Текст книги "Повар для проклятого короля (СИ)"

Автор книги: Катерина Фелис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Он держал мою руку и чувствовал мое присутствия. Для человека, который шесть лет не чувствовал ничего, это было всё.

На рассвете, сером, валькерийском, бледном, я наконец, встала и заварила ещё чай. Он держал чашку обеими руками, и мне показалось, уголок его рта дрогнул.

– Рина, – сказал он.

– Да?

– Спасибо.

– Не за что, – сказала я. И улыбнулась: широко, с ямочкой, с веснушками, со всем, что у меня было.

– Знаете, ваш чай, – сказал он. – Без магии. Без специй. Просто чай.

– Да?

– Он мне нравится.

И это «нравится», произнесённое ровным голосом, без единой эмоции, было самым живым словом, которое я слышала в жизни.

Глава 10 «Каша пригоревшая (утренняя)»

Глава 10 «Каша пригоревшая (утренняя)»

Утром я сожгла кашу.

Нет, вы не поняли. Я, мастер Рина Соларис, выпускница Гильдии кулинаров Солирена, лучший кулинарный маг поколения (слова мастера Телорина, не мои, хотя я с ними полностью согласна), женщина, которая способна приготовить шедевр из корнеплода, который шевелится… Я сожгла кашу! Обычную овсяную. Ту самую, которую я варила каждое утро на протяжении пяти недель. Ту, которую могла бы приготовить с закрытыми глазами, во сне, задом наперёд, стоя на одной ноге в горящем здании.

Сожгла.

Кастрюля стояла на огне, овсянка тихо булькала, и всё, что мне нужно было сделать, это помешать. Помешать, Рина. Ложкой. По кругу. Движение, которое ты делаешь с шести лет, которое вшито в твои мышцы, как дыхание, как моргание, как привычка разговаривать с тестом.

Но я не помешала. Потому что стояла у плиты и смотрела на свою правую руку, и вспоминала, как вчера ночью на этой руке лежала другая рука большая, сухая, тёплая, с длинными сильными пальцами, которые сжались осторожно, бережно, как будто я была чем-то хрупким. И он сказал «не собираюсь отпускать», я перестала дышать, мы просидели так до рассвета, его пальцы дрожали, и проклятие не закрылось, и…

Запах гари ударил в нос.

– Нет! – я схватила кастрюлю, обожгла пальцы, выругалась так, что Берта в углу перекрестилась (она не была верующей, но для таких слов делала исключение), и уставилась на дно кастрюли, где овсянка превратилась в чёрную, дымящуюся, обугленную массу, похожую на совесть грешника.

Хельга подошла. Посмотрела в кастрюлю. Посмотрела на меня.

– Ты, – сказала она с расстановкой, – сожгла кашу.

– Я вижу.

– Ты. Сожгла. Кашу.

– Хельга, я отчетливо тебя слышу.

– Ты сожгла кашу, которую варишь каждый день, которую может сварить любой человек старше пяти лет, которую, вероятно, мог бы сварить Грим, если бы ему дали кастрюлю и объяснили принцип.

– Хельга, хватит, я все поняла!

Хельга скрестила руки на груди. Оглядела меня с ног до головы: растрёпанные кудри (хуже обычного, потому что я не спала всю ночь), круги под глазами (тёмные, как валькерийское небо), обожжённые пальцы (три штуки, красные, пульсирующие), и выражение лица, которое, вероятно, представляло собой помесь блаженного идиотизма с паникой.

– Мужчина, – сказала Хельга. Не вопрос. Диагноз.

– Нет!

– Мужчина.

– Хельга, я просто задумалась, и каша...

– Ты не спала всю ночь. У тебя глаза как у кролика, которого гнали через три поля. Руки дрожат. И ты сожгла кашу. В моей практике это означает одно из двух: либо тебя отравили, либо мужчина.

– Меня не отравили!

Хельга кивнула с мрачным удовлетворением человека, чей диагноз подтвердился.

– Мужчина, – повторила она и пошла доставать чистую кастрюлю.

Эрик и Торин стояли у стены и синхронно пялились на меня с выражением «мы хотим знать подробности, но боимся спрашивать, потому что ты угрожала превратить нас в корнеплоды». Берта в своём углу пробормотала: «В наше время каша не подгорала, потому что в наше время не отвлекались на глупости.»

Я хотела возразить, что это не глупости, что прошлой ночью произошло нечто важное, нечто огромное, нечто такое, от чего мир перевернулся, и каша тут совершенно ни при чём, и вообще, имеет ли право мастер Гильдии Солирена на одну-единственную пригоревшую кашу за пять недель безупречной работы?

Но вместо этого я молча взяла новую кастрюлю, засыпала овсянку, залила водой и уставилась на неё, как ястреб на мышь, потому что эта каша, вот конкретно эта кастрюля с овсянкой, была сейчас единственным предметом во вселенной, который я могла контролировать. Всё остальное: сердце, мысли, руки, которые помнили тепло его пальцев, было абсолютно, безнадёжно, катастрофически неуправляемым.

Каша. Ложка. Мешать. По кругу. Не думать о нём. Не думать о его руке…Не думать о его голосе, когда он сказал «мне нравится» … Не думать о том, что проклятие не закрылось, потому что физический контакт – не эмоция, и значит, есть лазейка, есть путь, есть надежда, есть...

Запах гари.

– Нет! – я снова схватила кастрюлю, снова обожглась, снова выругалась.

Хельга, не поворачиваясь, достала третью кастрюлю и молча поставила её на стол рядом со мной.

– Третья попытка, – сказала она. – Если и эту сожжёшь, я варю сама.

Я стиснула зубы, вцепилась в ложку обеими руками (обожжёнными, красными, дрожащими, предательскими руками) и начала мешать. Медленно. Сосредоточенно. Глядя на овсянку так, будто от неё зависела судьба королевства.

В каком-то смысле – зависела.

Каша получилась с третьей попытки. Не идеальная: суховатая, с лёгкой горчинкой, без той бархатной мягкости, которая обычно получалась, когда я варила спокойно и счастливо. Но съедобная. Не позорная. На твёрдую семёрку из десяти, что для мастера Гильдии Солирена было примерно, как для лучника попасть в забор вместо мишени, но хотя бы не в собственную ногу.

Проблема была не в каше. Проблема была в магии.

Я попыталась вложить привычное: тепло, мягкость, утреннюю нежность. Положила ладони на край кастрюли, закрыла глаза, потянулась к эмоциям...

И ничего не произошло.

То есть не совсем ничего. Магия была, татуировка мерцала, покалывание в пальцах присутствовало. Но эмоции, которые я пыталась вложить, были неправильными. Вместо «тёплое утро» получалось «бессонная ночь». Вместо «мягкость» получились «его пальцы на моей руке». Вместо «утренняя нежность» – такая нежность, от которой хотелось одновременно смеяться и плакать, и которая не имела ни малейшего отношения к овсяной каше.

Кулинарная магия не терпит фальши. Я это знала. Говорила об этом, объясняла. И вот – столкнулась с этим сама. Я не могла готовить с одной эмоцией, чувствуя другую. Тесто чувствует повара. Суп чувствует ложку. Каша: даже простая на воде – чувствует руки, которые её мешают.

А мои руки сейчас чувствовали только одно. Его ладонь.

Я в ужасе поняла, что не могу готовить магически. Моя голова была настолько забита прошлой ночью, его словами, его рукой, его «мне нравится» и «не собираюсь отпускать», что любая попытка сосредоточиться на рецепте заканчивалась тем, что я стояла с ложкой в руке и улыбалась, как блаженная, и каша горела, и Хельга доставала новую кастрюлю.

Паника.

Настоящая, ледяная, профессиональная паника.

Я – повар, который не может готовить. Это как бард, который потерял голос. Как маг, у которого пропала магия. Как... как Морвен, у которого отняли чувства. Только наоборот: у меня чувств стало слишком много, и они затопили всё, как молоко, убежавшее из кастрюли: везде, всюду, горячее, липкое, невозможно остановить.

Кашу я подала без магии. Просто каша. Просто овсянка с мёдом и корицей, без кулинарного дара, без вложенных эмоций. Обычная. Человеческая. Та, которую мог бы сварить даже Грим.

Я несла тарелку по коридору и молилась всем богам Эйнары, чтобы Морвен с недосыпа не заметил разницу. Потому что, если он заметит, он спросит. А если он спросит, мне придётся ответить. А если мне придётся ответить, я скажу что-нибудь вроде: «Я сожгла кашу три раза, потому что всю ночь думала о вашей руке, и теперь моя магия работает только в одном направлении, и это направление – вы, и я не знаю, что с этим делать, и вообще, зачем вы держали мою руку, вы хоть понимаете, что вы со мной сделали?!» И это будет конец моей профессиональной репутации. И, возможно, моего рассудка.

Малая столовая. Морвен, Грим умудрившийся свернуться у его ног почти как кошка. Серость за окном.

Он сидел на своём месте. В обычном камзоле, с его стандартным пустым лицом и спокойным взглядом. Как будто прошлой ночи не было. Как будто мы не сидели на кухне до рассвета, рука в руке, в тишине, которая значила больше всех слов.

Как будто ничего не изменилось.

Но. Раньше он слышал шаги и только потом поворачивался, машинально, без интереса. А сейчас повернулся до того, как я переступила порог. Как будто ждал. Дыши, Рина.

– Доброе утро, – сказала я, ставя тарелку.

– Доброе утро, – ответил он.

Тишина. Нормальная, рабочая, утренняя тишина. Ничего особенного. Абсолютно ничего особенного. Я села на своё место. Он взял ложку и попробовал кашу.

Ел король, молча. Я следила за его лицом так, как следят за молоком на плите, не моргая, не дыша, готовая в любую секунду среагировать.

Ничего. Никакой реакции. Потому что каша была без магии.

Он доел, отставил тарелку и посмотрел на меня.

– Каша неправильная, – сказал он.

У меня упало сердце. Провалилось куда-то в район желудка, сделало там кульбит и замерло, сжавшись в комок.

– Неправильная – это как? – спросила я, стараясь, чтобы голос не выдал той звенящей паники, которая билась у меня в висках.

– Я не почувствовал ничего, – сказал Морвен просто. – Ни тепла, ни вкуса. Как раньше, до вас. Просто еда.

Я молчала. Смотрела в свою тарелку. На кашу, которую даже не начала есть, потому что аппетит у меня пропал где-то между второй и третьей сгоревшими кастрюлями.

– Вы не вложили магию, – сказал он. Он знал. Конечно, он знал. Он считал каждую секунду, отличал каждый оттенок, как я отличала шафран от куркумы. На что я вообще рассчитывала?

– Не смогла, – призналась я.

– Почему?

И вот тут я могла бы соврать. Сказать: устала, не выспалась, магический резерв на нуле, отвар Лейры не подействовал. Всё это было бы логично, объяснимо, профессионально. Всё это было бы ложью.

А я не умела врать.

– Потому что я не могу сосредоточиться, – сказала я, глядя ему прямо в глаза, в серо-голубую пустоту, на дне которой вчера ночью горел крохотный огонёк. – Потому что вчера ночью вы держали мою руку, и с тех пор я думаю только об этом. И когда я пытаюсь вложить в кашу «тёплое утро», у меня получается «ваши пальцы на моём запястье». А это, знаете ли, несколько не тот эмоциональный спектр для овсянки.

Тишина была долгой.

Морвен смотрел на меня. Без выражения, разумеется, но с той особенной неподвижностью, которая у него означала интенсивную работу мысли. Я представила, как внутри его головы щёлкают и вращаются мысли: «Повар не может готовить. Причина: я держал её руку. Следствие: завтрак без магии. Вывод: физический контакт нарушает её профессиональную функциональность. Рекомендация…»

И тут он сказал нечто, от чего я чуть не упала со стула.

– Мне жаль.

Я моргнула. Потом ещё раз. И ещё.

– Что?

– Мне жаль, – повторил он. Ровным голосом, без единой интонации, так, как сказал бы «на улице дождь» или «суп пересолен». Но слова были такими, каких я от него не слышала ни разу за всё время. Это было признание, что его действие причинило мне неудобство. Это было, если угодно, сочувствие. Лишённое эмоциональной окраски сочувствие.

– Вам жаль, – повторила я, пробуя слова на вкус, как пробуют незнакомую специю.

– Я не должен был… Прошлой ночью. Рука. Это было неуместно. Я поставил вас в затруднительное положение. Это сказалось на вашей работе. Я приношу извинения.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня нарастает что-то горячее, тугое и совершенно неуправляемое. Не злость, нет. Что-то хуже злости. Что-то, у чего есть имя, но которое я отказывалась произносить вслух, потому что, если произнести, оно станет настоящим, и назад дороги не будет.

– Морвен, – сказала я, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала. – Если вы сейчас извинитесь за то, что вчера держали мою руку, я встану, выйду из этой столовой, спущусь на кухню, возьму самую большую сковороду, какую найду, вернусь и ударю вас этой сковородой по голове. И мне будет не жаль. Вообще нисколечко.

Пауза.

– Это угроза физической расправы, – сказал Морвен.

– Это обещание.

– Вы угрожаете королю.

– Я угрожаю идиоту, который извиняется за лучший момент в моей жизни. Это разные вещи.

Ещё одна пауза. Дольше и глубже. И в этой паузе что-то произошло с его лицом, что-то почти незаметное, что увидел бы только человек, который пять недель смотрел на это лицо три раза в день и выучил каждую его линию, каждую тень, каждый микроскопический сдвиг мышц.

Его брови чуть приподнялись. Еле заметно. Как будто тело вспомнило выражение, которое называется «удивление», и попыталось его воспроизвести по памяти, без инструкции, без чертежа, на ощупь.

– Лучший момент, – повторил он.

– Да.

– В вашей жизни.

– Да!

– Ночь на кухне в тишине, на табурете, в шерстяных носках, с собакой у ног, с мужчиной, который не может чувствовать. Это – лучший момент в вашей жизни.

Когда он это произнёс вот так, перечислив, разложив по пунктам с безжалостной логикой, это прозвучало… ну. Довольно жалко, если честно. Не бал, не закат над морем, не серенада под окном. Кухня, чай, тишина.

Но вот в чём штука: всё это было правдой. И мне было плевать, как это звучит.

– Да, – сказала я в третий раз. – Потому что в этот момент вы держали мою руку, и ваши пальцы дрожали, и вы были живым. Не на двадцать секунд и не на тридцать. Просто живым. И мне было все, потому что вы были рядом настоящий. И если вы сейчас извинитесь за это ещё раз, так помогите мне боги, Морвен, я найду эту сковороду.

Тишина. Грим под столом шумно вздохнул, как будто подтверждая: да, она найдёт. Она такая.

Морвен молчал. Смотрел на меня. Его руки лежали на столе, и я видела, как его мизинец: снова, опять, как вчера, как позавчера, сдвинулся. На миллиметр. В мою сторону.

– Я не буду извиняться, – сказал он.

– Вот и хорошо.

– Но каша всё равно без магии.

Я застонала и уронила голову на стол. Лбом в скатерть. Прямо рядом с тарелкой.

Он был прав. Каша была без магии. И обед будет без магии. И ужин. Потому что моя голова отказывалась думать о чём-то, кроме него, и мои руки отказывались вкладывать что-то, кроме того, что я к нему чувствовала, а то, что я к нему чувствовала, было слишком большим для одной тарелки каши. Слишком горячим, слишком сложным, слишком… слишком.

– Мне нужно время, – пробормотала я в скатерть. – День. Может, два. Чтобы прийти в себя. Чтобы разобраться с… вот этим всем.

– С чем конкретно?

Я подняла голову и посмотрела на него. На его красивое, пустое, невозможное лицо. На его серо-голубые глаза, в которых не было ничего и одновременно было всё.

– С вами, Морвен. С вами конкретно. Вы мне мешаете. Готовить, думать, спать, дышать. Вы сидите в моей голове и отказываетесь оттуда выходить, и из-за этого я сожгла три кастрюли каши, сломала четыре ложки и, кажется, окончательно потеряла рассудок.

– Четыре ложки? – переспросил он. – Каэль докладывал о трёх и половнике.

– Четвёртую я сломала сегодня утром. При мысли о вашей чёртовой руке.

– Мне следует ограничить ваш доступ к столовым приборам. В целях сохранности замкового имущества.

Я уставилась на него. Он на меня. Его лицо было совершенно, абсолютно, нечеловечески серьёзным, и именно поэтому я вдруг фыркнула. Потом хихикнула. Потом засмеялась, громко, в голос, потому что он это делал опять – шутил, не имея возможности шутить, был ироничным, не имея доступа к иронии, заставлял меня смеяться ровным, спокойным голосом, в котором не было ни грамма юмора, но который производил его из чистой логики и сухих фактов, как фокусник, достающий кролика из пустой шляпы.

– Вы невыносимы, – сказала я сквозь смех.

– Вы это уже говорили.

– Скажу ещё. Много, много раз.

– Рина, – сказал он после паузы.

– Что?

– Когда вы смеётесь, у вас морщится нос.

– Я знаю. Это ужасно.

– Нет. Это… – он замолчал. Подбирал слова. – Это единственное в этом замке, на что мне хочется смотреть.

Я перестала смеяться. Мгновенно. Как будто выключили звук.

– Это было наблюдение, – добавил он. – Не комплимент.

– Морвен.

– Да?

– Это был комплимент.

– Я не способен на комплименты. У меня нет эмоциональной базы для субъективных оценок.

– У вас нет эмоциональной базы, но вы только что сказали мне, что мой сморщенный нос – единственное, на что стоит смотреть в целом замке. Это комплимент, Морвен. Примите это.

– Я приму это к сведению, – сказал он с таким невозмутимым лицом, что я не могла понять, издевается он или нет, и именно эта невозможность понять была самым очаровательным и самым раздражающим в нём одновременно.

После завтрака я пошла к Лейре Мне нужен был совет. Профессиональный. Магический. И, может быть, человеческий тоже.

Лейра была у себя, перетирала какие-то коренья в ступке и выглядела так, будто не спала примерно столько же, сколько и я, только по другой причине: у неё на столе громоздилась стопка книг, и одна из них была раскрыта на странице с заголовком «Резонанс магических Сутей: теория и практика».

– О, – сказала она, увидев меня. – Ты выглядишь ужасно.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Я знаю. В этом замке никто не делает комплиментов. Только наблюдения.

Лейра подняла бровь. Я плюхнулась на стул, положила голову на руки и издала звук, который был чем-то средним между стоном и мычанием раненого животного.

– Рассказывай, – сказала Лейра.

Я рассказала всё. Ночь на кухне. Чай. Руку. «Мне нравится». «Не собираюсь отпускать». Проклятие, которое не закрылось. Пригоревшую кашу. Три кастрюли. Четвёртую ложку. Его слова о моём носе, который морщится, когда я смеюсь.

Лейра слушала молча. Когда я закончила, она ещё немного помолчала, поставила ступку, сложила руки на груди и сказала:

– Ну, ты и влипла.

– Лейра, я знаю, что я влипла. Я не за диагнозом пришла. Я пришла за лечением.

– Лечения нет, – сказала Лейра с мрачным весельем. – Это не болезнь. Это любовь. От неё не лечат. От неё страдают, а потом либо выздоравливают, либо женятся.

– Лейра!

– Что? Ты хотела честность, я даю честность. Ты влюбилась в проклятого короля, который не может чувствовать в ответ, и теперь твоя магия сошла с ума, потому что ты вкладываешь в каждое блюдо не «тёплое утро», а «боже, какие у него руки». Это, Рина, классический случай эмоционального перенасыщения кулинарного мага. Редкий, но описанный в литературе. Я даже нашла параграф.

Она ткнула пальцем в раскрытую книгу. Я наклонилась, прочитала: «При сильной эмоциональной привязанности мага к конкретному субъекту возможна потеря контроля над эмоциональным спектром вложения. Рекомендуемое решение: либо устранение привязанности (нежелательно), либо интеграция привязанности в рабочий процесс (предпочтительно)».

– Интеграция привязанности, – повторила я.

– Именно. Ты не можешь вкладывать «тёплое утро», потому что все твои эмоции сейчас заняты им. Значит, перестань бороться с этим. Вкладывай то, что чувствуешь. Не «обобщённое тепло». А конкретное, личное, твоё тепло. К нему. То, что ты чувствуешь, когда он держит твою руку. Когда он говорит «мне нравится». Когда его пальцы дрожат. Вот это вкладывай.

Я замерла. Посмотрела на Лейру. На её тонкое лицо, на котором сейчас было выражение учёного, совершившего открытие.

– Ты хочешь сказать, что я должна готовить для него... с любовью? Буквально? Не с абстрактной «любовью-теплом-уютом», а с конкретной, моей, личной, направленной на него?

– Именно.

– Но тогда он почувствует. Не «тепло». Не «уют». Меня. Как с ванилью в торте. Только сильнее. Намного сильнее. Потому что тогда я пряталась за специей, а теперь…

– А теперь прятаться не за чем, – закончила Лейра. – Да. Он почувствует тебя. Целиком, Рина. И возможно это станет самым сильным оружием против проклятия, которое у нас есть.

Я сидела и думала. Мысли мешались, как тесто, которое замесили слишком быстро: комками, неровно, с пузырями воздуха. Но где-то под этим хаосом проступала логика. Странная, пугающая, правильная логика.

Проклятие «Пустота» блокирует эмоции. Но вчера ночью физический контакт его не активировал. Потому что прикосновение – не эмоция.

А что, если… что, если еда, приготовленная не с абстрактной эмоцией, а с конкретным, направленным, личным чувством сработает иначе? Не как таран, пробивающий стену снаружи, а как ключ, открывающий замок изнутри?

– Лейра, – сказала я медленно. – А что, если Резонанс, физический контакт и направленная эмоция – это три части одного ключа?

Лейра уставилась на меня. Потом на книгу. Потом снова на меня. Её глаза расширились.

– Продолжай, – сказала она.

– Резонанс усиливает мою магию рядом с ним, это мы знаем. Физический контакт обходит проклятие, потому что прикосновение – не эмоция. А направленное, личное чувство – не абстракция, которую проклятие научилось блокировать, а что-то конкретное, адресное, живое. Проклятие знает, как бороться с «теплом вообще». Но что, если оно не знает, как бороться с «Рина любит Морвена»?

Тишина. Лейра смотрела на меня, и на её лице, одно за другим, проступали: понимание, восхищение, ужас и надежда. Примерно в таком порядке.

– Ты хочешь сказать, – произнесла она медленно, – что проклятие фактически паразит, который настроен на общие эмоции. Радость. Тоска. Тепло. Страх. Он знает их, он их блокирует. Но персональное чувство, направленное на конкретного человека, привязанное к конкретным воспоминаниям, к конкретным прикосновениям, к конкретному запаху корицы на твоих кудрявых волосах…

– Это как новый ингредиент, – подхватила я, и мой голос зазвенел от волнения. – Проклятие не знает его вкуса. Не знает, как его переварить. Не знает, как заблокировать.

Лейра схватила перо и начала лихорадочно записывать, бормоча под нос непонятные мне вещи. А я сидела и чувствовала, как паника отступает. Медленно, нехотя, как зимний холод отступает перед весенним солнцем. Потому что увидела путь. Не на тридцать секунд. Навсегда.

– Лейра, – сказала я.

– Что? – она не оторвалась от записей.

– Мне нужно сварить обед.

– Ну так иди и свари.

– Нет, ты не поняла. Мне нужно сварить обед по-новому. Прямо сейчас. Для Морвена. Без масок, без прикрытия из корицы и шафрана. Просто я. В тарелке. Вся целиком.

Лейра оторвалась от записей. Посмотрела на меня оценивающе.

– Ты понимаешь, что, если это сработает, он почувствует всё? Не «тепло вообще», а «Рина любит меня»? Ты готова к тому, что он узнает?

Я подумала и кивнула.

– Он уже знает, – сказала я. – Он вчера спросил. «Вы тоже любите меня?» Он спросил, Лейра. Прямо. В лоб. Как он всё делает. И я ответила: «Ешьте мой суп и делайте выводы.» Так вот. Пусть делает.

Лейра усмехнулась: тонко, остро.

– Иди, – сказала она. – Готовь. И если что-то пойдёт не так, я буду рядом. С отваром и бинтами.

– А зачем бинты?

– На случай, если замок опять покроется льдом. Ты же помнишь, что было с имбирём?

Я помнила. Но почему-то это меня не остановило. Ничего не могло меня остановить сегодня. Потому что я была мастером Риной Соларис, кулинарным магом, упрямой дурой с веснушками и пригоревшей кашей. А еще я была влюблена и собиралась положить эту любовь на тарелку и подать её тёмному королю на обед.

Только я, специи и правда.

«Дорогой дневник, мы с Лейрой сегодня сделали грандиозное открытие. И я пока не готова им с тобой делиться. Слишком сложно, слишком страшно, когда появляется надежда. Можно, я впервые помолчу тут…»