Текст книги "Повар для проклятого короля (СИ)"

Автор книги: Катерина Фелис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

Я нервничала. Конечно, мне было далеко до невест из дамских романов, но это не мешало мне трястись как осиновый лист. Руки дрожали. Через связь я чувствовала Морвена. Его волнение накладывалась на мое и множилось. Он дышал ровно, пытался себя контролировать. Но связь не врала: его сердце билось чаще, чем у Грима на пробежке. Он боялся, что я передумаю. В последний момент. У двери. На пороге.

Меня привезли к маленькому уютному храму недалеко от замка. Религия здесь не любила пафоса как в Солирене. Я тайком выдохнула. Больше всего я боялась опозориться перед огромной толпой народа. Но нет, в храм пустили лишь узкий круг. Остальные будут позже на праздновании.

Когда двери в храм распахнулись, я увидела Морвена. Он стоял в темно камзоле с такой же вышивкой, как и на моем платье, с волосами, зачёсанными назад, и нервно сжимал руки. Храм был очень милый и по-валькерийски простым. Король стоял под каменной аркой, увитой сухим плющом и ветками горной рябины и смотрел на меня. В его глазах я видела столько невысказанных чувств, столько искреннего восхищения, что губы задрожали.

Я шла медленно, потому что ноги не слушались. В храме было очень тихо. Я не могла смотреть по сторонам. Боялась, что если оглянусь, то обязательно споткнусь. Связь натянулась, зазвенела. Когда я поравнялась с Морвеном, он осторожно взял меня за руку, нечто хрупкое и бесконечно ценное.

Церемония действительно была короткой, но даже ее я не запомнила. В ушах стоял гул, коленки дрожали. Пожилой архиепископ прочёл вступительные слова, что-то о вечности, любви и долге. На словах о детях Морвен кашлянул, я стремительно покраснела. Потом он соединил наши руки, обвязал их лентой и подвел к алтарю, который был спрятан за ширмой. На таинство с Богом никто не должен был смотреть кроме него и нас.

Мы подошли и положили руку на ледяной каменный алтарь. И в том же самый миг он стал теплым и вспыхнул ярким светом, заливая все пространство вокруг. Я на миг зажмурилась, а когда открыла глаза, Морвен стоял и обнимал меня. Лента на наших руках исчезла, а на запястьях появились тоненькие едва видные татуировки. Я поднесла руку поближе и улыбнулась. Цветок ванили и северная рябина.

Когда мы вышли из-за ширмы и подняли вверх руки, небольшой храм взорвался грохотом голосов. Думаю, он еще не слышал столько радости разом. Я наконец смогла выдохнуть и рассмотреть гостей.

Тарен стоял совсем рядом, в парадном камзоле, с лицом человека, который наконец смирился со всем и начинает получать удовольствие. Каэль стоял на вытяжку, и его подбородок дрожал с первой минуты до последней. В дальних рядах, по правую руку от прохода, чинно сидели двое из делегации Эльмора, остальных не пустили: в праздничных тёмных камзолах, очень тихие, наблюдавшие за северным обрядом с той осторожностью, с какой обычно наблюдают за стихийным явлением.

Лейра с Хельгой и Бертой сидели почти в обнимку, и вытирали глаза платочками. Мама, не скрываясь, плакала навзрыд. А близнецы синхронно шмыгали носами.

И конечно в проходе сидел он, Грим, и очень вежливо вилял хвостом. Наше большое пушистое счастье. Морвен провел целую баталию с архиепископом, но выторговал ему разрешение присутствовать на нашей свадьбе как члену семьи.

Но всё это было прелюдией, как специи перед главным блюдом. Мы вышли их храма и на нескольких экипажах вернулись в замок, где нас криком и гомоном встретила основная масса гостей. Я с подмогой быстренько рванула на кухню, где мы закончили последние приготовления.

Главное началось, когда двери большого зала распахнулись и все гости увидели стол.

Я стояла в дверях кухни, в том самом фартуке поверх свадебного платья и смотрела, как все замирают при виде того, что мы с Хельгой, Бертой и близнецами сотворили за три дня.

Стол тянулся через весь зал, длинный, как дорога из Солирена в Валькерию, и на нём стояло всё. Вся наша история, от первого дня до последнего, разложенная по тарелкам и мискам, дымящаяся, пахнущая, живая.

Тыквенный суп с корицей в огромных глиняных супницах, оранжевый, бархатный, с разводами сливок на поверхности. Пирожки с капустой, горячие, золотистые, с хрустящей коркой. Каша с мёдом и корицей в маленьких порционных горшочках. Рагу с розмарином, густое, ароматное, томлённое шесть часов, как мои чувства к этому человеку: долго, медленно, до полной готовности.

Яблочный пирог. Бабушкин. Огромный, на три противня, с золотистой решёткой из теста, через которую проглядывала начинка – мягкие дольки яблок, корица, чуть-чуть лимонного сока, чтобы не было приторно. Память. Самый сильный ингредиент из всех.

Варенье из инжира в маленьких стеклянных плошках, тёмное, густое, южное, как я сама. Глинтвейн в кувшинах, пряный, горячий как наша любовь. Валькерийская рыба, запечённая с травами по рецепту Хельги. Оленина с брусничным соусом, потому что север тоже умеет быть вкусным, просто стесняется.

Я плюнула на все условности и накрыла на стол все блюда разом. Без разделения во времени. Потому что мне так захотелось. Имею право раз в жизни.

Лишь центр стола был пустым. Торт – единственное, что я оставила напоследок. Как главный сюрприз.

Морвен сел во главе стола. Я села рядом впервые, плечо к плечу, рука к руке. Его ладонь нашла мою под столом и сплела пальцы, и через связь я почувствовала, как он счастлив.

– Рина, – сказал он тихо, пока гости рассаживались и зал наполнялся гулом голосов.

– М?

– Я чувствую запах. Всего стола и блюд. Одновременно.

– И как?

Он помолчал, подбирая слово. Он всегда теперь подбирал слова, потому что чувства были новыми и не все ещё имели названия.

– Как дом, – сказал он. – Пахнет как наш новый дом.

Я сжала его руку крепче и ничего не ответила, потому что ответ застрял где-то между горлом и сердцем и отказывался превращаться в слова.

Пир начался.

Тыквенный суп разнесли первым. Морвен попробовал, и на его лице проступило то выражение, которое я видела теперь каждый день, но к которому никак не могла привыкнуть: тихое удивление человека, который заново открывает мир. Он чувствовал корицу, тепло, сливки, и каждый вкус был для него как слово в книге, которую он когда-то читал и забыл, а теперь вспоминает, страница за страницей.

Каэль сидел через два места от нас и ел пирожки с таким видом, будто это была последняя еда в его жизни, и он собирался прожить её достойно. Четыре пирожка. Пять. Шесть.

– Каэль, – позвала я.

– М? – спросил он с набитым ртом.

– Оставь гостям.

– Я сегодня тоже гость, – сказал он и потянулся за седьмым.

Лейра пила глинтвейн с таким видом, будто оценивала его медицинские свойства, а не вкус, но я заметила, как она прикрыла глаза на секунду и чуть улыбнулась. Для Лейры это было равнозначно тому, чтобы встать на стол и запеть.

Напротив нее расселись эльморские послы, уже отложившие в сторону официальные манеры. Они выпили глинтвейн, расслабились и больше не казались среди нас стайкой мрачных ворон.

Мама сидела между Хельгой и Бертой и разговаривала с ними так, будто знала их всю жизнь. Мама умела это: входить в любой дом и становиться своей за десять минут. Хельга слушала, кивала и в какой-то момент улыбнулась. Я чуть не выронила вилку, потому что Хельга улыбалась примерно так же часто, как в Валькерии шёл тёплый дождь, то есть примерно никогда.

Тарен ел молча, аккуратно, как всё, что он делал. Но когда дошёл до рагу с розмарином, поднял голову, посмотрел на меня через стол и коротко кивнул. Один раз. Тарен такой…Тарен.

За соседним столом эльморские послы пробовали то же рагу с той же осторожностью, с какой обычно пробуют новое оружие, но быстро забыли о протоколе.

Яблочный пирог разнесли очень быстро, чтобы не остыл. Я волновалась, потому что яблочный пирог – это память о маме моего мужа, и я не знала, как он отреагирует теперь, когда чувства стали постоянными, пусть и приглушёнными. Раньше это была вспышка, несколько секунд, слёзы. Теперь это будет... дольше. Глубже.

Морвен попробовал пирог. Они делал это медленно, с закрытыми глазами, и на его лице я видела, как проходят волны: узнавание, тоска, нежность, и ещё что-то, чему я не знала названия, что-то, связанное с семьей, с памятью и прощением, с тем, как жизнь продолжается.

Он открыл глаза, посмотрел на меня, и его взгляд был влажным, но спокойным.

– Похож на мамин, – сказал он тихо. – Не точно, но похоже.

– Я знаю. Я не могла повторить точно, у меня не было рецепта. Только твои воспоминания, которые ты мне рассказал.

– Ты молодец, Рина, спасибо.

– Я запоминаю всё, что ты мне рассказывал. Всегда.

Он больше ничего не сказал, только сжал мою руку, и это было лучше любых слов.

А потом наступил момент торта. Зал затих. Все смотрели, как пожилая валькерийская кухарка несёт шоколадный торт через весь зал с таким выражением лица, с каким несут корону. Ей помогали близнецы, потому что вынести это огромное чудо даже Каэлю было бы не под силу.

Торт был реально огромным, тёмным, сияющим, с двумя фигурками в виде меня и Морвена, вырезанными из мятных свечей, на верхушке, которые горели ровным, спокойным огнём. Только в этот раз торт был не для одного человека. Он был для всех. Потому что радость, которую я тогда хотела дать ему одному, теперь принадлежала всем нам, всему замку.

Хельга поставила торт посреди стола. Я встала, взяла мужа за руку и подошла ближе. Он потрясено молчал и рассматривал это чудо.

Хельга отступила на шаг и посмотрела на нас.

– Задувайте, – сказала она. Гости раздвинулись, близнецы быстро принесли нам маленькие табуретки, потому что достать до верха торта мы бы не смогли.

Мы аккуратно встали и наклонились к свечам вместе. Его дыхание смешалось с моим, тёплое и холодное, южное и северное. Два огонька мигнули и погасли. Тонкие ниточки дыма поднялись к потолку, унося с собой запах воска и мяты, которой Лейра по привычке пропитала свечи, потому что Лейра не может не пропитывать всё лечебными травами, это сильнее неё.

– А теперь режьте, – сказала Хельга. – И, если кто-нибудь скажет мне, что он не идеальный, я приложу его половником.

Я улыбнулась, Хельга нахваталась от меня вредных привычек.

Я взяла огромный нож и разрезала торт. Первый кусок достался Морвену. Большой, щедрый, с блестящим ганашем и тёмным, влажным мякишем. Морвен взял вилку, отрезал кусочек, положил в рот.

И улыбнулся по-настоящему, а его улыбка не гасла. Она оставалась, тёплая, тихая, постоянная, как свет через форточку, как его рука в моей, как вкус ванили в послевкусии.

– Рина, – сказал он. Голос негромкий, но весь зал почему-то затих, как будто все одновременно решили не дышать.

– Да?

– Шоколад с ванилью.

– Да.

Он смотрел на меня, и в его глазах отражались две тонкие ниточки дыма от потушенных отражалась я, счастливая и чуть смущенная.

– Спасибо, – сказал он. – За торт, суп, кашу. За каждый день, что ты есть в моей жизни. Ты – мой свет и мое счастье. Спасибо тебе за все.

И зал взорвался. Валькерийцы ударили кулаками по столу. Дружно, ритмично, как удары сердца. В Валькерии так выражают одобрение: молча, мощно, всем телом. Стол задрожал, кувшины подпрыгнули, тарелки зазвенели. Грим, лежавший под столом, вскочил и залаял. Каэль стучал кулаком громче всех, и его лицо было красным, и подбородок дрожал, и мне было всё равно, потому что мой подбородок тоже дрожал, а нос покраснел, и слёзы текли в тарелку с тортом, и торт от этого, наверное, стал ещё вкуснее, потому что соль в сладком – это честность, а я была честна, как никогда.

Мама плакала открыто, не стесняясь, как плачут южанки, громко и красиво. Хельга стояла у стены и яростно вытирала лицо полотенцем. Берта стояла рядом с ней в нарядном темном платье и тихо улыбалась, и это было как чудо, потому что Берта улыбалась ещё реже, чем Хельга. Близнецы выглядывали из-за них и громко всхлипывали.

Тарен сидел прямо, спокойно, с идеальной осанкой. Но его глаза блестели, и он отвёл взгляд, когда я на него посмотрела, потому что у Тарена тоже была репутация, и он не собирался портить её из-за шоколадного торта.

Вечер продолжался. Глинтвейн лился рекой, разговоры становились громче, кто-то из эльморской делегации расслабился настолько, что неожиданно затянул красивую песню о любви.

Морвен не отпускал мою руку почти весь вечер. Через связь я чувствовала, как он впитывает всю обстановку сразу, ровным, тихим потоком.

Ближе к полуночи, когда зал начал пустеть и самые стойкие гости перебрались к каминам с последними бокалами глинтвейна, Морвен наклонился ко мне и сказал:

Я прислонилась к его плечу, и мне было тепло и хорошо. И хоть за окном была валькерийская ночь, холодная и звёздная, внутри было очень тепло от людей, которых я любила. А еще тут был человек, с которым нас свела сама судьба, и конечно Грим, который спал у наших ног. Это была наша жизнь, которая наконец, наконец, наконец стала такой, какой должна была быть.

Когда зал окончательно опустел, я достала из потайного кармана на свадебном платье тот самый конверт. Встала у камина, где свет падал ровно, и развернула письмо. Я почему-то почувствовала, что пришло его время.

«Рина,

Я искренне поздравляю Вас. Вы выходите замуж за человека, которого любите. И я уверена, что вы оба будете очень счастливы.

Совет сменился. Вейнар мёрт, новый глава, лорд Кельнар, прагматик. Он понял, что война с Валькерией – плохая идея, особенно когда король только что продемонстрировал, что может делать с менталистами.

Я под домашним арестом. Совет не знает, что со мной делать. Убрать меня они не могут, потому что королевскую семью в стране любят, и будет бунт. Отпустить тоже, потому что я отказываюсь с ними сотрудничать. Поэтому они держат меня в изоляции и надеются, что я наберусь ума и приму их сторону.

Как бы не так.

Спасибо за то, что дали мне надежду, что не все браки – это политика.

Я не знаю, что будет дальше. Возможно, Совет найдёт способ использовать меня. Возможно, я найду способ сбежать. А может смогу изменить ситуацию в свою пользу. Время покажет.

Пока что я сижу в своей комнате, читаю книги о специях и думаю о том, что, может быть, моя история еще только начинается.

Поздравляю вас со свадьбой.

Ваша Ивелин»

P.S. Передайте с делегацией, пожалуйста, рецепт вашего фирменного тыквенного супа».

Я перечитала последнюю строчку, улыбнулась и брала письмо обратно. Напишу позже и приложу рецепт. Кажется, у меня появилась подруга по переписке. Странно, но приятно.

Зал постепенно пустел. Гости расходились не спеша, обнимались, шептали поздравления, кто-то уже дремал прямо в креслах у камина. Мама собиралась одной из последних. Она подошла, всё ещё пахла корицей и тёплым вечерним воздухом, взяла меня за руки.

– Поехали со мной в Солирен? – предложила она, глядя на Морвена. – В свадебное путешествие. Рина покажет вам настоящий город: море, рынки, старые улочки. Познакомим вас с семьей. И песика своего возьмите, – она кивнула на крепко спящего у камина Грима, – Перчику он понравится.

Морвен кивнул. Тихо, но твёрдо, без тени сомнений.

– Обязательно, – сказал он. – Как только закончатся празднование, а это несколько дней минимум, я оставлю дела Тарену, и все вместе поедем в Солирен.

Я счастливо подпрыгнула. Домой, боже мой. Мама улыбнулась, погладила меня по щеке, поправила выбившуюся прядь и ушла вместе с Хельгой на кухню, они крепко сдружились за день.

Я смотрела ей вслед и улыбалась.

Зал окончательно опустел. Остались только мы, Грим у камина и тихий гул остывающего огня. Морвен не отпускал мою руку. Вечер был долгим, тёплым, пропитанным шоколадом, вином и смехом. А сейчас наступала тишина. Наша.

Дневник я решила закончить прямо сегодня, потому что он мне был больше не нужен. Я тихонько встала с кровати после бурной брачной ночи и сделала свою последнюю запись.

«Руки пахнут шоколадом и ванилью.Свадьба удалась.Морвен улыбался и сказал „спасибо“ при всех. Он изменился. Я тоже. Жизнь больше никогда не будет прежней. И это прекрасно.

Я невероятно счастлива.»

Эпилог.

Эпилог.

Утро началось не с запаха дров из кухонного очага. Оно началось с гула. Ровного, глубокого, бесконечного. Шум волн, разбивающихся о камни.

Я открыла глаза. В комнате еще пока было темно. Ох, шесть утра. Я проспала. Мышечная память повара, которая сильнее любого здравого смысла, уже тянула меня к плите, к котлам. Но я заставила себя остановиться. Вдохнула. Выдохнула. Отучать вставать себя в четыре утра было крайне тяжело. Сегодня мне удалось проспать почти до рассвета.

Я тихонько встала с кровати, накинула лёгкий льняной халат, открыла дверь на террасу и сделала шаг. А потом еще один и еще, прямо на пляж.

Ноги сразу утонули в прохладном, мелком песке. Он щекотал пальцы, мягкий, податливый, живой. Ветер с моря трепал подол, нёс запах соли, водорослей и чего-то сладковатого, как спелая тыква на солнцепёке. Я замерла, залюбовавшись начинающимся рассветом над морем. Не тем серым, колючим валькерийский светом, что пробивался сквозь окна в замке. А золотисто-розовым, теплым, уютным. Солнце ещё не взошло, но небо уже горело по краям, окрашивая воду в оттенки меди и жжёного сахара.

В спальне, за полуоткрытой дверью, спал Морвен. Ровно, глубоко, тяжело. Его рука была запрокинута на пустую половину постели, пальцы чуть сжаты, будто даже во сне он всё ещё искал меня. Дышал он медленно, но спокойно. Наконец-то. Три недели он почти не закрывал глаз. Три недели он вливал в маму сырую силу, бледнел, дрожал, но не отходил. Сейчас он просто спал. И я не стала его будить. Впервые за долгое время у нас было утро, которое не требовало ни решений, ни магии. Только волны и песок. И тишина, которая больше не давила на уши.

Наше «свадебное путешествие» должно было длиться три недели, а растянулось на три месяца. И всё начиналось так, как в тех самых дамских романах, что Лейра презирала, а я тайком листала на кухне в ожидании, когда поднимется тесто. Суета, шум, собранные подарки, а потом пришли они – шесть дней дороги в закрытом экипаже. Грим, который каждые два часа требовал остановок, воя так, будто его везут не на море, а на съедение легиону менталистов. Каэль, ворчащий на каждом привале, что он не может обеспечить его новой королеве должный уровень комфорта. И я, заправлявшая платье за пояс и готовящая на всех еду. Мама сидела в тени деревьев, пока я готовила и тихо улыбалась. А еще она терла голову, думая, что я не вижу.

А потом мы приехали в Солирен.

Экипаж остановился у дома. Я постучала, дверь открылась, и нас накрыло волной южного жара, запаха сушёной мяты, старой древесины и того самого неуловимого аромата дома, где всегда готовят что-то вкусное. Тётя Марна вышла на порог. Увидев меня, она замерла, потом резко выдохнула и уткнулась мне в плечо так, что я на секунду забыла, как дышать.

– Дома, – прошептала она. – Наконец-то ты дома.

Потом отстранилась, отряхнула мне юбку, как будто стряхивала слёзы вместе с пылью дороги, и только тогда заметила его. Грим стоял позади, огромный мрачный, с видом существа, которое только что преодолело шесть дней пути и теперь оценивает, стоит ли вообще тратить силы на приветствия.

А из-под ног тёти Марны, медленно, с видом хозяина, который терпеливо ждал, когда суета уляжется, выплыл Перчик. Рыжий, толстый. С одним висячим ухом и хвостом, который уже начал отбивать нервный ритм по половицам. Грим напрягся, уши поднялись, ноздри расширились. Он сделал шаг вперёд. Перчик, конечно, не испугался. Он был уличным боевым котом, закаленным постоянными драками. Подошёл вплотную, ткнулся холодным носом Гриму в лапу, чихнул, потом деловито обнюхал бок, хвост и вернулся к морде. Грим выдохнул и лёг. Положил голову на лапы, прикрыл глаза, но следил. Перчик, видимо, решил, что это приглашение, устроился прямо под его подбородком, свернулся клубком и тут же заурчал. Тётя Марна ошеломленно молчала. Мама, стоявшая позади, рассмеялась сквозь слёзы. А Морвен, стоявший рядом, вдруг сказал:

– Похоже, они поладили. Остался вопрос, как теперь попасть в дом.

Первые дни прошли в суете распаковки, бесконечных чаепитиях и попытках Грима найти общий язык не только с котом, но и с каждым углом нового дома. Но как только пыль улеглась, Солирен раскрылся нам по-настоящему.

Узкие улочки, вымощенные тёплым камнем, что грелся даже в тени. Рынки, заваленные корзинами с инжиром, гроздьями перца, связками сушёных трав. Мы с мужем ходили за руки, одетые в простые летние одежды. И как же я по этому соскучилась. Никто не косился в нас и не тыкал пальцем. Никто не кланялся. Король Валькерии в этом городе был просто высоким бледным парнем, который с восторгом ребёнка разглядывал лотки с оливками, пробовал на вкус финики и морщился, когда ему попадался слишком острый перец. А я смеялась. Часто, громко, без оглядки. Потому что здесь я была снова дома. Просто Риной, а не королевой или кулинарным магом.

А потом Морвен увидел южное море и пропал.

Тёплое, солёное, бесконечное. Он остановился на краю пирса, ветер трепал его волосы, сбивая строгую причёску, и я увидела, как в его глазах гаснет привычная настороженность. Он влюбился в море с первого взгляда. Просто стоял и смотрел, как волны накатывают и отступают, будто заново учился дышать. В тот вечер он не говорил. Только сидел на пирсе допоздна, слушал воду и гладил мою ладонь большим пальцем. Через связь я чувствовала, как в нём что-то разжимается, медленно, с болью и облегчением. Такое у нас было море, оно лечило души.

А потом пришла беда.

Спустя неделю мама слегла. Врачи и маги разводили руками, отвары Лейры, которые я привезла с собой, помогали слабо, а долгая дорога и тряска доконала её окончательно. Мама таяла на глазах. Ее румяное лицо осунулось, кожа стала прозрачной, дыхание – частым и поверхностным. Я сидела у её постели по ночам и плакала в подушку, чтобы не разбудить Морвена. Вот только он все чувствовал через связь. Каждая моя слеза отзывалась в нём как осколок стекла. Я знала, что он словно заново переживает смерть своей мамы, но не могла остановиться. Горе накрывало меня так, что я едва могла дышать.

Морвен купил два больших дома прямо на берегу. В один перевёз маму, чтобы она дышала целебным морским воздухом. С ней поселились тетя и Перчик. В другом жили мы: я, он и Грим, который сразу выбрал место у каминной топки и заявил его своим на века.

Я проводила почти все время с мамой, видя, как она тает день ото дня, но стараясь улыбаться, выходило откровенно плохо.

И мой король не стал ждать чуда. Он просто создал его сам.

Как-то ночью на меня нахлынула волна такой силы, что кровь почти закипела. Я вскочила с кресла у маминой кровати и ворвалась к нам в дом, почувствовав совершенно жуткую аномалию по нашей связи.

Прямо посреди гостиной воздух заледенел. Иней пополз по стенам, покрыл полки с книгами, заморозил чайник на камине. Грим с Перчиком забились в угол и прижались друг к другу. Морвен стоял в центре комнаты, босой, в одной рубашке, с закрытыми глазами, и вены на его висках вздулись, как натянутые струны. Он не произносил заклинаний. Он просто тянул магию из самого себя. Сырую, неподконтрольную, ту самую, что шесть лет спала в нём мёртвым грузом.

И он создал нечто удивительное.

В центре комнаты возникло зеркало из чистого льда. Сквозь него я увидела кабинет Тарена. Советник, по его же словам, чуть не умер от ужаса, когда его покои замёрзли за секунду, а в инее проступило лицо короля: ледяное, мрачное.

Дальше всё пошло как в лихорадке. Морвену удалось установить постоянный источник связи через лед зеркал. Тарен поднял на ноги всех магов королевства. Лейра напряглась до предела, перерыла архивы, наладила срочную связь с эльморскими целителями. Оказалось, лекарство существует. Просто Солирен потерял торговые пути с Эльмором сто лет назад и не знал о нём. Знания ушли, а болезнь осталась.

Эльморцы были рады оказалась нам эту простую услугу, и курьер выехал немедленно. А всё это время Морвен поддерживал маму магией напрямую. Он сидел по ночам у её изголовья, бледный как полотно, губы синели, руки дрожали, но он не отходил. Вливал силу. Дышал за неё. Чтобы она могла прожить еще один день в ожидании лекарства. Я чувствовала, как его связь со мной истончается, как он отдаёт себя по капле, как внутри гаснет свет. Я прижимала его ладонь к своей щеке и шептала: «Хватит. Пожалуйста, хватит». Но мой муж только качал головой. И смотрел на маму, просто на мою маму. На ту, что пекла пироги, пахла корицей и обнимала его так, что хрустели рёбра.

Когда через две недели привезли склянку с целебным отваром, он уже почти не мог встать. Но мама выкарабкалась.

И сегодня впервые мой храбрый, мой безумный муж наконец смог спокойно отоспаться.

Я прошла почти до самой воды опустилась на песок. Волна мягко обмыла щиколотки, отступила, оставив пену и влажный блеск. Ветер шевелил подол халата. Солнце наконец вынырнуло из воды, окрасив море в золото.

Грим выскочил из дома следом, мчался, поднимая тучи песка, и плюхнулся рядом с тяжёлым вздохом существа, которое считает своим долгом сопровождать хозяйку везде, даже на край света. Тёплый, лохматый, пахнущий хвоей и морской солью. Я аккуратно почесала его за пушистым ухом, пальцы зарылись в густую шерсть, и стало совсем хорошо.

– Думаешь, стоит ему сказать? – лукаво спросила я у Грима, не оборачиваясь к дому. – Или пусть ещё поспит?

Грим, который понимал интонации лучше многих людей, навострил уши. Хвост одобрительно застучал по песку. Пёс был за.

– Ладно, – прошептала я, и внутри всё затрепетало от предвкушения. – Скажу.

Грим тяжело вздохнул, словно соглашаясь на компромисс, и положил свою огромную голову мне прямо на живот. Я ахнула, отпихнула его и негромко рассмеялась.

– Эй, поосторожнее, – пробормотала я, почёсывая его за ухом. – Со мной теперь нежнее надо.

За спиной хрустнул песок.

Я не обернулась, почувствовав присутствие мужа заранее через ту самую тихую, почти невидимую нить, которая тянулась между. Он не должен был проснуться после восстанавливающего отвара. Лейра чётко сказала: три дня отдыха, полный магический сон, никаких резких движений. Но я ведь знала, как это работает. Я ушла, оставила рядом пустую половину кровати, и его тело, даже ослабленное и истощённое, среагировало на отсутствие раньше, чем успел проснуться разум. Но я так хотела посидеть у моря, что понадеялась, что Морвен поспит еще немного.

Он подошёл медленно, босиком. Без рубашки, волосы спутаны после долгого сна, под глазами ещё лежали тени, но он был здесь. Потому что для него я была важнее любого предписания Лейры.

– Сказать – что? – спросил Морвен хриплым, севшим после долгого сна голосом.

Потом опустился на песок рядом, тяжело прислонился ко мне и накрыл мою ладонь своей. Кожа была чуть прохладной, но пальцы сомкнулись уверенно, без дрожи. Я перевернула руку и сплела наши пальцы

Я повернула голову и нежно улыбнулась ему. Моему самому дорогому, невозможному мужу.

– То, что скоро ты будешь папой, – сказала я просто. – Мой проклятый король.

Он замер. Даже ветер, кажется, на секунду перестал трепать его рубашку.

– Нас… станет трое? – спросил он. Голос был неуверенным, в глазах застыл шок.

Грим, почуяв момент, громко гавкнул. Один раз. Совершенно по-человечески и очень возмущённо. Я рассмеялась в голос. Да так громко, что чайки взлетели с ближайших скал.

– Пятеро, – поправила я, кивая на пса. – Ты забыл посчитать члена семьи с юридически закреплённым статусом.

Морвен моргнул, посмотрел на Грима. Посмотрел на меня.

– Как пятеро?

– Пятеро, – улыбнулась я еще шире. – Я, конечно, кулинарный, но всё же маг, и чувствую биение двух сердец. У нас будет двойня, Морвен. Так что готовься – будет весело. Мы скоро разнесем Валькерхольд и Солирен заодно. Потому что я не готова круглый год жить в нашем мрачном и красивом замке. Я, конечно, люблю его, но море я люблю не меньше.

Морвен, кажется, даже перестал дышать, он сидел и просто смотрел на меня широко открытыми глазами. Меня по нашей связи накрыла волна такого чистого незамутненного счастья, что форточка затрещала по швам. Проклятье свернулось в какую-то мизерную горошину и перестало подавать признаки жизни.

А потом по его щеке, впервые за все двадцать девять лет его жизни, скатилась одна, единственная слеза. Он не стёр её, не отвернулся. Просто бережно обнял меня и прижал к себе. Ткань рубашки была мягкой, пахла чистым мылом и чем-то древесным.

Морвен отпустил меня и сел рядом, откинувшись назад и прикрыв глаза, просто купаясь в ощущении полного безграничного счастья. Я прислонилась к его плечу, а Грим рядом ворчливо вздохнул и устроился удобнее, положил морду на мои колени. Солнце наконец поднялось выше кромки воды, и стало тепло и хорошо.

Я не знаю, что будет дальше. Но завтра я снова встану в шесть утра и буду варить кашу. Вот только это будет уже новая глава нашей жизни. Просто ещё один завтрак. Только теперь нас будет пятеро.

Конец.