355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кэтрин Ирен Куртц » Камбер Кулдский » Текст книги (страница 16)
Камбер Кулдский
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 02:43

Текст книги "Камбер Кулдский"


Автор книги: Кэтрин Ирен Куртц



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Мы находимся вне времени и вне пространства. Сделаем то, что указали нам наши предки; соединимся вместе и будем едины.

Все опустили головы.

– Именем твоих апостолов Матфея, Марка, Луки и Иоанна, именем всех святых ангелов, всеми силами Света и Тьмы, мы умоляем: защити и сохрани нас от всех опасностей, о Всемогущий! Так это было, так это есть и так будет вовеки веков. Аминь!

– Аминь! – повторили все хором.

Синхил почувствовал, что его губы тоже произнесли: Аминь.

Затем все перекрестились и снова стояли в ледяной тишине.

Наконец Райс повернулся к принцу. Его золотые глаза были слегка затуманены, напоминая Синхилу солнце в темной воде. Джорем с поклоном протянул ему чашу, и Райс поднял ее до уровня глаз перед Синхилом.

Рука его поднималась над чашей, не касаясь ее.

– Я призываю могущественного архангела Гавриила, вестника, принесшего благую весть нашей деве Марии. Пошли свою мудрость в эту чашу, чтобы выпивший ее получил власть над Водой.

Затем чаша перешла в руки Камбера, Знатный лорд был угрюм и мрачен, как ночь. В четвертый раз рука его простерлась над чашей, могущество Дерини вступило в игру.

– Я призываю могущественного архангела Уриила, ангела смерти, который уносит все души в Нижние страны. Его силы призываю в эту чашу, чтобы тот, кто выпьет ее, мог повелевать силами Земли.

Движение руки, и над чашей появилось облако белой пыли; Камбер протянул чашу Синхилу.

Она была влажной, скользкой и холодной, над облаком играло прозрачное голубое холодное пламя. Туман висел над вином, ставшим более темным. Синхил почувствовал, как ледяной страх пронизал все его тело, он страшился слов, которые, он знал, сейчас придется произнести ему.

– Возьми чашу, Синхил, – приказал голос Джорема. – Держи ее перед собой и повтори то, что я скажу.

Дрожащий Синхил смотрел на свои руки, которые протянулись и взяли из рук Камбера холодную, скользкую, влажную чашу.

Почти непроизвольно он поднял чашу таким жестом, как будто делал это бессчетное количество раз, правда, очень давно. Он понял, что то, что он видит, что он собирается сделать, ничуть не менее угодно Богу, чем любое богослужение, которыми он занимался всю жизнь до этого.

Эта мысль успокоила его, и он стал самим собой впервые за этот странный вечер. Чистым ясным голосом он повторил за Джоремом знакомые слова:

– Защищай нас, Господи, от всякого зла и ныне, и присно, и вовеки веков. Аминь.

– Аминь, – повторили четыре Дерини.

Затем его руки поднесли чашу к губам, и он понял, что должен выпить ее.

Чаша была насыщена могуществом, он чувствовал, как оно покалывает ему ладони, как могучие волны прокатываются по всему телу.

Вино оказалось холодным и горьким. Он почувствовал, как ледяная жидкость достигла желудка, как огонь пробежал по его венам, как яркий свет вспыхнул перед глазами.

Сильный порывистый ветер пронесся у него в сознании, гоня перед собой стену ледяной воды, вспышки молний озаряли светом бездонные пропасти его разума. И боль, жуткая боль, такая сильная, что он не мог сдержать крик.

Он почувствовал, как чаша выскользнула из его рук, услышал, как она покатилась по ковру. Но он ослеп, оглох и рухнул в пучину.

Его разум корчился в беззвучном крике ужаса.

Все поглотил мрак.

ГЛАВА XX
Послушай нас, господин наш; ты князь Божий посреди нас; в лучшем из наших погребальных мест похорони умершую твою; никто из нас не откажет тебе в погребальном месте, для погребения умершей твоей.[24]24
  Бытие 23:6


[Закрыть]

После всего, что случилось, он еще один день и одну ночь пролежал, точно мертвый. Райс пристально следил за его состоянием, а остальные, не в силах скрыть тревоги, толпились поблизости. Когда на второе утро он наконец распахнул глаза, все они уже были здесь, с беспокойством глядя на него, и на устах их теснились десятки вопросов, которые они не смели задать вслух.

Но он не помнил ничего или только сказал, что не помнит, и он не ощущал в себе никаких новых сил или способностей. А откуда им взяться?

Теперь они не могли проникнуть в его сознание, они снова потеряли возможность контролировать его.

Если Синхил и получил могущество, то он ничего не сказал им об этом, а может, и никогда не скажет. Может, он очень разгневан, что они так поступили с ним, а может, их попытка закончилась неудачей и ничего не произошло, кроме того, что их будущий король впал в бессознательное состояние?

Пока он не решит заговорить об этом, нет возможности узнать правду.

Им оставалось только ждать рождения наследника короля и надеяться.

Лето прошло. В самом государстве все репрессии Имре против михайлинцев прекратились после того, как его солдаты разграбили и сожгли все деревни, примыкавшие к одному из монастырей Ордена. Если бы Имре не остановился, ему пришлось бы бороться с восстанием народа.

Но если гнев михайлинцев угас к концу лета, то активность виллимитов не прекращалась.

Распространяя слухи о живом наследнике Халдейнов, небольшие банды виллимитов делали по ночам свою мрачную работу: они казнили тех Дерини, чьи преступления остались без наказания. Наконец дело зашли слишком далеко, принц Термод Рорау был убит виллимитами, и Имре уже не мог больше игнорировать это движение.

Это сумасшествие распространилось даже за пределы Гвиннеда, до самого Келдора, где могущественные лорды-Дерини сохраняли в своих руках огромную власть. Разгневанный Имре решил настигнуть убийц и покончить с ними раз и навсегда.

Королевские войска под предводительством славного графа Сантейра действовали против крестьян более успешно, чем против михайлинцев. Ведь за семь месяцев интенсивных поисков членов мятежного Ордена было схвачено, и то случайно, менее дюжины, а к наступлению осени в руки короля попало восемьдесят виллимитов, среди которых были вожди движения.

Всех пленников пытали и казнили самым жестоким образом для устрашения остальных. Имре, довольный, что число его видимых врагов уменьшилось, стал беспокоиться все меньше и меньше относительно тех врагов, которых он не видел и в существовании которых даже начал сомневаться.

Ни от одного из захваченных михайлинцев и виллимитов он не услышал твердого заявления о том, что реальный претендент на трон существует.

Так как о михайлинцах ничего не было слышно, Имре успокоился еще больше. А с приближением праздника Зимы он начал понимать, что веселиться и радоваться гораздо легче и приятнее, чем думать о катастрофе, которая, может, и не разразится никогда, ведь уже прошел почти год с тех пор, как исчезли Мак-Рори.

А в тайном убежище будущий спаситель народа все еще пребывал в одиночестве.

Хотя он полностью отошел от шока, испытанного в мае, по крайней мере физически, ожидаемое могущество ни в чем не проявлялось.

Синхил продолжал читать, изучать богословие, сожалеть о выпавшем на его долю повороте судьбы, а через несколько недель, проведенных в тягостном одиночестве, он возобновил встречи с Ивейн, но уже не было той интимности, которая так радовала его раньше.

Михайлинцы продолжали готовиться, жизнь в убежищах текла обычным порядком. Но Камбер думал о будущем, о том, что произойдет, когда родится наследник и они должны будут проводить в жизнь план переворота. Готовых ответов не было ни на один вопрос.

. * * *

Сын Синхила родился в день святого Луки, как и предполагалось. С первыми криками ребенка начало меняться состояние духа его отца.

Синхил все еще не проявлял никаких признаков приобретенной силы и категорически отказывался обсуждать этот вопрос. Камбер подозревал, что он не хочет использовать свою магию.

При передаче могущества все было сделано очень тщательно, в полном соответствии с ритуалом, так что ошибки быть не могло. Да и реакция Синхила показывала, что все получилось так, как надо. Но принц после рождения ребенка начал улыбаться, а однажды во время ужина даже пошутил.

Рождение сына оказало заметное влияние на Синхила. Хотя он старался не показывать этого, но всем было ясно, что принц очень горд появлением наследника.

Он пригласил всех обитателей убежища на крестины и даже обсуждал с Джоремом детали церемонии.

Камбер воспринял все это с большой радостью и назначил дату. Крещение должно было состояться в ноябре, в день святого Иллтида.

Не многие видели мать и младенца после рождения, так как роды были очень трудные, несмотря на помощь Райса.

Меган вошла в церковь, опираясь на руку Целителя. Вид ее был радостным и сияющим, но она еще не оправилась после родов, и походка была очень неуверенной.

Ивейн поднесла младенца к купели для крещения.

Райс встал слева от нее. Синхил ничего не видел вокруг, не замечал людей, которые кланялись ему. Он смотрел только на жалкий плачущий комочек шелка в руках Ивейн. Он не отрывал взгляда от ребенка все то время, пока архиепископ Энском готовился к началу крещения.

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

Райс и Ивейн, крестные родители младенца, встали подле купели напротив Энскома, Джорема и михайлинца-священника, который прибыл вместе с архиепископом из Валорета.

Сильный голос архиепископа достигал самых отдаленных уголков церкви.

Когда архиепископ благословил соль, поданную священником, Синхил вытянул шею, чтобы лучше видеть. Он взял руку Меган и подтолкнул ее поближе к Райсу, где было самое лучшее место для наблюдения.

Энском продолжал говорить;

– Прими соль мудрости…

Ребенок пустил пузыри и захныкал, когда на язык ему положили целую щепотку святой соли. Но Ивейн его покачала, и он постепенно успокоился. Энском переждал протесты недовольного ребенка и возобновил церемонию.

Он возложил на тело мальчика конец святого шелкового шарфа.

– Войди в замок Господа… – Энском помазал елеем грудь и спинку мальчика между лопатками и взглянул на Райса, Он задал традиционные вопросы, полагающиеся по правилам древнего церковного ритуала.

Райс отвечал на них за своего крестного сына. Слегка улыбнувшись, Энском поднял серебряный сосуд для крещения и с удовольствием передал его Синхилу.

– Не хотите ли сами окрестить сына, Ваше Величество?

У Синхила отвисла челюсть и сделались квадратными глаза.

– Я, Ваша Милость?

– В случае необходимости это может сделать даже не священник. – Энском широко улыбнулся. – А ваша квалификация достаточно высока.

Синхил смотрел на архиепископа и не верил своим ушам, затем на лице его отразилась радость, какой он не ощущал уже много месяцев.

– Неужели это правда? – прошептал он. – Вы разрешите мне?

Энском кивнул и вложил чашу в руки Синхила. Синхил, прижав чашу к груди, поклонился в знак благодарности. Инфант уже успокоился на руках Ивейн, и когда Синхил подозвал ее, ребенок зашевелился и зевнул. Вид у него был очень сонный. Ивейн подняла ребенка над купелью, а Райс поддерживал его за плечи.

– Эйдан Алрой Камбер, – прошептал Синхил и побрызгал на ребенка святой водой.

Камбер с удивлением смотрел на Синхила – он никак не ожидал, что наследник короля получит его имя.

– Ego te baptizo in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

Но когда Синхил поставил чашу на место и потянулся к полотенцу, которое держал Джорем, Райс вдруг замер, а затем потрогал голову ребенка. Младенец пискнул, кашлянул, дернулся всем телом и застыл. Райс в ужасе смотрел на Синхила. Тот не сводил глаз с ребенка и спросил:

– О, Боже, что с ним? Почему он не шевелится? О, он не дышит!

Райс стоял, как оглушенный, держа в руках неподвижное тельце.

Ивейн подняла испуганные глаза на Райса.

– Он умер, Синхил, – тихо сказала она.

В церкви наступила мертвая тишина, ее вдруг прорезал сдавленный крик – это принцесса Меган упала в обморок. Гвейр Арлисский подхватил ее. Синхил медленно повернулся к Меган, схватился за грудь и пошатнулся.

Он еле удержался от падения, схватившись за край купели, и стоял, шатаясь, как пьяный.

Глаза его были закрыты, он мотал головой, как бы стараясь избавиться от ужасного видения.

Судорожно сжав край купели, он склонился над ней. Пронзительный, почти звериный вопль сорвался с его губ.

Невидящими глазами он смотрел на воду, затем выпрямился, блуждающие глаза его осмотрели церковь, не останавливаясь на лицах людей. Жуткое выражение застыло на его лице.

– Они убили его, моего сына! – воскликнул он. – Они убили моего сына и теперь ищут моей смерти!

– Кто ищет твоей смерти, Синхил? Назовите ваших врагов. Скажите, что вы ощущаете? – спрашивал его Камбер.

Его глаза обшарили комнату, стараясь отыскать ключ к тайне, но взгляд его все время возвращался к Синхилу, так как Камбер предполагал, что принц что-то чувствует. Сам Камбер не ощущал опасности, угрозы нападения. Но если нападение действительно произошло, то враг, вероятно, был очень искусен и хорошо замаскировал свой удар.

– Нет, не они! Он! – проговорил Синхил.

Он задыхался.

– Он один из тех, кому мы доверяем!

Райс протянул руку, дабы поддержать его.

Он крикнул:

– Не касайся меня!

Резко повернувшись, он вырвал труп ребенка из рук потрясенной Ивейн и, обняв его, прижался спиной к алтарю.

– Мы найдем его, Эйдан, – безумным голосом сказал он. – Я отомщу за тебя!

– Синхил!

Голос Камбера прорезался сквозь шум в церкви. Казалось, он крикнул изо всех сил, хотя на самом деле лишь чуть повысил голос.

– Синхил, теперь ты ничем ему не поможешь, отдай ребенка Райсу. Может, мы…

– Нет. Он мертв.

Голос Синхила прозвучал без всякого выражения.

– Я это знаю, Камбер.

Он опять обвел взглядом всех присутствующих.

– Один из вас предал меня.

– Он сошел с ума? – шепотом спросил Джорем Райса.

– Нет, – Райс покачал головой. – Ребенок отравлен. Я думаю, солью. Я…

Принц, пристально осмотрев каждого присутствующего, вдруг повернулся и решительно направился к центру, где увидел священника-михайлинца, помогавшего Энскому при крещении. Он стоял совершенно спокойно и невозмутимо, но Синхил подошел к нему и прошептал:

– Ты!

Все взгляды устремились на священника, а стоявшие рядом расступились. И тут в человеке произошла странная и неожиданная перемена. Его глаза, ожили, тело выпрямилось, руки вскинулись вверх, а пальцы зашевелились, чтобы сложить определенную фигуру – заклинание для защиты и нападения.

Рука Синхила инстинктивно дернулась, чтобы сотворить контрзаклинание. Слабое розовое пламя окутало прозрачной вуалью его лицо. Синхил изумленно смотрел на этого человека, в то время как остальные прижались к стенам.

– Ты – священник, как ты мог поднять руку на своего брата? – прошептал Синхил.

Он не осознавал того, что только что непроизвольно сделал.

Михайлинец ничего не ответил, он только стоял и смотрел на наследника Халдейнов. Глаза его горели, как угли.

Энергия сгущалась в центре, где они стояли. Но если противник Синхила был тренированным Дерини, то о Синхиле никто ничего не мог сказать. Ни тот, ни другой соперник не создавали защитного кольца вокруг поля битвы. Камбер, беспокоясь, приказал своим родственникам прикрыть их.

Он сделал это как раз вовремя, так как следующие слова Синхила потрясли всю церковь.

Древние грозные фразы отражались громовым эхом от мозаичных стен и сводчатого потолка.

При этих словах вокруг него вспыхнуло алое пламя, пляшущее живое пламя, не видимое глазом, но существующее. Оно было смертельно для любого, кто приблизился бы к Синхилу, не обеспечив себе надежной защиты.

Синхил стоял, прямой и грозный, прижимая к груди мертвого ребенка.

Священник медленно двинулся к нему, окружив себя золотым сиянием. И теперь уже только несколько метров пространства, в котором сталкивались, со страшным грохотом разряжаясь, сгустки чудовищной энергии, разделяли их.

Воздух был насыщен энергией. Молнии рассекали пространство, направляясь от одного к другому, и разбивались с треском о защиту соперников; воздух был густой, тяжелый, остро пахнущий озоном. Пламя свечей металось, как бешеное, в мощных потоках энергии.

Пучки энергии сталкивались, разрывались, вспыхивая ярким светом над головами противников.

Особо мощный сгусток энергии вдруг погасил все свечи, и в наступившей полутьме грозно завыл ветер.

Завывание ветра стало постепенно переходить в пронзительный свист, и вскоре в этом свисте уже можно было различить два голоса, грозных, внушавших ужас. Эти голоса раздавались в бездонных пучинах, открытых теми могучими силами, которые участвовали в борьбе двух смертей.

Давление все возрастало, и все присутствующие старались защитить глаза, уши, сознание от того ужасного, что было невозможно воспринять разумом и что непрерывно обрушивалось сокрушающей лавиной на чувства людей.

Наконец михайлинец пошатнулся, испустил отчаянный крик, глаза его очистились от тлеющего пламени и приобрели обычный человеческий вид. Он воздел руки в мольбе о пощаде и рухнул.

Мгновенно все стихло и погрузилось во мрак. Тишина. Черный мрак. И только постепенно затухавшее сияние, которое скорее ощущалось, чем воспринималось глазами.

Оно окружало победителя. Это сияние было свидетельством того, что Синхил обрел свое могущество. Руки Синхила все еще крепко прижимали ребенка к груди.

Первым пришел в себя Камбер. Он отошел от стены и зажег свечи. Затем двинулся Энском. Он медленно подошел к священнику-михайлинцу, склонился над ним, приподнял его голову и положил на колени. К нему приблизился Райс и дотронулся до лба священника – тот был мертв. Энском и Райс проникли в разум мертвеца, чтобы успеть считать то немногое, что еще осталось там.

Затем Энском поднял голову и с удивлением повернулся к Райсу. Он не встал на ноги, но склонил голову, ощущая глубокий стыд.

– Простите меня, мой принц. Боюсь, я частично виноват в случившемся. Я не должен был брать его сюда. Он сказал, что солдаты Имре напали на его след и вот-вот настигнут его, поэтому я решил укрыть его и взял с собой. Но он не сказал мне, что уже был в плену. Они ввели в него нужные команды. Он не может нести ответственность за свои действия. Пожалуйста, простите его.

– Это сделал король? – спросил Синхил тихим, жестким голосом.

– Да, мой принц, – прошептал Энском.

– И он может так изменить разум человека, что тот будет действовать по его приказу?

Энском кивнул, не решаясь заговорить.

Синхил перевел свой ужасный взгляд на Камбера, затем обвел им остальных, но, казалось, он смотрел куда-то сквозь них. Он пошел туда, где стояли на коленях у трупа Энском и Райс. Синхил мягко коснулся рукой плеча мертвеца.

– Я прощаю тебя, ведь ты не хотел причинить вреда ни мне, ни моему сыну, а действовал по приказу.

Голос его чуть не оборвался, но Синхил справился с собой.

– Я прощаю тебя.

Он поднялся на ноги. Лицо его было ужасно.

– Но для того, кто задумал и совершил это, не может быть прощения ни в этом мире, ни в другом. Горе тебе, Имре. И всему твоему кровожадному трусливому роду. Горе тебе, убивающему беспомощных детей и ввергающему добрых людей в пучину зла. Я буду мстить за него и за тех, кого ты заставил страдать. Я, Синхил Донал Ифор Халдейн, своей верой и короной Гвиннеда, которую носили мои предки и которую буду носить я, телом моего убиенного сына клянусь, что уничтожу тебя.

Принц Гвиннеда выпрямился, и все в благоговейном смирении преклонили перед ним колени и склонили головы.

Камбер, как и все, тоже опустился на колени, стараясь загнать все страхи и сомнения в отдаленные закоулки своего сознания.

ГЛАВА XXI
Ибо тот из темницы выйдет на царство, хотя родился в царстве своем бедным.[25]25
  Екклезиаст 4:14


[Закрыть]

Они похоронили несчастное дитя под полом церкви, в которой он умер. Это произошло в день Четырех Младенцев, которые тоже пали жертвой правителя-тирана сотни лет назад. Синхил, мучимый горем, никому не позволял коснуться ребенка. Он один оплакивал его в холодной церкви ночь, день и еще ночь. Он все это время не ел, не спал. Только на утро третьего дня он позволил войти людям, положить ребенка в маленький гробик и опустить в могилу. После похорон он не говорил ни с кем о смерти сына.

Убитый священник был похоронен тут же на следующий день. Только михайлинцы и Камбер пришли оплакивать его. Элистер Келлен служил погребальную мессу. Потом, много позже, в стену будет вделана каменная доска с надписью, но надпись будет очень короткая, как это принято у михайлинцев: «Здесь лежит Хамфри Галларо, священник Ордена святого Михаила».

Только эти слова и даты. Больше они ничего не могли для него сделать.

Синхил очень изменился после этих событий. Если раньше он был растерян, встревожен, то теперь стал холоден, безжалостен, бездушен во всех своих действиях, даже по отношению к своим союзникам.

Не было больше тихого, запуганного принца-монаха, который боролся со своей совестью, не позволявшей ему полностью отдаться своей новой роли. Теперь он интересовался планами выступления, уже разработанными до мельчайших подробностей. Но интерес его был мрачно окрашен жаждой кровавой мести. Он хотел знать, каковы их силы, откуда будет нападать каждый отряд, кто будет командовать и как подготовлено все для выступления. Но более всего он хотел знать, когда.

Любая задержка выводила его из себя.

Всю информацию он черпал из ответов на свои вопросы. Камбер продолжал размышлять относительно его мотивов. Принцу сообщили, что рыцари-михайлинцы уже в сборе. Пятьдесят человек вблизи убежища и еще сто пятьдесят в самой Дхассе. Люди Камбера тоже готовились. Ими руководил сам Камбер во время своих редких отлучек из убежища во внешний мир. Пятьсот человек готовы поддержать михайлинцев и осадить город Валорет, если попытка переворота провалится.

Они планировали начать выступление первого декабря в зимний Праздник, когда все знатные люди королевства соберутся в Валорете, в замке Имре.

Судя по прошлым праздникам, это будет ночь разнузданного пьянства и дебошей – самое удобное время для того, чтобы проникнуть во дворец, перебить охрану и покончить с династией Фестилов.

К этому времени они узнали побольше о человеке, убившем маленького принца. Он не был предателем. Имре просто повезло с ним.

Когда Хамфри схватили, он даже не подозревал о существовании наследника Халдейнов и не имел понятия о местонахождении убежища.

Имре узнал это сразу, как только проник в его разум. И так как Хамфри, мало посвященный во все детали заговора, не был связан клятвой верности, Имре легко удалось посеять в его разуме семена предательства. Когда его выпустили, из памяти священника было стерто все, что касалось его пребывания в плену. Естественно, он сразу направился к Энскому за помощью, и Энском, не раздумывая, укрыл его. А когда архиепископ отправился на крещение наследника Халдейнов, он взял с собой Хамфри. Ведь он, в конце концов, михайлинец.

Вся эта информация была передана Синхилу вместе с другими данными, и это немного смягчило сердце принца. Он стал несколько по-другому относиться к человеку, чье тело убило его сына.

Но хотя Синхил усиленно интересовался военной тактикой и планированием, он по-прежнему оставался в одиночестве, испытывая затаенное чувство обиды к Дерини, хотя он и знал обстоятельства невольного предательства Хамфри.

Камбера все это начинало тревожить, и страхи его подкреплялись действиями Синхила. Камбер часто обсуждал все это с членами своей семьи, но изменить они ничего не могли, и им оставалось только ждать и надеяться, что такое настроение Синхила не послужит помехой в их борьбе.

Принцесса Меган тоже очень страдала все эти недели. И хотя она уже была снова беременна – Синхил решил, что он должен обзавестись наследником как можно быстрее, – она была всего лишь тенью той девушки, веселой и здоровой, которая год назад была невестой принца.

Немного внимания со стороны мужа могло бы уменьшить ее муки, но Синхил был очень занят и не замечал ничего.

Он был очень нежен и почтителен с ней на людях – она ведь собиралась подарить ему наследника – и никто не смог бы сказать, что он пренебрегает ею, но в его отношении к жене было что-то наигранное, искусственное, как будто роль принца и будущего спасителя Гвиннеда лишила его способности любить и быть любимым. Казалось, он уже принял роль принца, но он становился все более странным и загадочным, как бы ни от мира сего, но не в религиозном смысле, хотя религия по-прежнему занимала большое место в его сознании, а скорее в том, что у него образовался некий странный разрыв между тем, что случилось, и тем, что случится в будущем, если, конечно, они останутся живы.

Камбер с грустью смотрел на все это.

Он любил Меган, как отец, и видел, как она страдает в одиночестве в тот момент, когда более всего нуждается в любви и поддержке мужа. Камбер знал, что значит потерять ребенка. Он уже отдал жизнь сына и понимал, что не пожалеет жизни остальных своих детей и своей собственной, если это понадобится для победы их дела.

Но потерять сына в битве с врагом – одно дело, а если ребенок умирает от недостатка любви – совсем другое. Он вместе с Ивейн и Райсом старался успокоить Меган, но, конечно, их забота была плохой заменой тому, в чем она нуждалась. Камберу оставалось только надеяться, что Синхил поймет, что делает с женой.

Вечером первого декабря была закончена вся подготовка и сделаны первые шаги, так что пути назад не было. Перед этим пятьдесят рыцарей, которые должны были напасть на дворец Имре, отслужили мессу и освятили свои мечи для священной битвы, из которой многие из них не вернутся. Другие сто пятьдесят рыцарей под командованием Джеймса Драммонда и лорда Джебедии Алкарского были уже готовы переправиться из Дхассы с помощью Портала во дворец архиепископа в Валорете. Они должны были напасть на город, перебить гарнизон и не допустить сторонников Имре в город.

Наконец служба кончилась, и в церкви остались только Синхил, Камбер с детьми, а также невоенные члены Ордена, которые должны были остаться здесь. На всех были кольчуги, шлемы, сверкающие мечи. Накидки разных цветов, сверкающие мечи и короны разной величины обозначали их ранги, и только платье Синхила отличалась от одежд всех остальных.

Синхил вовсе не хотел иметь оружия. Он хотел только надеть длинную белую мантию, олицетворяющую чистоту его намерений. Он не был воином, и считал, что не годится королю-священнику идти в бой с простой сталью. Ведь в конце концов не сталь же победит Имре.

Но женщины настояли, чтобы король был одет, как король. Меган, Ивейн и Элинор работали много дней, не показывая никому, что они делают, а когда в полдень Синхил вышел из своей комнаты, чтобы направиться в церковь, его уже ждал новый костюм, новый наряд короля.

Он так никогда и не узнал, где они смогли раздобыть великолепную, отливающую золотом кольчугу и жезл. Здесь же лежало белое шелковое платье, камзол, брюки и сапоги из мягчайшей кожи. Алые перчатки с вышитым гербом Халдейнов были подарком Элинор. А великолепнее всего была алая накидка с вышитым на груди и спине львом Гвиннеда. Синхил смотрел на это, изумленно раскрыв рот.

Он быстро оделся и начал вертеться перед зеркалом, наслаждаясь мужественным видом блестящего воина, смотревшего на него из-за стекла. Затем он позвал женщин, чтобы отблагодарить их. После теплого выражения своих чувств, что было для него весьма необычно, он попросил их помочь ему вооружиться, нужно, чтобы человека, который не рожден носить оружие, готовили к бою женщины.

И они помогли Синхилу, хотя их пальцы болели от бесчисленных пряжек, ремней, шнуров.

В глазах их стояли слезы. Ивейн надела на него меч с крестообразной рукоятью на белом ремне – символ чистоты, как пояснила она, поцеловав его в щеку. Затем она отступила назад, уступая место Меган.

Принцесса, оставившая свой подарок напоследок, робко смотрела на мужа, который все больше походил на короля.

Едва слышным голосом и едва дыша от волнения, она достала корону – не простую серебряную корону, возложенную на его голову в ночь их венчания, а золотой обруч, украшенный четырьмя серебряными крестами.

Едва Меган взглянула в его глаза, руки ее задрожали. Синхил, тоже взволнованный, взял ее пальцы в свои, так, что корона оказалась между ними. Меган проглотила слюну и попятилась, стараясь освободиться, но Синхил покачал головой и привлек ее к себе.

– Пожалуйста, прости меня. Я плохо относился к тебе в то время, когда мне следовало благодарить тебя за сына, за твою поддержку, которая была мне так необходима.

Он посмотрел на ее живот, затем снова с улыбкой взглянул в ее глаза.

– И за наших сыновей, которые будут. На этот раз их будет двое, я знаю. Оба мальчики.

У нее от удивления раскрылись глаза. Хотя Райс уже сказал ей, что у нее будет ребенок, мальчик, но по ее внешнему виду ничего нельзя было определить. И откуда он мог узнать, что их будет двое?

– Вы знаете, милорд?

– Я знаю.

Он рассмеялся.

Меган опустила глаза и очень мило засмущалась. Синхил подумал, что он никогда не видел ее такой привлекательной. Он почувствовал, что Ивейн и Элинор смущенно потупили глаза, что им не по себе оттого, что они присутствуют при столь откровенной сцене нежности. Но он не обратил на это внимания. Он внезапно понял, что может сегодня погибнуть, несмотря на всю их военную мощь и тщательную подготовку, и тогда он больше никогда не увидит это прелестное дитя – свою жену.

Странно, но слово «жена» пришло легко и просто, и оно уже не несло в себе никаких душевных мук и терзаний. Внезапно ему стало жаль того времени, которое он так бездарно провел вдали от этой женщины, вынашивая планы мщения, и он понял, что должен сделать, чтобы заслужить прощение.

Он легонько взял корону из ее рук.

– Я надену этот символ твоей любви, только при одном условии, – сказал Синхил, с упоением глядя в эти невообразимо прекрасные глаза. – Ты должна первая надеть ее.

Он осторожно опустил корону на ее волосы.

– Пусть она будет символом того, что ты – моя королева и мать моих будущих детей. А в случае, если я не вернусь с боя, ты будешь полноправной королевой Гвиннеда.

В ее глазах заблестели слезы счастья.

Синхил осторожно снял с нее корону и водрузил на свою голову. Он поцеловал жену в губы и повел ее и других женщин в церковь для мессы.

* * *

Уже было далеко за полночь, когда знатные лорды Гвиннеда уложили пьяного Имре в постель. И только через полчаса после этого архиепископ Энском сумел ускользнуть от загулявших дворян и направиться в дворцовую церковь.

Этот вечер для Энскома был тягостным и нескончаемым, поскольку он знал, какие события ждут его впереди. Ему было гораздо труднее, чем обычно, находиться среди пьяных и хвастливых дворян. Не однажды в течение вечера он едва сдерживался, чтобы не взорваться. Лорд управитель дворца, заметив его угрюмое настроение, сказал, что нехорошо так выделяться среди веселящихся людей. Энском заверил его, что всему виной приступ тошноты, который, вероятно, скоро пройдет. Управляющий принес ему чашку козьего молока, ведь весь двор знал о плохом желудке архиепископа.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю