидеть у двери? И зачем она расфрантилась, надев красную шёлковую ленточку, точно настоящая дама?

Но один из ближайших вечеров совершенно разбил все предположения Роландсена. Сидя у окна, он увидел, что Ольга пошла в лавку к Макку.

Она пробыла там до позднего вечера, а когда она шла домой, её сопровождал Фридрих и Элиза. Гордый Роландсен должен был бы преблагополучно остаться на месте и наладить какую-нибудь коротенькую песенку или равнодушно побарабанить пальцами, продолжая заниматься своим делом; но вместо этого он схватил шляпу и устремился в лес. Он сделал большой обход и вышел на дорогу далеко впереди них. Здесь он остановился и передохнул. Потом пошёл к ним навстречу.

Но гуляющие шли невероятно долго. Роландсен ещё до сих пор не видел и не слышал их. Он посвистывал и напевал себе под нос, точно они спрятались где-нибудь в лесу и наблюдали за ним. Наконец, они показались. Они шли невозможно медленно для такого позднего часа и нисколько не торопились разойтись по домам.

Длинный Роландсен пошёл им навстречу; во рту у него была длинная соломинка, а в петлицу он воткнул ветку вербы. Когда они поравнялись, мужчины поклонились, а дамы кивнули головой.

– Как вам жарко, – сказал Фридрих. – Где вы были?

Роландсен отвечал ему через плечо:

– Это весна; я иду ей навстречу.

Никакой болтовни, лишь одна ясная определённость. Как медленно, равнодушно и непоколебимо прошёл он мимо них; он даже осмелился взглянуть на Элизу Макк сверху вниз. Но лишь только они скрылись из вида, как всё его величие пропало, он сделался расстроенным и удручённым. Ольга не играла тут никакой роли. Как только он вспомнил о ней, он вытащил из кармана булавку, разломал её на кусочки и бросил.

Но с ними была Элиза, дочь Макка, высокая и смуглая; когда она улыбалась, слегка виднелись её белые зубы. Её послал сюда сам Бог. Она не сказала ни одного слова и, может быть, уже завтра уедет домой. Гибли все его надежды.

Прекрасно.

Но дома, на станции, его ждала йомфру ван Лоос. Он уже сказал ей однажды что-то, что прошло, прошло и лучше бы ей уехать. А йомфру ван Лоос отвечала, что не заставит себя дважды повторять это: прощай. А теперь она опять была тут и ждала его.

– Вот тебе обещанный мной кисет для табаку, – сказала она. – Если ты не пренебрежёшь им.

Он его не взял и ответил:

– Кисет для табаку? Мне не нужно таких кисетов.

– Вот как, – произнесла она и отдёрнула свою руку.

Но он принудил себя ещё прибавить:

– Не может быть, чтобы вы обещали его мне. Подумайте-ка хорошенько. Не пастору ли? Женатому человеку.

Она не поняла, каких усилий стоила ему эта маленькая шутка, и не могла удержаться, чтобы не сказать:

– Я видела дам, шедших по дороге. Вероятно, ты за ними и гонялся?

– А вам не всё ли равно?

– Овэ!

– Почему вы не уезжаете? Вы видите, что из этого ничего не выйдет.

– Всё было бы очень хорошо, если бы ты не был таким сокровищем, которое гоняется за каждой женщиной.

– Вы хотите меня окончательно свести с ума? – воскликнул он. – Прощайте!

Йомфру ван Лоос крикнула ему вслед:

– Да, уж хорош ты, нечего сказать! Я постоянно слышу о тебе всякие плохие вещи!

Ну, был ли какой-нибудь смысл в этой преувеличенной строгости? Не лучше ли было бы, если бы бедная душа чувствовала истинную скорбь любви? Одним словом, Роландсен пошёл в контору, взялся за аппарат и телеграфировал своему товарищу на станции Розенгард, чтобы он прислал ему с первой оказией полбочонка коньяку. Потому что во всей этой бесконечной истории не было никакого смысла.

VII

Элиза Макк на этот раз долго зажилась на фабрике. Она уехала из обширного Розенгарда и жила здесь исключительно для того, чтобы помогать своему отцу; раньше она никогда не живала здесь, если только могла этого избегнуть.

С годами Элиза Макк становилась всё прекраснее и прекраснее; у неё были белые, жёлтые и красные платья, и её стали величать фрёкен, хотя её отец был не пастор и не доктор. Она была солнцем и звездой в сравнении со всеми другими. Она пошла на станцию отправить несколько телеграмм. Роландсен их принял. Он сказал лишь самое необходимое и не сделал никакой оплошности, не поздоровался с ней как со знакомой и не спросил, как она поживает. Он не сделал никакой оплошности.

– Здесь два раза сряду написано «страусовые перья». Я не знаю, что это нарочно?

– Два раза? – сказала она. – Дайте посмотреть. Ах, Боже мой, вы правы. Будьте добры передать мне перо.

Пока она снимала перчатку и писала, она продолжала говорить:

– Это телеграмма в город к одному купцу. Он стал бы смеяться надо мной. Ну, теперь хорошо?

– Да, теперь так.

– А вы всё здесь, по-прежнему, – сказала она, не вставая со стула. – Каждый год я нахожу вас тут.

Роландсен отлично знал, что он делает, не прося перевода на большую станцию. Что-нибудь да удерживало его здесь из года в год.

– Надо же где-нибудь быть, – отвечал он.

– Вы бы могли переехать в Розенгард. Там вид несколько лучше?

Но может быть, она пожалела о сказанных ею словах, потому что слабая краска разлилась по её лицу.

– Меня бы не перевели на такую большую станцию.

– Да, вы ещё для этого слишком молоды.

Он улыбнулся слабой и жалкой улыбкой:

– Во всяком случае с вашей стороны очень любезно думать, что причина лежит в этом.

– Если вы переберётесь к нам, то увидите, что у нас народу побольше. По соседству живёт доктор с семейством, потом торговец книгами и приказчики из лавок. А, кроме того, постоянно приезжают какие-нибудь необыкновенные моряки или вообще кто-нибудь.

«Намёк на капитана Хенриксена с берегового парохода», – подумал Роландсен.

Почему она была с ним так любезна? Разве Роландсен переменился со вчерашнего дня? Он очень хорошо знал, что его нелепая влюблённость была совершенно безнадёжна, это было вполне ясно. На прощание она протянула ему руку, не надевая перчатки. Когда она сходила вниз по лестнице, то шёлк так и шуршал. А Роландсен, мрачный и сгорбленный, уселся за стул и принялся за телеграммы. В его душе поднимались тысячи удивительных ощущений, его пронизала теплота атласной руки. В сущности, если серьёзно подумать, его дела были уже не так плохи. Если бы он ухитрится получить где-нибудь триста талеров, то его изобретения дали бы ему большие деньги. Он был обанкротившимся миллионером. Но в один прекрасный день он найдёт какой-нибудь выход.

Пришла пасторша, она посылала телеграмму своему отцу. Посещение Элизы заставило Роландсена воспрянуть духом. Он уже был не ничтожеством, а важным барином, как и другие; он обменялся с пасторшей несколькими безразличными фразами. Она оставалась у него дольше, чем того требовала необходимость, и просила его заглянуть к ним. Вечером он опять увидел пасторшу, она шла внизу, по дороге к станции. Она остановилась и говорила с ним. Очевидно, она была не прочь от этого, раз она продолжала стоять.

– Вы ведь играете на гитаре, – сказала она

– Да. Подождите минутку, я вам сейчас покажу своё искусство, – и Роландсен пошёл за гитарой.

Пасторша ждала. Очевидно, она не имела ничего против, раз она стала дожидаться. Он пел ей про возлюбленную своего сердца и про своего верного друга; песни были неважные, но голос у него был большой и красивый. Роландсен удерживал фру на дороге с особенной целью; могло получиться, что кто-нибудь в это время вздумает прогуляться. Это уже случалось. Пасторша была рада, что у неё было теперь свободное время; они продолжали беседу, что длилось довольно долго. Он говорил совсем иначе, чем её пастор, он был, точно с другой планеты, а когда он забрасывал её своими великолепными фразами, то глаза её становились совсем круглыми, как у внимательной девочки.

– Да, да. Господь с вами! – сказала она, уходя.

– Он и без того со мной, – отвечал Роландсен.

Она изумилась.

– Разве вы в этом уверены? Почему?

Роландсен имеет основание это думать. Бог создатель всего живого. Но быть Богом над всеми животными и горами ещё не столь важно. Да самом деле, только мы, люди, делаем его тем, что Он есть. Почему же ему, в таком случае, не быть с нами?

И Роландсен был, по-видимому, чрезвычайно доволен, произнеся эту великолепную речь. Н-да! Очевидно, голова, которую он носил на плечах, не случайно додумалась до этого.

Но вот получился и коньяк. Роландсен сам пошёл за ним к лодкам; он нисколько не скрывал своей ноши, а нёс свою бутыль просто в руках средь бела дня. Такое у него было мужественное сердце!

И вот наступило время, когда Роландсен утешился во всех своих неудачах.

Иногда по ночам он ходил по дорогам, точно какой-то властелин, и прогонял чужих рыбаков, мешая им гоняться за девушками.

Как-то раз, в воскресенье, в церковь пришла целая компания совершенно пьяных рыбаков. После службы они стали шататься по дорогам и не уезжали к себе домой, у них была с собой водка, и они всё ещё более напивались и приставали к прохожим. Пастор выходил к ним на дорогу и уговаривал их, но это ни к чему не привело; потом приехал ленсман, на нём была фуражка с золотым кантом. Несколько человек ушли к своим лодкам, чтобы уехать, но трое осталось. Между ними был длинный Ульрих.

Не надо забывать, что они на берегу, кричали они, и девушки принадлежали им. С ними был также и Ульрих.

Ульрих был ещё известен на Лофотенах и в Финмарке. Попробуйте-ка, подступитесь!

Из села между тем собралось много народу: те, которые были посильнее, стояли на дороге, другие притаились за деревьями в лесу и наблюдали за движениями длинного Ульриха.

– Прошу вас отправляться в свои лодки, – говорит ленсман. – Или мне придётся заговорить с вами иначе.

– Отправляйтесь-ка домой с вашей шайкой, – отвечает Ульрих.

Ленсман хотел позвать людей и связать бунтовщика.

– Советую тебе не оказывать мне сопротивления, когда я в служебной фуражке, – говорит ленсман.

Тогда Ульрих и его товарищи так засмеялись, что им нужно было схватиться за животы от боли. Мимо прошёл смелый молодой рыбак, он получил удар в голову, и его поколотили.

Ульрих закричал:

– Теперь следующий.

– Верёвку, – крикнул ленсман, увидав кровь. – Бегите кто-нибудь скорее за верёвкой. Его нужно связать.

– Сколько вас? – спросил непобедимый Ульрих.

И трое рыбаков снова покатились со смеху. В это время на дороге показался длинный Роландсен; он шёл медленно, раскачиваясь, с посоловелыми глазами. Он совершал свой обычный обход вдоль дороги. Он поклонился ленсману и остановился.

– Вот Роландсен! – воскликнул Ульрих. – Эй, молодцы, не хотите ли взглянуть на Роландсена!

Ленсман сказал:

– Он окончательно рехнулся. Он только что избил до крови одного, но теперь мы его свяжем.

– Свяжем?

Ленсман утвердительно кивнул головой:

– Да, я не могу выносить этого больше.

– Это пустяки, – сказал Роландсен. – К чему вам связывать его? Позвольте мне только с ним поговорить.

Ульрих подошёл, злобно поклонился ему и ударил его. Он почувствовал, что наткнулся на что-то крепкое и отскочил назад, продолжая кричать:

– Здравствуй, телеграфист Роландсен! Я приветствую тебя твоим полным титулом, чтобы ты знал кто ты такой.

Но из этого ничего не вышло. Роландсен отнюдь не хотел избежать потасовки и только досадовал на то, что замешкался и не тотчас же возвратил ему удар; теперь он должен был начинать первый.

Они кричали, ругались и хвастались на своём пьяном наречии.

– Попробуй только подступиться, – кричал один.

– Я тебя хорошо одолею, – отвечал другой.

– Ладно, подходи, теперь самое что ни на есть подходящее время, я тебе покажу, – кричал ему противник.

А стоявшая вокруг толпа находила, что оба говорят очень складно.

Но ленсман замечал, что телеграфиста всё больше разбирала ярость, вместе с тем он был доволен и ругался, улыбаясь. Тем временем Ульрих хватил телеграфиста под нос. Роландсен пришёл от этого в восторг и вцепился в куртку противника. Но он ошибся – куртка не выдержала; разве можно было хвататься за куртку? Он бросился за ним, сделав несколько прыжков, скрежеща зубами от удовольствия. И это имело большие последствия. Роландсен понял специальность своего противника, когда тот наносил удар в голову. Но Роландсен мастерски владел другим приёмом.

Долгий основательный удар ладонью по челюсти, он попадает как раз сбоку; от этого в голове происходит сильное сотрясение, всё идёт кругом, и человек падает на землю. От этого не бывает никаких повреждений и не появляется крови, только разве она немного выступит из носа и рта. Человек на некоторое время остаётся неподвижным. Вдруг длинный Ульрих отлетел и свалился далеко на дороге. Ноги у него подкосились, он почувствовал головокружение. Роландсен прекрасно знал язык борцов и сказал:

– Теперь следующий!

По-видимому, он был очень доволен и не чувствовал, что у него разорвался ворот рубашки.

А следующими были два товарища Ульриха. Они уже больше не держались от смеха за животы, а стояли изумлённые и присмиревшие.

– Вы ведь просто дети, – закричал им Роландсен. – Я могу вас сокрушить.

Ленсман старался их образумить и уговаривал подобрать своего товарища и отвести его в лодку, в безопасное место.

– Я должен вас поблагодарить, обратился он к Роландсену. Но Роландсену не понравилось, что все трое ушли. Когда он завидел их идущих по дороге, он закричал им вдогонку;

– Приходите опять завтра вечером. Разбейте на станции стекло, и я пойму в чём дело. Эх!

Он по обыкновению много хорохорился, болтал и хвастался, но зрители стали расходиться. Вдруг к Роландсену подходит дама. Она сморит на него блестящими глазами и протягивает ему руку. Это пасторша. Она тоже всё время присутствовала при драке.

– Это было великолепно, – сказала она. – Он этого не забудет.

Она видела, что у него разорвалась рубашка на груди. На его шее было точно коричневое кольцо от загара, а далее виднелась голая белая кожа. Он закрыл рубашку и поклонился. Ему было приятно, что пасторша, на глазах у всех заговорила с ним. И победитель страшно важничал. Он находит возможным немного побеседовать по-дружески с этим ребёнком. Бедная женщина, на ней были очень изношенные башМакки, которых долго не проносишь; должно быть, о ней не очень заботились.

– Не злоупотребляйте такими глазами, смотря на меня, сказал он.

Она вспыхнула от этих слов.

Он спросил:

– Вы, наверное, скучаете по городу?

– О, нет, – отвечала пасторша. – Здесь тоже хорошо. Послушайте, не хотите ли вы пойти вместе со мной и посидеть у нас сегодня?

Он поблагодарил, но отказался, он не мог быть – его служба не отличала воскресенья от понедельника.

– Но очень вам благодарен. В одном отношении я завидую пастору из-за вас,

– Что?

– Да. Я весьма почтителен, но всё-таки я определённо завидую ему из-за вас.

Так вот оно и сказано! Вообще, если дело шло о веселье, то Роландсен был для этого самым подходящим человеком.

– Да вы балагур, – отвечала она, придя в себя.

А Роландсен, возвращаясь домой, находит, что у него был сегодня великолепный день. Под влиянием своего восторженного состояния и сознания своей победы, он стал задумываться над тем, что жена пастора так много обращает на него внимания. Он был очень хитёр и лукав: она могла отказать от места йомфру ван Лоос и порвать его тяжёлую цепь. Он не мог этого требовать прямо, но ведь есть и другие способы. Кто знает, может быть, она окажет ему эту услугу, если они станут друзьями?