Текст книги "Сытин-1. Измена"

Автор книги: Кэролайн Черри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Нет, подумал вдруг юноша, на мгновение увидев белый потолок и яркий свет: так высоко он поднялся из глубин подсознания. И вспомнил, как Грант касался его плеча.

«Ты действительно постарался, чтобы отец ничего не узнал. Конечно. Как по-твоему, что он сделал бы, если бы узнал?

Обратился бы в Комитет.

Ах…

Но он не узнал.

Теперь можешь выспаться. Проснешься полным сил. Можешь отпустить – не упадешь!»

Но что-то еще было не так. Джастин попытался понять, в чем дело, но догадка всякий раз ускользала…

– Думаю, вряд ли стоит сомневаться, – сказал Жиро, глядя на сидевшего у его стола Джордана. В свои сорок шесть лет Уоррик умудрился сохранить атлетическую фигуру и потому шутить с ним было опасно. Впрочем, взяли его аккуратно – без единого синяка. Его даже не связали, а опутали веревками, да и проведение допроса с применением психотропных средств исключалось: как-никак, Джордан был Особым, то есть считался национальным достоянием. Даже Комитет по Внутренним Делам не мог позволить себе тронуть Уоррика-старшего.

Особому инкриминировали убийство другого Особого – беспрецедентный случай. Ибо Джордан Уоррик мог перебить хоть дюжину младенцев на центральной площади Новгорода, среди бела дня и при всем честном народе, а власти не имели бы права не то что притянуть его к ответу, как поступали в таких случаях с преступниками, но даже устроить ему допрос.

Сейчас Джордан сидел на стуле, к которому привязала его охрана, и смотрел на Ная.

– Вы прекрасно знаете, – прохрипел он, – что я не делал ничего подобного.

– И что? Может, потребуешь провести допрос, дабы доказать свои утверждения? Мы не можем позволить себе подобную роскошь. И ты это знаешь. Если ты совершил убийство, пусть оно останется на твоей совести.

– Не делал я ничего! Черт возьми, вы еще даже не провели вскрытие!

– Отчего бы она ни умерла, холода было бы вполне достаточно Джордан, а ведь труба не просто обломилась – ты знаешь это и знаешь, как все произошло. А потому давай не будем тратить силы на чепуху. Что ты сделал? Как представляется мне – подрубил трубу и заполнил емкость до отказа, после чего завернул главный клапан и включил на полную мощность насос обратной тяги. Линию, если бы ее повредили хоть немного, должно было разнести в куски.

– Выходит, вы в курсе, как это надежнее всего устроить. В трубах вы разбираетесь куда лучше, чем я. Джерри, но ведь моя работа – компьютеры. Меня никогда не интересовало, где проходят трубы в лаборатории первого блока. Я не разбираюсь в криогенных системах и всегда был к ним безразличен. Кстати, у твоей версии есть еще один существенный изъян: у меня не было допуска в эту лабораторию.

– Зато доступ был у Джастина. И его ази.

– Какая проницательность! Но не забудь, что Грант в госпитале.

– Мы допросили твоего сына. И начинаем допрашивать ази – твоего и его.

Лицо Уоррика-старшего точно окаменело.

– Все равно вы ничего не найдете – нечего искать, – выдавил он. – Жиро, лучше бы ты заранее все спланировал – так недолго и в галошу сесть.

– Я ничего не собираюсь искать. Мотив преступления мне ясен.

– И каков же он?

В ответ Жиро нажал кнопку кабинетного планшета для записей, куда загрузили нужную запись.

«Джерри, он валит все на тебя. Как и Деннис. Речь не о проблеме с записями, будь она неладна, Джерри, речь о напуганном ребенке.

– Еще недельку.

– К черту! Для начала можешь дать мне право доступа туда. И пусть Петрос отвечает на мои звонки.

– Твой сын как раз там. Допуск по полной форме у него есть. Он позаботится о Гранте. – Пауза. – Слушай, Джорди, они просят еще недельку – максимум две.

– У Джастина есть допуск».

Конец записи.

– При чем здесь чертова пленка?

– Именно после этого разговора ты отправился к Арии. Разве не так? Прямым ходом.

– Верно. Как всегда.

– Да. Так вот, ты обронил, что у Джастина есть право доступа. Что тебя удивило. Во-первых, Джастин не сказал тебе ничего из того, о чем обязательно должен был поведать. Во-вторых, Ари так и не обмолвилась о своих преимуществах. В-третьих, ты знаешь привычки Арии. В тот момент ты попросту понял, откуда ветер дует, и в конце концов докопался до сделки, на которую твой сын пошел ради Гранта.

– Чистой воды выдумки!

– Твой сынок пытался шантажировать Ари. На самом деле задумано было неплохо. Ты думал, что он зажмет Ариану в тисках. И потому предоставил ему полный простор для действий. Но когда Ари вернула Гранта, все козыри оказались у нее. Разве нет? Действительно, все до единого. Твой сын попросил Ари о помощи – заметь, ее, а не тебя. И сумел добиться от нее того, чего ты не смог добиться всеми своими угрозами. Интересно знать, как ему это удалось?

– Кто бы мог подумать, что у тебя такое богатое воображение!

– Вы с Ари враждовали. То ли она сказала тебе, то ли ты сам узнал – чем твой отпрыск платил за наставничество. И ты убил ее. Расплющил клапан и включил насос. Времени на это нужна самая малость. Весь первый блок знал о проклятой двери. Изначально все задумывалось как несчастный случай, но потом тебе пришлось проявить изобретательность.

Поначалу Джордан молчал, а затем хрипло бросил:

– Ну уж нет! Я ушел. То есть мы сначала поговорили, а затем я ушел. Можешь проверить планшет для записей.

– Она его не включала. Сам ведь знаешь: она работала с проклятым Переводом. Который не фиксирует звуковую информацию. И никаких записей не оставила. Просто не успела. Ты оглушил Ари, повредил трубу, захлопнул дверь и повысил давление. Когда сработал сигнал тревоги, ты был уже наверху.

– Не делал я этого! Конечно, я не собираюсь горевать по Эмори. Но я этого не делал. А Джастин был в госпитале – ты сам записал, как проникновенно сообщаешь об этом. Только попробуй откорректировать запись – я обвиню тебя в фальсификации!

– Ну вот, начинается! Нет, Джорди, если ты вздумаешь обратиться в суд, я представлю туда кое-какие другие пленки. Одну из них я прокручу тебе.

– Можешь не стараться.

– А, так ты догадываешься, о чем речь! Но все же, Джорди, я хочу, чтобы ты их посмотрел. Если хочешь, прокрутим все. А потом поделишься впечатлениями.

– Можешь не стараться.

– Ари как-то обмолвилась – между вами что-то такое было… Несколько лет назад.

Джордан сделал глубокий вдох. Маска была сброшена.

– Вот что я тебе скажу, – процедил Уоррик-старший. – Слушай внимательно, слизняк! Слушай и не думай, что держишь всех в кулаке. Если Ари мертва и мне придется исчезнуть, то сразу два отдела в Ресионе перестанут функционировать. Некоторые из своих обязательств Ресион уже не сможет выполнять. Ресиону вообще будет сложно выполнять свои договоры, а политикам-друзьям придется подумать о спасении собственных интересов. Спешном спасении. Не забывай: в случае гибели Особого проводится дознание. И то, что узнают в этот раз, кое-кому покажется весьма любопытным – и не только ресионцам. А когда новости попадут в информационные выпуски, можно представить, как засуетятся начальники департаментов и президенты корпораций. Ты прав – допрашивать меня ты действительно не можешь. И свидетельствовать я могу только под честное слово. А ты знаешь, о чем я им поведаю. И стану утверждать, что ты пытался воздействовать на меня обучающей лентой. Как они докажут обратное – разве что проведут психодопрос? Но закон запрещает мне даже добровольно соглашаться на подобное мероприятие. Ты и так усадил меня перед микрофоном. Что ж – продолжай в том же духе. Я от тебя ничего иного не ожидал. Ари и ее подружка Лао могли заставить меня держать язык за зубами. Но, как видишь, иногда некоторые истории просто невозможно скрыть. Убийство начальницы ресионского комплекса относится к разряду таких историй. Мне становится очень не по себе, когда я начинаю думать над случившимся.

– Верно, в этом ты чертовски прав.

– В данный момент ты размышляешь, как сподручнее убить меня. Давай, действуй! Наверное, ты считаешь, что будет относительно несложно объяснить смерть одного из Особых.

– Все новости рано или поздно ожидает одна и та же судьба. Ну, пошумят, поскандалят. А потом все утихнет.

– Только в Совет тебе все равно не пролезть. Клянусь – не пролезть! У нас пока еще могут убить прямо на улице, но вот скрыть убийство уже не получается. Нет политической силы, которая была бы способна на такое. Случись что – и деваться некуда. Презрение отовсюду. Если ты хочешь, чтобы Ресион утратил все свои позиции, то…

– Старая песня! Убийство и последующее самоубийство. Тебе не избежать дурной славы, которая обеспечена тебе после суда. Ты полагал, будто в твоих силах замять скандал. Но не знал, что сохранились пленки с записями. Откуда тебе было знать, что Ари имела обыкновение записывать на пленку маленькие вечеринки, которые так любила устраивать? Публика будет шокирована. Но ненадолго. Людям всегда нравились скандалы, неизменно окружающие богатых и знаменитых. Кто знает: возможно, твой сын преуспеет в жизни. Или, напротив, завершит ее трагически. Мало ли что случается – люди иногда принимают чрезмерные дозы лекарств, злоупотребляют тяжелыми обучающими лентами. Но одно тебе известно наверняка – в Ресионе он ничего не добьется. Как и везде, куда распространяется наше влияние. Про второго парня – про ази – я вообще молчу. Возможно, его допрос был ошибкой: сейчас он уязвим как никогда. Но что поделаешь: факты – вещь упрямая.

Джордан долго сидел, точно окаменев.

– А еще я ничего не сказал, – заметил Жиро, – о Пауле.

Уоррик прикрыл глаза.

– Стало быть, признаешь свое поражение? – полюбопытствовал Най.

– Уверен, – отозвался Джордан, не сводя с собеседника глаз, – что ты хочешь что-то мне предложить. Оттого-то и юлил. Выходит, их безопасность в обмен на мое молчание?

Жиро невесело улыбнулся:

– Ты понимаешь, что мы можем убрать их. Джорди, ты вынужден защищать слишком многих, но защитить по-настоящему тебе не удастся никого – разве что неукоснительным исполнением приказов. Ты же не хочешь, чтобы обучающая лента портила жизнь твоему сыну. Ты хочешь спасти его от удара, пытаешься отвести опасность от Кругерса и своего дружка Мерильда, и твои друзья в Совете крепко повязаны. Расследование подобного масштаба, начавшись, может не завершиться вовсе. Ты ведь не хочешь, чтобы Гранта или Пауля без конца таскали на допросы? Ты ведь знаешь, какие меры мы примем. Мы не заинтересованы, чтобы расследование выходило за рамки допустимого, и не хотим раздувать скандал. Давай поступим так. Ты расскажешь, как все было, не упуская ни малейших подробностей. Тебе все равно ничего не грозит – ты это и сам знаешь. Даже исполнится твое заветное желание – ты получишь долгожданный перевод из Ресиона. Мы станем настаивать, что твоя работа имеет исключительно важное значение. И ты будешь продолжать заниматься ею в спокойной обстановке, в укромном местечке, вдали от камер, микрофонов и посетителей. Разве такой выход хуже прочих возможных?

– Если забыть о том, что я не виноват. Не знаю, что произошло. Я вышел отсюда. Мы с Ари поцапались. Я обвинил ее в том, что она шантажирует моего сына. Она рассмеялась мне в лицо, и я ушел. Я ей не угрожал. Ни единым словом. Сам понимаешь – только дурак на моем месте стал бы посвящать ее в свои намерения. В которые, между прочим, не входило убийство. Я ничего не знал. Это чистая правда. Я тогда даже не решил, стоит ли обращаться в Комитет. И сомневался, можно ли вообще купить ее покладистость.

– Стало быть, правда видится каждому из нас по-разному. Наверное, каждый час возникает какой-то новый вид правды…

– Это и шесть сущая правда.

– Тебя не подвергнешь психодопросу. Ты ничем не можешь подкрепить свои показания. Неясно, что ты на самом деле видел. Или сделал. А потому мы приходим к тому, с чего начали разговор. Откровенно говоря, Джорди, мне безразлично, убил ты ее или нет. В нынешней неразберихе ты стал нашей главной проблемой. Мне хочется разобраться; на повестке дня ты у меня значишься под первым номером. А если ты действительно не убивал Ари, ты все равно опаснее убийцы – ведь если ее убил кто-то еще, то сделано это было по личным мотивам. Но если это твоих рук дело, то здесь нечто иное. А потому мы самым тщательным образом исследуем трубы, клапаны и всю систему. Буду предельно откровенен: если мы не найдем улик, то придумаем их сами. Тебе же я дам заранее подготовленный сценарий – озвучишь его в Комитете. Будешь действовать как велено – и я гарантирую выполнение нашей сделки. Только скажи, что тебе нужно. Проси, не стесняйся – разумеется, в разумных пределах. Признаешь себя виновным, выдержишь основной удар – и удаляйся в укромную обитель, где для тебя все уже будет приготовлено. Если не согласишься, то тогда, боюсь, нам придется принимать меры.

– Мне нужно, чтобы вместе со мной перевели Джастина, Гранта, Пауля. Вот моя цена.

– Слишком много просишь. Но их безопасность я готов гарантировать. Хотя им придется остаться здесь. Если вдруг передумаешь, передумаем и мы. Если попытаешься удрать, или покончить с собой, или заговоришь, с кем не положено, или попробуешь передать послание – мы отыграемся на твоих близких. Таковы условия сделки. Вот так просто.

Долгая тишина.

– В таком случае пусть они будут со мной, – настаивал Уоррик-старший.

– Я и так чрезмерно щедр. – Жиро покачал головой. – Хотя, сам понимаешь, ты такой щедрости не заслужил. Так и быть – отдаю тебе Пауля. Я все-таки отношусь к тебе хорошо. Но, разумеется, положения нашего договора распространяются и на него.

– Попробуй только тронуть его!

– Послушай, что ты себе вообразил? Может, думаешь, я заставлю его шпионить за тобой? Нет. Этим будет заниматься не он. И не твой отпрыск. И не ази. Давай договоримся: мы оба станем придерживаться нашего соглашения. Идет?

Подумав, Джордан кивнул. Губы ученого слегка подрагивали.

– Тебе придется задержаться в Ресионе, – объявил Жиро, – пока Комитет по внутренним делам проводит расследование. Придется даже посидеть за решеткой. Но сносные условия гарантирую. Мы устроим тебе даже встречу с Паулем. Что касается сына, то ваше общение будет крайне ограничено. Предупреждаю заранее: парень наверняка попробует помочь тебе. А потому подави всякие такие попытки в зародыше. Ты скорее всего единственный, кому это под силу. Согласен?

– Да.

– Сейчас прокручу обещанную пленку.

– Не нужно.

– Ты должен увидеть ее. В самом деле, не отказывайся. Сможешь потом подумать на досуге, каким образом мы ею воспользуемся, если ты вдруг сумеешь дать публике понять, будто твое преступление имеет политическую подоплеку. Но, полагаю, ты – человек рассудительный. И еще, что ты сможешь вскрыть причастность к совершенному убийству радикальных элементов. В частности, речь идет о центристах. Нужен ведь хоть какой-то мотив, верно?

– Най нажал кнопку, и встроенный в стену экран тотчас засветился. Хозяин кабинета не сводил глаз с лица посетителя. Однако Уоррик-старший смотрел не на экран, а куда-то в угол. В полумраке кабинета поблескивали вспышки изображений из обучающей ленты, а лицо Джордана казалось вырезанным из какого-то светлого материала. Между тем с экрана доносились голоса, там же без конца переплетались тела. Но Джордан упорно не смотрел на экран. Не смотрел, но реагировал. И слышал.

В этом Жиро ничуть не сомневался.

– Джордан Уоррик когда-нибудь высказывал в вашем присутствии свое отношение к Ариане Эмори?

– Да, господин, – отозвался Грант. Сидя у стола и сложив руки перед собой, юноша смотрел на то и дело вспыхивавший цветными бликами планшет для записей – небольшой черный ящичек, стоявший между ним и человеком, который, по его утверждению, прибыл из Комитета по внутренним делам. Вопрос следовал за вопросом…

Джастин так и не вернулся. Грант вспомнил, как его накормили, велели сходить в душ, после чего сообщили, что в полдень с ним побеседует какой-то человек. А затем вновь уложили в кровать и надели смирительные ремни. Поэтому теперь ази полагал, что наступил полдень. Или другое удобное начальству время суток. Конечно, юноша мог злиться на начальство за такое отношение, однако пользы от этого не было бы ровным счетом никакой – так им захотелось, ничего не поделаешь. Грант почувствовал испуг – но это нисколько не могло облегчить его положение. А потому юноша взял себя в руки и отвечал на вопросы, не пытаясь выстроить из них логическую структуру: в этом случае его ответы могли быть совсем иными и он, стараясь исправить положение, неминуемо стал бы противоречить себе. Чего Грант очень не хотел. Ему просто хотелось во всем разобраться, но в какой-то момент он поймал себя на мысли, что желает слишком многого. И тогда Грант попросту «отключился», отвечая на вопросы чисто механически – этой типичной для ази тактикой он овладел еще в детстве. Возможно, тактика себя оправдывала. Возможно, это было еще одно различие между ним и Джастином, между ази и урожденным человеком. Или нечто большее. Грант не мог ответить на этот вопрос. В любом случае, тактика была полезна тогда, когда было достоверно известно, что кто-то пытается манипулировать им.

Грант в это время был как бы далеко, но продолжал выкладывать информацию. Грант знал: если он не даст сведения добровольно, то их из него вынут, введя в бессознательное состояние. Впрочем, ази подозревал, что его показания все равно проверят на психодопросе.

Ничего – позже он все восстановит в памяти, вспомнит все вопросы, сопоставит то, чего от него добивались, со своими ответами. А там можно будет все как следует обдумать. Сейчас же не время…

И не место – совсем не место…

В конце концов даже следователя из Комитета по внутренним делам в комнате как бы не было. Виденное казалось иллюзией. Иллюзией были лица присутствовавших, иллюзорна была и отворившаяся дверь.

Затем он очутился в психолаборатории. Началось самое трудное – плыть по течению, даже под воздействием лекарств чувствуя себя как бы не здесь. Шагать по тонкой черте, отделявшей «здесь» от «там», что требовало массы усилий. А если перестараться и зайти слишком далеко да еще задержаться там, то вернуться обратно будет чрезвычайно трудно.

«Там» постоянно пыталось вкрасться в сознание Гранта, пробуждая сомнения в том, что Джастин вообще переступал порог его комнаты, навевая подозрение, что, если бы он вдруг поступил соответствующим образом, то гнев Ари обрушился бы на всех троих, а Джордана и Джастина обвинили бы в его похищении…

Однако Грант прогнал нехорошие мысли. Он не стал противостоять техникам, как противостоял людям – если, конечно, те были реальны, не привиделись. Техники были ресионцами и потому имели ключики даже к малейшей его мысли.

Первое правило звучало так: «Всегда открываться по ключу-команде».

Второе правило внушало: «Ключ-команда сомнению не подлежит».

Третье правило гласило: «Оператор, владеющий ключом к тебе, всегда прав».

Грант всей душой хотел верить, что никто из операторов-ресионцев не станет создавать иллюзии себе подобных. Ключ к нему, Гранту, был только у оператора-ресионца. Вселенная могла обратиться в поток частиц и растаять вокруг, но, несмотря ни на что, существовал он, Грант, и существовал его оператор.

Возможно, Джастин никогда не существовал. Возможно, на свете не было никакого Ресиона и никакого Сайтина. Но тот, чьи губы нашептывали ему верные числа и ключевые фразы, мог при желании легко войти в его разум и так же легко выйти обратно, не оставив следа, мог извлечь из его сознания ту или иную мысль для более внимательного изучения – но не для замены: поставленная на стол ваза находилась в этом положении всего миг, после чего вернулась на прежнее место. «Возвращаться настойчиво, но без резких движений – другой образ, – думал Грант, – принадлежит иной реальности». Оператор может повторять заходы сколько угодно, и ваза станет вращаться хоть до бесконечности, и последует еще множество отвлекающих маневров – вроде появления в комнате еще одного стола, сдвигания кушетки в сторону, прежде чем ваза на мгновение окажется в новой позиции. Даже тогда ваза будет стремиться к прежнему положению – но наперекор времени.

Было бы легче, если бы гость сказал нечто вроде: «Мы собираемся изменить в этой комнате все». И показал бы ему ключ. Приказал встать в стороне и наблюдать. А потом пояснил бы, каким образом изменения сочетались с домашней обстановкой, после чего, в случае грамотной работы, он все меньше и меньше воспринимал бы изменения.

Однако гость повел себя не столь тонко – он, что называется, свалил все в одну кучу, загнал его, Гранта, в угол и принялся задавать вопрос за вопросом. Что обеспокоило ази, ибо он был в состоянии уловить суть подобной небрежной тактики – по возможности отвлечь его, дабы незаметно передвинуть вазу на столе. Либо пренебречь столь явным искушением и произвести куда более тонкий маневр.

Раз или два гость даже оглушил его, ударив. Когда Грант лежал ничком, дверь несомненно была закрыта, а разбитая на кусочки ваза сама собой склеилась; и мебель сама по себе пришла в порядок, а детали интерьера стали возвращаться в исходное положение.

Гранту еще долго пришлось лежать, дабы удостовериться, что все действительно вернулось на свои места. Незнакомец мог натворить дел и похуже. Мог бы приложить побольше усилий, прогнать его через лежавшее на большей глубине, в конечном итоге загнав туда, откуда нет обратной дороги. А затем незнакомец нашел бы возможность пробраться внутрь его, и он, Грант, был бы обречен втянуться в себя – в знакомую чужаку темную зону, где ему самому, однако, пришлось бы ориентироваться наугад.

Но, конечно, вышло иначе. Грант видел всего лишь образ – детскую картинку, которую создал с помощью техника. Ваза играла роль фальшивых ворот. Ворот из «Да/нет» и «ты в безопасности». При входе все было в порядке, и любой оператор, убеждавший пациента в правдивости виденного, неизменно слегка менял картинку.

А нынешний гость просто швырнул ее на пол.

Юноша снова очнулся в комнате, куда более блеклой и неброской, чем прежде. Вокруг сновали и пытались заговорить с ним тени. Но Грант в основном все еще пребывал «там». Грант обессилел, и комнаты то и дело куда-то пропадали, мебель беспорядочно носилась в воздухе, требуя поставить ее на место – что подразумевало необходимость сильного углубления, – а окружающие продолжали отвешивать ему пощечины, и казалось, будто после ударов плоть каменеет. Люди заговаривали с ним, однако слова рассыпались в невидимую пыль. У Гранта просто не было на них времени. Внутренне он разваливался на части и если бы его разбудили, вряд ли сумел бы вернуть все в прежнее состояние.

Кто-то подбросил ему ключевые слова, оставленные посетителем. И заставил его очнуться. Открыв глаза, юноша увидел, что на краю его койки сидит Петрос Иванов.

– Сейчас тебя попробуют усадить на стул. Ты не против?

– Не против, – отозвался пациент, готовый позволить им – кому бы то ни было – делать с собой все, что угодно. Ибо был слишком занят водворением деталей на прежние места – а те, как назло, опять выпадали.

Комната вдруг изменилась. Появились цветы. Возник водопад. Падающая вода создавала странный бессвязный ритм. Ну конечно – то был осколок. Осколки по своей сути – обыденность. Грант послушно принялся искать шаблон. Его приковали к стулу! Юноша мог лишь гадать, что означала эта информация. Ази пришлось заняться математическими вычислениями: ему подбросили настоящую задачу. Но он не знал, отчего все произошло именно так.

Возможно, он спал. Грант знал, что с его рассудком проводили какие-то манипуляции, поскольку фальшивые ворота отличались неустойчивостью: ваза все норовила соскочить со стола на пол. Небезопасно. Небезопасно…

И вдруг он вспомнил: должен прийти Джастин. Такое уже случалось – наяву. Он нарушил основную заповедь и, осторожно обдумывая, во что это ему обойдется, вдруг набрел на новый постулат, заставлявший усомниться в правдивости оператора.

В случае ошибки обратной дороги уже не было – картой он не располагал.

В случае ошибки он не сумеет восстановиться при первой же возможности.

Грант водворил вазу обратно. И уселся ждать.

Джастин обязательно придет. Если не придет – то ничего этого просто не существовало.

Он мог осязать, обонять и передвигаться в их мире. Но не на самом деле. Его сотрут в порошок. Но иллюзорно. Ничего не было…

…В действительности.

В любом случае.