Текст книги "Отдавая – делай это легко"

Автор книги: Кира Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Живой?

Юноша кивнул и направился к выходу.

– А вы в порядке? – Бьянка тряслась от страха.

– Теперь да.

Она уловила акцент на слове «теперь». Парень больше ничего не сказал. Он спешил, ему не хотелось отвечать на вопросы, ответы на которые он и сам не знал. На обратном пути он снял мокрую, в кровавых разводах майку, вытер обратной стороной лицо и руки. Перед тем, как захлопнуть за собой дверь, Макс обернулся, и Бьянка заметила темную засохшую блямбу на груди. В этот момент она услышала стон и подбежала к сыну. Сзади раздался хлопок сработавшего замка. Томаш задыхался. Она потрогала лоб и тут же отдернула руку, как от горячего утюга. Бьянка схватила первую попавшуюся тряпку в шкафу и бросила под ледяную струю в ванной. Тряпка оказалась большой двуспальной простыней. Почти не отжимая, Бьянка укрыла Тома с головой. Ткань нагревалась мгновенно, и Бьянка сбилась со счета, сколько раз ей пришлось бегать в ванную, чтобы охладить и намочить простыню. Под утро жар немного спал, дыхание стало ровнее, без судорожных всхлипов и долгих беззвучных пауз. Именно эта мертвая затяжная тишина пугала Бьянку до обмороков. Каждый раз она с ужасом ждала, чтобы Том сделал новый вдох, и воздух с клокочущим бульканьем прорвался в грудь.

– Феликс? Можешь приехать? Пожалуйста.

Бьянка приоткрыла дверь, заметив свет фар за окном.

– Никаких вопросов, нужно, чтобы ты осмотрел его, – она просунулась в щель, Феликс стоял на крыльце.

– Если ты меня не впустишь, я не смогу этого сделать.

– Входи, – Бьянка отошла в сторону.

Умелые чуткие руки скользили по телу Томаша, в который раз прощупывая миллиметр за миллиметром, чтобы не пропустить ни малейшей трещины.

– Ничего, абсолютно, – Феликс поднялся и отступил на пару шагов от дивана, цепким внимательным взглядом рассматривая Тома со стороны. Потом посмотрел на Бьянку в ожидании хоть каких-то объяснений.

– Ты уверен, что переломов нет?

– На 99 и 9. Но я бы хотел повторить снимки на другом аппарате. Его кости выглядят менее плотными, не критично, но все же. А ты уверена, что ничего не хочешь рассказать?

– Не сейчас, умоляю. Поезжай домой, – она не поднимала глаз, просто не смотрела в его сторону, словно говорила с кем-то другим.

Уже на пороге Феликс поймал ее руку.

– До каких пор ты будешь гнать меня из своей жизни?

Бьянка дотронулась подушечками пальцев до его губ, притянула за шею и поцеловала. Так же неожиданно отстранилась и уперлась лбом в дверь.

– Домой, поезжай домой.

И добавила, когда он спускался по ступенькам в темноту:

– Спасибо. Мне было чертовски трудно набрать твой номер.

– Ненормальная, ничего не изменилось, я по-прежнему твой друг.

Глава двадцать вторая
Между двух огней

Пугливое утро заползало в щелки между штор. Бьянка встряхнула головой. Неужели уснула? Она посмотрела на Тома. Он перевернулся на бок, лежал открытым, волосы почти высохли, но одежда все еще оставалась сырой. Диван и ковер – в бордовых пятнах, на полу – куски грязи и песок. Руки Тома не отмылись до конца, коричневый налет трескался и осыпался чешуей. Его знобило – легкие судороги пробегали по телу сверху вниз, а пылающий румянец на щеках сменился на безжизненную желтушную бледность.

Бьянка подскочила и попыталась стащить мокрые штаны и футболку – безуспешно, одежда прилипла и не поддавалась. Робкий стук в дверь напугал ее. Бьянка замерла и прислушалась – шорох у двери и стук повторились. Набросив плед на Томаша, Бьянка вышла в прихожую. Пол под ногами раскачивался, туловище казалось гуттаперчевым, она с трудом доковыляла до двери и посмотрела в глазок. На крыльце стояла Даша, Бьянка тут же узнала длинноволосую подружку Томаша. Она щелкнула замком, солнечный луч ударил в лицо и ослепил на несколько секунд. Голос девушки прозвучал как из глубокого колодца.

– Томаш? – только и смогла разобрать Бьянка. Она зажмурилась и отошла, указав жестом, что можно войти.

Зрение постепенно возвращалось, и Бьянка стала различать сначала очертания, потом уставшее испуганное лицо и красные припухшие глаза Даши.

Не дождавшись ответа, девушка пошла в комнату. Леденящий ужас сковывал ноги, она передвигалась осторожными неловкими шагами и вскрикнула, увидев Тома на диване, закрыла лицо руками, заплакала. Бьянка протиснулась мимо нее в проходе и подошла к сыну.

– Мне нужна помощь, – она посмотрела на Дашу, особо не надеясь, что та наберется духу подойти ближе, и тем более помочь стащить одежду.

Но, к удивлению, Даша резким движением вытерла слезы и страх, подошла к дивану и опустилась на колени, подобрав свесившуюся руку Тома.

– Что они сделали?

– Вопрос в том, что он сделал, – голос Бьянки прокатился холодным звоном.

Даша подняла глаза и посмотрела на Бьянку.

– Он рассказал тебе?

– Что он – «хрустальный»? Но это не важно, ничего не значит…

– Ты даже не представляешь, как это важно, – Бьянка поняла, что девушка знает только часть тайны.

– Послушай, – Бьянка снова попыталась снять сырую футболку с сына, на этот раз, с помощью Даши, получилось, – ближайшие дни ему будет очень тяжело, я не знаю, сколько это продлится, и мне понадобится еще кто-то.

– Я останусь, вы можете рассчитывать на меня, – Даша захлебывалась в словах, ей хотелось так много сказать: как она виновата, как извиняется и как бы хотела все исправить, а еще Томаш очень, очень ей дорог, но тяжелый, уничтожающий взгляд Бьянки лишал дара речи, отуплял и пугал ее до смерти.

– А твои родители?

– Ничего, все в порядке, я смогу, – Даша мотала головой, потом прижала ладони к вискам. – Мой бывший парень, это он, – из глаз снова покатились слезы.

– Какая разница, – Бьянка пожала плечами и отвела взгляд. Даша громко вздохнула. – Нужно брюки снять. Слава богу, нет переломов.

– Вы не вызывали скорую? – девушка от удивления села на пол.

– Врачи здесь не помогут. Нужно просто ждать, – Бьянка подложила руки под спину Тома. – Я постараюсь приподнять его, а ты стяни джинсы.

На теле сына Бьянка так и не нашла ни синяков, ни ссадин. Сомнений не оставалось. Она закусила губы от отчаяния.

– Боюсь, мальчика не остановить, – она нагнулась и поцеловала сухой горячий лоб, укрыла пледом и промокнула влажным бинтом потрескавшиеся губы.

– Что значит – не помогут врачи? – Даша все еще сидела на полу.

– Я приму душ, не отходи от него. Пожалуйста.

* * *

Три бессонные ночи, три сумасшедших длинных дня Бьянка и Даша дежурили около Томаша, жар сменялся ознобом, температура взлетала до предельной, затем падала и снова зашкаливала. На четвертые сутки Том пришел в себя. Он так обессилел, что длинные густые ресницы стали неподъемными, глаза открывались с трудом и вместо небесно-голубых стали серыми и тусклыми.

Тело словно мешок, набитый опилками, вроде бы целое, но каждая клеточка – по отдельности.

– Мам, познакомься, это моя Даша, – он потянулся и взял сидевшую рядом девушку за руку, но почти не ощутил прикосновения.

Даша уткнулась лицом в колени и заплакала, даже не пыталась сдержаться. Бьянка сидела в кресле-качалке, она почти слилась с темной серо-зеленой кожей сиденья.

– Очень приятно, – в ее голосе не слышалось тревоги, он казался спокойным и бесчувственным, – Бьянка, мама Томаша.

Даша всхлипнула и обернулась – Бьянка даже не изменилась в лице.

– Надеюсь, ты кое-что прояснишь, – она старалась сохранять ледяное спокойствие, слава богу, есть кому плакать. Когда рядом находится тот, кто слабее, силы удваиваются.

– Даша, у меня к тебе просьба, – он отвел глаза от матери. – Нужно съездить к Полине, она ждет меня и наверняка злится.

Девушка закивала.

– Только заеду переодеться, – она все еще вздрагивала, смахивая с ресниц последние капли.

– И еще, – Том снова обратился к Бьянке, – очень пить хочется, заваришь чайку?

Бьянка ничего не ответила, но тут же встала и удалилась на кухню. Как только фигура матери скрылась за дверью, Даша снова села на колени около Томаша.

– Прости меня, прости, пожалуйста, я не знала, что они задумали, даже не предполагала, что Макс в этом участвует, – она тараторила, опасаясь, что Бьянка вернется слишком быстро.

– Эй, да все нормально, ведь они ничего тебе не сделали? – он прислонил к ее щеке ладонь. Даша замотала головой и передернулась – рука совсем ледяная!

– Тебе холодно?

– Это хорошо, гораздо лучше, чем когда жарко, – он улыбнулся. – Поезжай, хуже не будет. Обещаю.

Том притянул ее к себе и поцеловал. Губы – тоже холодные, слишком холодные. Даша на всякий случай укрыла еще одним одеялом и тихонько вышла, не дожидаясь Бьянки. Три дня, проведенных вместе с матерью Тома, выжали из нее все силы.

* * *

– Он бы умер, мама, умер у меня на глазах! Даже рукоятка ножа вошла до половины, – Томаш чувствовал себя виноватым под мучительным уставшим взглядом Бьянки. – И он оказался нормальным парнем, дотащил меня до дома, – усмехнувшись, подтянулся на руках и присел, облокотившись на спинку дивана. Бьянка подала чай с медом и лимоном. – Сколько дней я провалялся?

– Четыре.

– Да я, наверно, воняю, как бездомная псина! Наберешь ванну? Только не очень горячую, у меня до сих пор все внутри полыхает.

– Пообещай, что съездишь к Феликсу. Он хотел повторить снимки. А кто это – Полина?

– Случайная знакомая, ей всего одиннадцать. Она сирота.

– Она здорова?

– Физически – здорова.

– Тогда что с ней не так?

– Я же сказал, она сирота.

– У нас миллионы сирот в стране, я хочу знать, почему девочка оказалась рядом с тобой, – в голосе Бьянки зазвучали повышенные тона.

– Мама, что ты имеешь в виду?

– То, что вокруг тебя собираются непростые люди, как будто ты притягиваешь убогих и калек! – ее губы задрожали, глаза стали влажными. – Я умоляла тебя не делать этого, а теперь еще и эта Даша появилась! Том, сынок, послушай меня!

– Нет, мама, это ты послушай, – он не просто повысил голос, спокойный низкий тембр сменился на звучный, отрывистый и категоричный тон, – я очень тебя люблю, и это твоя заслуга, что я дожил до своих лет, что я – почти нормальный, не урод, не карлик, не инвалид на коляске. Но я все чаще спрашиваю себя: зачем я такой живу? Какая польза от меня? Что я дам миру взамен того, что могу жить?

– Что значит – зачем? Все мы живем и что-то делаем, рожаем, воспитываем, учим детей, любим, страдаем, радуемся, дарим радость близким.

Бьянка растерялась. Честно говоря, она не знала, что ответить, поскольку сама много лет назад задавала подобный вопрос себе, Богу и Вселенной, надеясь получить внятный ответ. Но получила его спустя много лет, когда поняла, что ее миссия заключалась в том, чтобы выносить, родить и выходить удивительного, непохожего на других ребенка. Сохранить эту драгоценность, вынести все испытания и трудности, не поддаться слабостям и не свалиться в долгоиграющую депрессию. И Мироздание поверило, дало шанс, и она использовала его. И вот теперь ее сын задал тот же самый вопрос, ему предстоит определить свои цели и ориентиры в жизни, как бы это ни было тяжело, она, мать, должна позволить ему сделать свой выбор.

– А что если мой дар и есть то, что я должен делать? Ведь только подумай, у того парня тоже есть мама и отец, может, еще братья и сестры, бабушка, дед.

Все они любят его, сколько горя удалось избежать, скольких страданий! Неужели тебе самой стало бы легче, если б я оставил Макса валяться в грязи под дождем с куском металла в легком? Ради собственного благополучия? Разве ты любила бы меня по-прежнему? – Том глотнул чай и сморщился: слишком горячий.

– Прости, я добавлю холодной воды.

– Нет, мама, это не важно! – Том взбесился. – Чай горячий – какая чушь! Посмотри на меня и ответь: ты любила бы меня так же сильно, зная, что я бросил умирать человека? Может, надо было оставить ту девочку на дне? И сейчас она не сидела бы около меня трое суток! Я бы жил как раньше, однообразной скучной жизнью, никому не нужный, никому не интересный, как бесполезный нарост на дереве! Тот хотя бы насекомых кормит…

– Даша? Это была Даша в… бассейне?

– Да, я почти уверен.

– Откуда ты знаешь? – Бьянка уставилась на сына, но по его взгляду поняла, что он прав, без сомнения. И не важно, откуда он знает.

– Мама, она несет свет, понимаешь? Я живу с ней рядом, по-настоящему живу!

– С ней? А я? Это ведь я страдала, не спала сутками, месяцами, годами, охраняя тебя от судьбы, Томаш!

– Мамочка, родная моя! Ты самая лучшая мама на свете, самая любимая. Мне даже ни разу не пришло в голову спросить про папу, всегда только ты и я, даже там, где у других детей обычно стоят фотографии отцов – там мы с тобой! Ты дала мне самое ценное – жизнь. Ты – это я! А она – воздух, которым дышу. Я не смогу без нее, не смогу жить. Понимаешь? Не лишай меня воздуха, мама! Не лишай меня жизни! – его глаза засияли привычным песочно-голубым светом. В руках появилось тепло, а на лице – настоящий здоровый румянец.

– Скажи, у тебя хоть кто-то был за это время?

– В каком смысле?

– Мама, именно в том самом! У тебя были мужчины после моего рождения? Случайные знакомые? Друзья? Любовники?

– Честно?

– Ну, по возможности. Если совсем не можешь – соври.

– Мой сын такой взрослый, что начал хамить.

– Нет, мам, ты не поняла.

– Я поняла, поняла. Что ж, хочешь правды? Тогда получай – нет!

– Не может быть! И до сих пор – никого?

– Нет.

– Я так и знал. Я знал! К тебе и на пушечный выстрел подойти страшно. Ни один мужик не пробьет такую броню!

– Ну, попытки все же были. Один даже решился пригласить меня на ужин и на откровенный разговор.

– Постой, дай угадаю. Тот юрист в зеленом костюме?

– Томаш, нет! Я ненавижу зеленые костюмы! Ненавижу зеленые блестящие костюмы!

– Его костюм блестит – это точно! Но он умный.

– Умный! Но идиот! Как он мог купить себе такой паршивый костюм! И он ниже меня.

– Мама, брось, это полная ерунда!

– Нет, не ерунда, я с детства терпеть не могу, когда мужчина ниже!

– Он один из лучших адвокатов в городе!

– А еще он рыжий! К тому же еврей.

– Господи, мама, ты шовинистка!

– Теперь ты все обо мне знаешь: я ненавижу умных маленьких рыжих адвокатов в блестящих зеленых костюмах! Так и быть – национальность не в счет.

– Тогда кто он? – Томаш снова стал серьезным.

– Твой хирург.

– Феликс???

– Мы сто лет знаем друг друга и даже после смогли остаться друзьями.

– Он к тебе подкатывал?

– «Подкатывал» – что за пошлость? Сынок, когда ты успел набраться таких словечек?

– Ну мам!

– Нет, он просто был слегка увлечен мной, пока не убедился, что в моей жизни не осталось места для мужчин, кроме моего взрослого любопытного сына!

– Представить себе не могу! Значит, ты его отшила?

– Так вышло. У меня не было времени и сил тоже не осталось.

* * *

Даша мучилась в пробке и старалась изо всех сил не закрывать глаза. Она пела песни, проветривала салон, жевала конфеты, завалявшиеся в бардачке с Нового года, но ее все равно клонило в сон. Солнце пригревало через стекло, монотонное движение со скоростью пять километров в час укачивало, да еще из соседнего автомобиля струилась нудная однообразная музыка, какую используют психотерапевты для сеансов лечебного сна.

Проводя ночи в доме Томаша, она не чувствовала себя уставшей, наоборот, откуда только силы брались! Теперь же, когда Том пришел в себя, усталость обрушилась на нее, и, в конце концов, Даша решила сделать паузу и прогуляться. Она доползла до ближайшего поворота и припарковалась у магазина.

На воздухе оказалось гораздо жарче, чем в машине, даже намека не было на освежающий ветерок. Даша зашла в магазин, кондиционер с потолка окатил леденящим потоком. Она задрала разгоряченное лицо и постояла несколько секунд в проходе.

Витрина первого отдела прогибалась от изобилия всевозможных свеженьких пирожных: заварные, картошки, корзиночки, шоколадные бисквиты и песочные домики – объедение на любой вкус! Даша задумалась: интересно, какое пирожное может любить одиннадцатилетняя девочка? (Томаш рассказал о своей подопечной). Сама она в детстве обожала картошку, да еще с какими-нибудь украшалочками в виде грибочков или розочек. Но нынешних пирожных Даша давным-давно не пробовала, сначала нельзя было, потом и вовсе привыкла обходиться редкой конфеткой или кусочком шоколадки.

– Какие самые свежие? – Даша кивнула на сладкий рай.

– Все – сегодняшние, – продавщица буркнула в ответ, даже не посмотрев в ее сторону.

– Тогда две картошки, пожалуйста.

– Возьмите лучше корзиночки, они вкуснее, – женщина рылась под прилавком в поисках бумажных пакетиков.

– Я люблю картошку, – Даша засомневалась.

Крупное некрасивое лицо с широкими порами и жирным блеском вынырнуло из-под прилавка.

– В картошку просроченное печенье мешают, не советую, – грозный шепот прозвучал так убедительно, что Даша согласилась на корзиночки.

Когда она вышла на улицу, поток машин разрядился, и до интерната удалось добраться за считанные минуты.

– Здравствуйте, могу я увидеть Полину?

Женщина в очках осматривала Дашу с ног до головы, будто решала, стоит ли с ней вообще вести беседу. Взгляд задержался на пакете с пирожными.

– А вы, собственно, кто такая?

– Я подруга ее знакомого, Томаша.

– А он сам?

– Он… – Даша на ходу придумала объяснение. – Он заболел. Грипп, постельный режим.

– Угу, – женщина насупилась и отвернулась, барабаня под нос что-то типа «обещает-обещает, выполнять – не выполняет». – Максимка! – она вдруг поймала за руку невысокого белобрысого сорванца. – Сбегай за Полиной, скажи, что к ней пришли.

Максимка юркнул в дверь корпуса, как суслик в норку. Через несколько минут в дверях появилась худенькая, с короткой стрижкой девочка. Она застыла в проходе, оглядывая двор. Раз за разом тревожный взгляд возвращался к воротам и калитке, выискивая знакомый силуэт.

– Полина, – Даша пошла навстречу, – здравствуй, меня зовут…

– Знаю я, – девочка не выглядела приветливой, наоборот, в глазах читалось разочарование. – Чего сам-то не пришел?

– Томаш заболел.

– Подрался, что ли, опять?

– Да нет, на этот раз действительно заболел. Погуляем?

Девочка послушно брела рядом, без конца разглядывала под ногами камушки, замурованные в асфальт. Даша смотрела на нее – неуклюжая и тоненькая, как олененок, волосы с одной стороны длиннее, с другой – намного короче, странная прическа для девочки, а глаза – как у дикого зверька, бегают по сторонам, будто укрытие все время ищут, и колкие такие, недоверчивые.

– Я принесла тебе вкусняшки, держи, – Даша протянула сверток Полине.

Та взяла, заглянула внутрь, но как-то без интереса, будто в интернате их кормили сладостями с утра до вечера.

– Ты зачем пришла? – девочка ощетинилась и встала напротив Даши.

– Полина, я тебе не враг, – Даша хотела еще что-то сказать, но девочка перебила:

– Не отбирай его, у меня и так всех забрали – маму, папу и даже Дениса! А теперь еще ты появилась!

Даша оглянулась по сторонам. Дети бегали на другой стороне площадки.

– Полина, я не отбираю, я просто люблю, понимаешь? Я и сама не хотела, так вышло. Ты тоже его любишь, правда? Ну подумай сама, разве может кто-то заставить разлюбить, даже если сильно попросит, если прикажет?

Полина мотала головой.

– Нет, ты не понимаешь, ты вон какая красивая, волосы у тебя длинные, как у королевы! Платья, наверно, разные в шкафу висят, сережки в ушах сердечками с камушками белыми. А тебе все мало! Тебе и его подавай! А у меня ничего нет и никогда не было! Даже платья все чьи-то, я их просто донашиваю. Только одно было, фиолетовое, с бантом на спине и жемчужинами вот здесь, – она хлопала себя ладошкой в грудь, – мне его Денис подарил. Но оно уже мне мало, давно мало!

– Полина, послушай, Томаш тебя очень любит, он привязан к тебе. Ты первая появилась в его жизни, это ведь потом он со мной познакомился.

– Вот именно, и не лезь к нам, и без тебя хорошо!

Даша рассмеялась. Красивый смех из красивых уст добивал маленькую уязвленную душу. Полина развернулась и побежала обратно.

– Убирайся, слышишь, а то хуже будет! Хуже! – она прокричала у ворот интерната. Потом выбросила пакет с пирожными в урну. – Я люблю картошку, чтоб ты знала, а корзинки – ненавижу!

Глава двадцать третья
Феликс

Бьянка собрала посуду со стола, собственная откровенность в разговоре с сыном разворошила память. Феликс. Крепкий черноволосый хирург по имени Феликс стал частью ее жизни, ее историей и довольно продолжительной. Она испытывала к нему странные чувства, в первую очередь – благодарность за смелость и решимость лечить Тома. Бьянка, не задумываясь, набирала его номер посреди ночи, и он вскакивал, говорил, утешал, рылся в медицинских справочниках и интернете, звонил своим коллегам в другие города, если не знал ответа сам, приезжал по первой просьбе. Почему же она не пустила его в свою жизнь? Губы вздрогнули, поминая обжигающие поцелуи той пьяной ночи, когда Томаш «упал» с лестницы. А ведь ей понравилось, черт возьми! Это был великолепный, стремительный и безумный секс. Она ничего подобного даже в молодости не испытывала!

– Спасибо, Феликс, ты настоящий друг, – Бьянка свалилась на диванчик. – Есть что-нибудь выпить?

– Ты не за рулем?

– Ну ты и зануда.

– Я думал, что хороший друг.

– Хороший друг и жуткий зануда, – руки до сих пор дрожали, и ей хотелось разбавить надоевший озноб спиртным. – Немного вина, ничего сверхъестественного!

– Я не пью вино, ты же знаешь.

– Думала, прячешь немного, на случай, если одинокая симпатичная девушка заглянет на огонек к доктору, страдающему бессонницей.

– Девушки здесь не появляются, ты – внезапное исключение из правил.

– Побойся бога, Феликс, какая же я девушка?

Он взял плащ и отнес в прихожую. Через несколько минут вернулся с большой бутылкой «Хеннесси» и двумя бокалами. Бьянка скривилась. Он поставил коньяк и бокалы на столик.

– Принесу фрукты, может, еще что-нибудь хочешь?

Она махнула рукой.

– Тогда шоколад, горький, если не ошибаюсь?

– Феликс, Феликс, – протянула Бьянка, – ты никогда не ошибаешься, поэтому я тебя и выбрала.

– Без сомнения.

Когда вторая бутылка закончилась, Бьянка с трудом управляла телом и мыслями.

– Ты такой хороший. Доктор, – она положила голову ему на колени. – Зачем ты меня напоил?

– Как-то само собой получилось. А зачем ты вернулась? Сказала бы спасибо по телефону, – он гладил ее волосы, густые и гладкие, словно сотканные из шелковых нитей.

– Я оставила сумку, болван. Она не пролезет в телефонный кабель.

– Тогда зачем ты оставила сумку?

Рука Феликса скользнула по застежке на блузке. Пуговицы оказались чересчур податливыми.

Будильник прозвенел в шесть.

– Ты, чертов ублюдок! Как ты мог? – Бьянка со всей силы швырнула подушкой в спящего Феликса.

Он подскочил, оглядываясь по сторонам, протирая глаза и соображая, за что, собственно говоря, он получил с утра такую оплеуху. Бьянка уже натягивала джинсы.

– Да что с тобой? – он встал, завернувшись в пододеяльник.

– Мне нужен друг! Мне не нужен любовник, мать твою! И где моя сумка?

– Я тебе друг.

– Ты воспользовался тем, что я напилась и расползлась на твоем идиотском диване!

– На вешалке в прихожей.

– Что?

– Твоя сумка на вешалке в прихожей, катись отсюда!

Бьянка собирала по комнате разбросанные вещи, по пути открыла окно, ветер ворвался в комнату, вытесняя спертый воздух, прошитый коньяком и дьявольским сексом.

– А знаешь, сколько лет у меня не было мужчины?

– Мне плевать.

– Конечно.

Она вынырнула из спальни. Феликс поплелся за ней.

– Так сколько?

На пороге Бьянка задержалась, но не обернулась, только прошептала:

– Двадцать.

– Замок открывается в обратную сторону.

– Двадцать лет у меня никого не было.

Она обернулась и сползла вниз, села прямо на пол и закрыла лицо руками. Феликс сел рядом.

– Плачешь?

– У меня не осталось слез. Похоже, со временем я превратилась в робота. У меня никогда ничего не болит, я почти не сплю и не ем, я ничего не чувствую. Ничего, никого, кроме сына.

– Ты не робот, ты – больная! Тебе лечиться нужно!

Бьянка склонила голову ему на плечо.

– У тебя кофе есть? Только не растворимый.

– Вчера подарили, кажется, швейцарский.

– А сливки? Ну или молоко?

– Если не прокисло. Только сама вари, я с плитой в сложных отношениях.

– Хорошо, коньяк варить не пришлось.

– А действительно!

Они засмеялись. Феликс поднялся, протянул руку, другой поддерживал пододеяльник, но Бьянка и не подумала воспользоваться.

Кофе оказался не очень – ни запаха, ни вкуса и приторно горький. Впрочем, то, что нужно с утра, если ты предполагал очутиться совсем не в том месте, где ты есть.

– Как тебе удалось затащить меня в постель?

– Я не напрягался, ты сама зарулила в спальню. Остальное – условный рефлекс.

– Очень смешно.

– Да я и сам плохо помню, – Феликс посмотрел на две пустых бутылки из-под коньяка.

– Ты мне нужен как воздух. Я не могу с тобой спать, понимаешь? Мне нужен просто близкий человек!

– Тебе нужен врач!

– Ты ничего про это не знаешь.

– Бьянка, я знаю тебя двадцать лет, с того момента, как ты поняла, что твой сын – не совсем обычный ребенок, все эти двадцать лет, когда у тебя не было мужиков, не было своей собственной жизни! Я до сих пор поражаюсь, как ты смогла тащить весь груз на себе? – он схватился обеими руками за голову. – Кстати, про двадцать лет не врешь?

Бьянка покачала головой и усмехнулась.

– Как это возможно? Где же пресловутая женская сущность? Физиология? Гормоны, в конце концов?

– До тридцати двух лет в моей жизни было столько физиологии и гормонов, Феликс! Похоже, я накачала ими свой организм впрок. На много, много лет!

– Это преступление против самой себя! Это неправильно! Даже ради сына!

– Я это уже слышала, давно. Одна женщина мне говорила нечто подобное, но со временем я решила, что обхитрила всех: болезнь Тома, врачей и прорицателей, природу, Всевышнего и даже себя. Я радовалась, что мне удалось выходить, сберечь его, и надеялась, что он будет жить так, как я его научила. А теперь появилась девушка, они еле знакомы, и, возможно, их отношения недолго продлятся, – Бьянка уставилась на белую глянцевую поверхность обеденного стола, в глазах стало пощипывать, – но он становится другим. Другим, понимаешь? Как будто дотянулся до запретного лакомства, лизнул и больше уже ничего не хочет слышать об обычной пище, которой довольствовался всю свою жизнь. Я теряю его, я каждую минуту ощущаю, что теряю его!

– Мальчик вырос. Что ты от него хочешь? Чтобы он до конца дней спал у тебя на руках? Бьянка, ты ненормальная! Ты должна радоваться, что твой сын счастлив, что живет полноценной жизнью, несмотря на прогнозы. У него появилась девушка? Это круто! Оставь, наконец, его в покое! Займись чем-нибудь, устрой шопинг, начни рисовать – я помню, как ты с ребенком мастерила стенгазеты для школы, у тебя здорово получалось! Честно. Или ты надеешься, что Том протянет свой век без любви, без человеческих отношений, без других людей, закрывшись в своем коконе, как… – Феликс запнулся, с шумом вздохнул и уставился на Бьянку.

Она оторвала взгляд от стола, в котором почти пропилила глазами дырку.

– Как я, да? Ты это имел в виду? Ты, наверно, считаешь меня убогой дурой? По-твоему, я все делала неправильно? Если бы ты знал меня раньше.

– Я достаточно тебя знаю, я восхищаюсь тобой! За всю жизнь я не видел столько силы, мужества и самопожертвования в одном человеке! Но вопрос в том, а нужно ли ему все это? Нужна ли Томашу уставшая, несчастливая мать, которая лишила себя жизни еще задолго до собственной смерти?

– Тебе-то какое дело? – измученная вопросами и противоречиями внутри себя, Бьянка встала и отвернулась к окну.

– Неужели ты даже не догадывалась? – Феликс тоже встал. Он подошел и остановился у нее за спиной.

– Не смей, – она тяжело вдыхала и выдыхала воздух, словно он был вязкой слизью, которую приходилось с усилием выталкивать.

– Бьянка, я больше не могу молчать.

Она повернулась к нему лицом. Надо же, он хорош собой, даже слишком! Это немалое достоинство для мужика – наутро после прорвы алкоголя оставаться красавчиком, особенно если уже слегка за полтинник! Мужественное, невозмутимое лицо, темные волосы – ни намека на седину или лысину (тоже огромный плюс!), крепкий, лишенный жира торс. Так можно далеко зайти! Бьянка решила вырубить похоть на корню:

– Заткнись, Феликс, однажды ты уже пытался приставать ко мне, Тому тогда было лет семь или восемь.

– Десять, он учился во втором классе, ему установили аппарат Илизарова.

– Точно! Да ты помнишь еще лучше, чем я.

– Помню каждую нашу встречу, начиная с самой первой, когда долго и нудно рассказывал тебе о несовершенном остеогенезе. С тех самых пор все, что происходило с тобой, стало частью и моей жизни.

– Нет, ты и правда чертов ублюдок! Ты был женат!

– Жена от меня ушла, прихватив с собой все самое ценное, в том числе и детей. А потом я узнал, что оба ребенка не мои, я просто не могу иметь детей, а она умчалась прямиком в объятия к их настоящему отцу. Еще через несколько лет они пропали. В Австралии катались на яхте в шторм. Никого не нашли, даже обломков. А я до этого со злости порвал и сжег все фотографии.

– Я ничего не знала! Ты не говорил…

– А ты хотела знать? Ты даже не пыталась услышать. Что, кроме Томаша, тебя интересует в жизни? Ты смотришь новости? Кто у нас президент? Сколько молодых парней, таких же, как твой сын, гибнет в горячих точках? Сколько маленьких детей умирает от рака? Ты представляешь, как одинокие пенсионеры влачат свое жалкое существование на пять тысяч рублей пенсии?

– Какого лешего ты меня отчитываешь?

– Ты знаешь, что я люблю тебя много лет? Так много, что уже и не помню, когда впервые осознал.

– Феликс, остановись! – Бьянка только сейчас почувствовала, что он больно сжимал ее плечи. – Какое у тебя дурацкое имя! Тебе кто-нибудь говорил? Твои родители, наверно, извращенцы!

Она вырвалась и пошла к выходу.

– Я вырос в детдоме. Меня назвали в честь Дзержинского, и в детстве я очень этим гордился.

Бьянка замерла, но лишь на мгновение. Рывком открыла дверь и побежала по ступенькам.

– И я люблю тебя, – последнее, что она услышала. Надо было смотаться чуть раньше!!!