Текст книги "Повар для проклятого короля (СИ)"

Автор книги: Катерина Фелис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Глава 8. «Дипломатия женская (без масок)»

Глава 8. «Дипломатия женская (без масок)»

Принцесса Ивелин осталась в Валькерхольде на неделю.

Семь дней. Семь бесконечных, невыносимых, изматывающих дней, на протяжении которых я улыбалась так широко и так часто, что у меня начали болеть скулы. Вы когда-нибудь пробовали улыбаться семь дней подряд, когда внутри всё горит? Не рекомендую. Это как пытаться замесить тесто, когда руки трясутся от злости, результат получается комковатый и несъедобный.

За эту неделю Тарен организовал четыре официальных обеда, два ужина и одну конную прогулку. Морвен ездил верхом безупречно, потому что не чувствовал ни страха, ни усталости, и конечно сидел в седле как влитой. Ивелин ездила верхом изящно, потому что была принцессой. А еще ей ужасно шла оливковая амазонка и кокетливая шляпка с вуялью. Я не ездила верхом никак, и наблюдала из окна кухни, сжимая нож для разделки мяса с несколько избыточной силой. Хельга молча забрала у меня нож. Вероятно, правильно сделала.

За эту неделю я узнала о принцессе Ивелин больше, чем хотела. И, к своему глубочайшему, яростному, несправедливому раздражению, не нашла в ней ни единого изъяна.

Нет, давайте я объясню, почему это было проблемой.

Если бы Ивелин оказалась глупой, я бы легко успокоилась: красивая пустышка, ему будет скучно, проехали. Но Ивелин была умна. Остро, быстро, изящно, как хороший нож. Она говорила на трёх языках, цитировала валькерийских поэтов, которых я сама не читала, и задавала Морвену вопросы о торговой политике, от которых даже Тарен поднимал бровь.

Если бы она оказалась злой, я бы ненавидела её с чистой совестью: змея, он заслуживает лучшего, точка. Но Ивелин не была злой. Она была безупречно, идеально, невыносимо вежливой и приятной в общении. Благодарила слуг по имени. Здоровалась со стражей. Однажды задержалась у дверей кухни, заглянула внутрь и сказала Хельге: «Какой чудесный аромат. Вы настоящие мастера.» Хельга, тридцатилетний ветеран кухонных войн, женщина, которую я ни разу не видела смущённой, покраснела.

Если бы Ивелин была холодной, я бы утешалась: ему и без неё хватает льда. Но она была не холодной, а сдержанной, а это другое. Холодный человек не чувствует. Сдержанный чувствует, но контролирует. Каждый жест, каждая улыбка, каждый взгляд у Ивелин были выверены с точностью аптекарских весов. Идеальная дипломатия. Идеальная маска.

И вот что бесило больше всего: она была добра к Морвену.

Она разговаривала с ним совершенно нормально, не как с больным, не как с чудовищем или политическим инструментом. Задавала вопросы и слушала ответы. Не вздрагивала от его пустых глаз. Не отводила взгляд от его ровного безэмоционального лица. Принимала таким, какой есть. Спокойно, достойно, без ужаса и жалости.

Я почти ненавидела её за это. Ладно, конечно, не ненавидела. Ревновала. А вот себя ненавидела за эту глупую ревность. На каком основании? Он – король, она – принцесса, я – повар. Арифметика проще некуда, и результат был явно не в мою пользу.

Лейра, разумеется, видела всё.

– Ты опять сломала ложку, – сообщила она, заглядывая на кухню на третий день визита.

– Ложка была старая.

– Ложка была дубовая. Ты сломала дубовую ложку голыми руками. Это одновременно впечатляет и пугает. Особенно от крошки повара с милыми веснушками.

– Я просто мешала тесто слишком энергично.

– Ты мешала тесто с лицом убийцы. Торин спрятался за мешок с мукой. Эрик вышел «подышать воздухом» и не вернулся.

– Они трусы.

– Они здравомыслящие люди, которые не хотят оказаться между женщиной и её ревностью.

– Я не ревную!

– Рина. Дорогая. Милая. Послушай. – Лейра насильно посадила меня на высокий стул и села напротив, посмотрев в глаза серьёзно и прямо, без привычных колючек. – Ты ревнуешь. Это нормально. Это понятно. Ты три недели кормишь человека, возвращаешь ему чувства, сидишь с ним за одним столом, слушаешь его голос, смотришь, как его глаза оживают, гаснут, и оживают снова. Ты вложила в него себя: свою магию, свои эмоции, свою ваниль. А теперь приезжает женщина, которая красивее, знатнее, уместнее, и садится рядом с ним. Конечно, ты ревнуешь. Это больно, но это нормально.

Я молчала, потому что Лейра была права. Как всегда.

– Но ты должна понимать одну вещь, – продолжила она, и голос стал жёстче, как отвар, который кипятишь слишком долго. – Ревность отравляет еду. Ты кулинарный маг, твои эмоции в каждом блюде. Если готовишь с ревностью, еда будет горчить. Если готовишь со злостью, будет жечь. Если готовишь с тоской, получится варенье из инжира, но Морвену ты не можешь подавать варенье из инжира три раза в день.

Я вздохнула: глубоко, протяжно, по-валькерийски.

– Что ты предлагаешь?

– Поговори с ней.

– С Ивелин?! Зачем?!

– Затем, что ты три дня ненавидишь женщину, которую не знаешь. Ненавидишь идею – «принцесса, которая может стать его женой». Но ты не знаешь её саму. И пока не узнаешь, твоя ревность будет расти, как тесто на дрожжах, и в какой-то момент убежит.

Кажется, я испортила подругу, она стала разговаривать моими словами.

– Я не хочу с ней общаться, – буркнула я и насупилась.

– Конечно не хочешь. Ненавидеть значительно проще. Но, Рина. Ты мастер. И ты выше этого.

Я посмотрела на Лейру. На её тонкое лицо, с которого сейчас сняли все колючки, и под ними обнаружилась усталая, упрямая нежность, спрятанная так глубоко, что мало кто мог бы её найти.

– Ладно. Поговорю.

– Вот и умница.

– Но, если она окажется ужасной, я имею полное право сломать ещё одну ложку.

– Договорились.

Случай представился на пятый день визита. Ивелин пришла на кухню.

Это был не простой визит, не «позвольте осмотреть ваши владения, мастер Соларис». Она пришла одна, без свиты, без служанок, без дипломатической улыбки. В простом платье, конечно по меркам принцессы, то есть таком, которое стоило больше моей лавки. Ивелин остановилась в дверях и сказала:

– Мастер Соларис? Я хотела поговорить с вами. Если вы не заняты, конечно.

Я месила тесто для хлеба. Обычного хлеба, без магии. Иногда мне нужно было месить что-то простое, чтобы думать. Тесто – лучший собеседник: не спорит, не задаёт вопросов и не приезжает из Эльмора с идеальной причёской.

– Я всегда занята, – ответила я, – но тесто подождёт.

Вытерла руки, указала на табурет. Ивелин посмотрела на него: деревянный, грубый, с пятном от пролитого бульона на сиденье, и села. Спина прямая, осанка королевская, будто табурет с пятном – это трон.

Я предложила чай и пирожное, потому что я повар, и мой инстинкт кормить работает даже на потенциальных соперниц. Налила ей мятный, с чабрецом и мёдом, местный рецепт, который Хельга научила заваривать. Ивелин пригубила его, надкусила пирожное, подняла бровь и сказала просто: «Вкусно.» Честное слово нормального человека нормальному повару. Без расчёта, без двойного дна.

Мы сидели друг напротив друга, разделённые кухонным столом с рассыпанной мукой, и пили чай. Грим лежал у наших ног, вяло помахивая хвостом, вежливо, но без энтузиазма. «Я тебя вижу, но моя хозяйка – вот та, с мукой на щеке».

– Рина, – сказала Ивелин (мы быстро перешли на имена если уж разговаривать, то без масок). – Я не враг вам. А еще я очень наблюдательна, это мой талант. Не магический, просто привычка. Эльморская привычка. Мы наблюдаем и делаем выводы.

– И какие выводы вы сделали? – Мой голос был ровнее, чем я ожидала. Внутри бушевал шторм, но снаружи я была очень спокойна.

Ивелин поставила чашку. Посмотрела на меня прямо, без маски, как одна женщина смотрит на другую, когда собирается сказать правду, которую обе предпочли бы не слышать.

– Выводы такие. Его Величество ест вашу еду три раза в день. Его проклятие отступает, когда он ест. Эффект сильнее, когда вы рядом и сидите с ним за одним столом. На банкете, когда он попробовал ваш десерт, его лицо стало живым надолго, и все это время он смотрел в тарелку, но я видела его глаза. В них были вы.

Тишина. Грим поднял голову, посмотрел на меня и положил обратно.

– Вы ошибаетесь, – сказала я, и голос всё-таки дрогнул, будь он неладен. – Он не может чувствовать. К кому-то. Ко мне, к вам, к кому бы то ни было. Проклятие…

– Проклятие отнимает чувства, я знаю, – мягко перебила Ивелин. – Тарен объяснил. Подробно. С диаграммами. Тарен любит диаграммы. Но, Рина, я видела ваш банкет. Видела семь блюд. Видела, как вы стояли у двери и смотрели на него, и ваши глаза горели. Не от жара кухни, от другого жара. И я видела, как он ел ваш десерт, и его рука дрожала. Вечером я спросила Тарена: «Что это за повар?» И советник сказал: «Временный контракт на полгода. Ничего серьёзного.» И я подумала: вот в этом он ошибается.

– В чём именно?

– В том, что это «ничего серьёзного». – Ивелин наклонилась чуть вперёд, и её голос стал тише, серьёзнее, без единой капли светской любезности. – Рина, вы влюбились в короля.

Мир остановился.

Очаг горел, Грим дышал, тесто на столе поднималось. Но я остановилась. Внутри всё застыло, как вода, которую заморозили мгновенно, одним ударом.

– Я его кормлю своей магией, всего лишь кормлю…, – начала я и осеклась.

Ивелин улыбнулась. Грустно. Мягкой, тёплой, человеческой улыбкой, которая совершенно не вязалась с её идеальным лицом и идеальной причёской, и от которой она на секунду стала обычной. Не принцессой. Женщиной. Которая понимает.

– Рина, я видела, как вы готовите для Морвена. Да, подглядывала, мне не стыдно. И видела, как вы стоите у плиты, ваши руки двигаются, а лицо светится. Вы ставите его тарелку осторожно, нежно, будто на тарелке не еда, а сердце. Вы кладёте его на тарелку три раза в день, и отдаёте ему. А потом говорите: «Это просто работа.»

Она замолчала, допила чай. Я не могла пошевелиться.

– Это одно и то же, – сказала Ивелин тихо. – Кормить и любить. Для вас. Для кулинарного мага. Вы готовите с любовью, не с профессионализмом, и еда это чувствует. И он это чувствует, даже через проклятие.

Горло пересохло. Глаза жгло. Я сглотнула, пытаясь собрать голос в кулак.

– И что с того? Он – король, вы – принцесса, я – повар. Все просто.

– Не просто, – возразила Ивелин. – Потому что я его не люблю. И он меня не любит. И даже если мы поженимся, это будет политический брак, контракт, сделка. Я получу статус, Валькерия получит союз с Эльмором, страна получит наследника. Все в выигрыше.

– Так в чём проблема?

И тут её лицо изменилось. Что-то сдвинулось за зелёными глазами, что-то тревожное, настоящее. Из «женского разговора» мы перешли на совсем другую территорию.

– Проблема в том, что за мной стоят люди, которые хотят не только союза, – сказала Ивелин, понизив голос и бросив взгляд на дверь, будто проверяя, нет ли лишних ушей. – Эльморский королевский совет. Менталисты. Маги разума. Они стоят за этим визитом. Мой отец согласился отправить меня, но инициатор не он. Совет хочет доступ к Валькерии. К вашим ресурсам, к вашим рунам, к вашей стихийной магии. Брак всего лишь предлог, союз – прикрытие.

Я похолодела.

– Прикрытие для чего?

– Для контроля. Менталисты управляют через разум. Внушение, влияние, манипуляция. Если я стану королевой Валькерии, они получат прямой доступ к Морвену. К его разуму.

– Но его проклятие…

– Его проклятие защищает его, – кивнула Ивелин. – Парадокс. «Пустота» отсекает не только чувства, но и ментальное воздействие. Пока Морвен проклят, Менталисты не могут до него добраться. Он неуязвим. Но если проклятие ослабнет…

Она не закончила. Если проклятие ослабнет. Если я ослаблю его. Своей едой, своей магией, своей ванилью. Если пробью стену, менталисты смогут войти.

Осознание ударило как ведро ледяной воды.

– Вы говорите мне это… зачем? – спросила я тихо, холодными руками обхватив чашку. – Вы могли промолчать. Выйти за него. Стать королевой.

Ивелин долго молчала. За окном серело валькерийское небо, и Грим вздыхал у наших ног.

– Потому что я не хочу быть такой королевой, – сказала она наконец, и в её голосе не осталось ничего дипломатического, только усталость двадцатичетырёхлетней девушки, которой надоели маски. – Королевой, которую подсунули как пешку в партии. Через которую уничтожат человека, который ей ничего не сделал. Который ест без вкуса и считает секунды. И читает о специях по ночам.

Я моргнула.

– Вы знаете про специи?

– Я вчера не спала. Бессонница, знаете ли, и у принцесс бывает. Вышла в библиотеку и нашла на столе раскрытую книгу. «Специи южных провинций: свойства и применение». С закладками. С пометками на полях. Его почерком.

Она замолчала. Её зелёные глаза: умные, красивые, чуть роскосые, были влажными. Чуть-чуть, почти незаметно, но я видела.

– Он читает о специях, которые не может попробовать, – повторила Ивелин, и голос дрогнул. – Делает пометки. И я не буду инструментом тех, кто хочет уничтожить это.

Повисла тишина. Горькая и тёплая одновременно, как ромашковый чай без мёда.

– Ивелин, – сказала я. – Я ошибалась на ваш счёт.

– Вы ревновали. Это нормально.

– Я не рев… – я осеклась. Посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. – Ладно. Ревновала. Яростно. Бессмысленно. Сломала две дубовые ложки и один половник.

– Дубовые? Впечатляет.

– Хельга тоже так сказала.

Мы смотрели друг на друга. Принцесса на табурете с пятном от бульона и повариха в фартуке с пятном от ганаша. И между нами было то странное понимание, которое бывает только между женщинами, когда маски наконец сняты, и под ними обнаруживается, что мы не так уж отличаемся друг от друга.

– Что мне делать? – спросила я.

– Продолжать кормить его. Пробивать проклятие. Но крайне осторожно. Больше ничего такого при моей свите. Они наблюдают и отчитываются Совету.

– А вы?

Ивелин встала, расправила юбку и вернула на лицо маску: идеальную, дипломатическую. Но глаза оставила живыми. На секунду. Для меня.

– Я уеду через два дня. Скажу отцу, что Морвен – плохая партия, что проклятие непривлекательно, что Валькерия слишком холодная. Придумаю что-нибудь. Тарен будет разочарован. Совет будет в ярости. Но мне не привыкать.

Она повернулась к двери и остановилась.

– Рина. Я не буду вашим врагом. Мне не нужна его любовь. Мне нужна была корона, но не такой ценой.

Она смотрела на меня, и в её взгляде была печаль. За человека, которого она знала пять дней, и который за это время ни разу не улыбнулся ей.

– Но те, кто стоит за мной, не такие гибкие, – добавила Ивелин тихо. – Будьте готовы, Рина. Менталисты не отступают. Если не через меня, они найдут другой путь. Они всегда находят.

И ушла. Тихо, элегантно, с прямой спиной и развевающимися волосами, которые каким-то чудом оставались идеальными даже на местном сквозняке.

Грим проводил её взглядом, потом повернулся ко мне и положил тяжёлую лохматую голову на моё колено.

– Грим, – сказала я тихо. – Мы в беде.

Грим вздохнул с видом «да, я знаю, но мне бы мяса». Я почесала его за пушистым ухом, и на секунду мне стало легче. Потому что собака. Потому что тёплая. В мире, где проклятия, менталисты, принцессы и советники плетут свои сети, собака – единственное существо без двойного дна.

Вечером за ужином за нашим столом, без магии при посторонних, я подала рагу с розмарином и тимьяном. Тридцать секунд. Его глаза ожили, посмотрели на меня, и тридцать секунд мы были вместе. По-настоящему. Не король и повар, а два человека за одним столом, которые видят друг друга.

Потом проклятие закрылось. Стекло. Камень. Стена.

– Морвен, – сказала я, решившись. – Принцесса Ивелин приходила ко мне на кухню поговорить.

Его голова чуть склонилась, тот самый жест внимания, который я уже знала наизусть.

– О чём?

– О вас. Она сказала, что не будет моим врагом. Что ей нужен политический брак, но не такой ценой. И что те, кто стоит за ней, менее гибкие.

Морвен не двигался и не моргал. Смотрел на меня своими невозможными глазами и думал, пальцы чуть сжались на ложке. Он анализировал, просчитывал, строил в голове карту угроз быстрее, чем я успевала моргнуть.

– Менталисты, – сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Я замерла.

– Вы знали?

– Я предполагал. Эльморский совет не отправляет принцессу без причины. Союз с Валькерией экономически не очень выгоден Эльмору, значит, есть другая причина. Менталисты хотят доступ к стихийной магии, ко мне.

– Вы знали и все равно пригласили их сюда?!

– Я не чувствую тревоги или срочности. Побочный эффект проклятия. Логика работает, эмоции нет. Я знал, что менталисты опасны, но не торопился.

Я уставилась на него.

– Морвен. Вы совершенно невыносимы.

– Вы уже говорили.

– Скажу ещё. Вы знали, что за Ивелин стоят менталисты, и не торопились?!

– Проклятие защищает от ментального воздействия. Пока я проклят, они бессильны. Угрозы нет.

– Пока вы проклят, – повторила я, и сердце сжалось. – А если проклятие ослабнет? Если я его ослаблю?

Морвен посмотрел на меня очень внимательно. Глаза его были спокойными и внимательными, как всегда.

– Тогда я стану уязвим. Впервые за шесть лет.

– И это вас не тревожит?

– Нет. Я не могу тревожиться. Но я могу думать, планировать, защищаться. Для этого мне нужно знать, насколько ослабнет проклятие, как быстро и в какой момент я стану доступен для менталистов.

Он помолчал, и его голос стал тише на полтона, что для короля было почти шёпотом.

– А для этого мне нужны вы. Ваша магия. Ваша еда. Ваши специи. Я не могу защититься один. Мне нужен тот, кто чувствует. За меня.

Я не дышала.

Мне нужен тот, кто чувствует за меня.

Он не говорил «мне нужны вы». Говорил «мне нужен тот, кто чувствует». Логично. Рационально. Но смысл был тот же. И мы оба знали.

– Хорошо, – сказала я, и голос был твёрдым. Потому что это было решение, а не порыв. – Я буду чувствовать за вас. Буду готовить, пробивать, защищать. Но вы должны мне довериться. Полностью, без оговорок. Договорились?

Морвен смотрел на меня, не мигая.

– Договорились.

Наша маленькая тайная война против менталистов началась.

Глава 9. «Ночной чай (незапланированный)»

Глава 9. «Ночной чай (незапланированный)»

Ивелин уехала.

Красиво, разумеется. Попрощалась с Морвеном: лёгкий реверанс, дипломатическая улыбка, ни одного лишнего слова. Изящно села в карету, которая исчезла за поворотом дороги. Серебристо-лазурные знамёна Эльмора растворились в валькерийском тумане, как сахар в горячем чае. Я выдохнула.

Тарен стоял на стене и смотрел ей вслед. Лицо неподвижное, но пальцы за спиной побелели. Разочарование. Расчёт, не оправдавший себя. Но в его голове уже рождались новые сценарии.

Я почувствовала облегчение: горячее, стыдное, неприличное. И одновременно тревогу, потому что Ивелин предупредила: менталисты не отступают, и, если не через принцессу, они найдут другой путь.

Но в тот день мне было не до менталистов. Потому что свита уехала, замок опустел, и впервые за неделю я могла готовить без оглядки, без масок и без дипломатических банкетов. Просто я, он и наш стол.

Тридцать четвёртый день выдался тихим. За обедом был суп из лесных грибов с розмарином, тридцать две секунды. Морвен ел молча, и в те мгновения, когда его глаза были живыми, он смотрел не на суп, а на меня. С тем особым выражением, которое я научилась читать за эти недели, как повар читает тесто: по мельчайшим признакам, невидимым для непосвящённых.

– Тише стало, – сказал он, когда проклятие закрылось.

– Что тише?

– Замок. Без эльморской свиты. Без Ивелин.

– Вам нравилось погромче?

Он помолчал той самой паузой, в которой подбирал слова, как повар подбирает специи: внимательно, придирчиво, зная, что неправильное слово испортит всё блюдо.

– Мне всё равно. Но вы стали спокойнее. Ваши движения мягче, голос ниже. Вы не ломаете ложки.

Я подавилась хлебом.

– Вы знали про ложки?!

– Каэль доложил. Две дубовые, одна берёзовая. И половник.

– Половник был случайностью!

– Каэль считает, что вы специально его сломали.

– Каэль – предатель!

– Каэль мой капитан стражи. Он обязан докладывать о разрушениях замкового имущества. Ложки попадают в категорию «замковое имущество».

Я уставилась на него. На его лицо: пустое, каменное, абсолютно серьёзное. Ни тени улыбки. Ни намёка.

– Вы издеваетесь, – констатировала я.

– Я просто перечисляю факты.

Его пальцы на ложке чуть сжались так, будто тело вспомнило движение, которое делают, когда сдерживают улыбку. Тело помнило. Лицо – нет.

– Вы точно издеваетесь!

– Возможно, – сказал он. – Теоретически.

Я фыркнула в тарелку и подумала, что, если бы существовала специя «сухой юмор проклятого короля», она стоила бы дороже всего шафрана Эйнары.

На тридцать пятый день я не могла уснуть.

Это случалось всё чаще. Не только от тревоги. И даже не от холода: пять одеял плюс шерстяные носки от Берты («в наше время все вязали»), тёплые, колючие и некрасивые, которые я полюбила сразу, как надела. Я не спала, потому что думала о менталистах и проклятии. О том, что сказала Ивелин: «Если проклятие ослабнет, он станет уязвим.» О том, что говорила Лейра: «Проклятие – паразит, оно сопротивляется.» О Резонансе и как мы настраивались друг на друга, усиливая эффект.

О третьем пути. Пробить стену и построить новую – не из проклятия, а из чего-то другого.

Из чего? Я лежала и смотрела в потолок, а потолок, как обычно, был бесполезен: тёмный, каменный, безразличный.

В конце концов я встала. Накинула мамину шаль, пахнущую домом и лавандой, сунула ноги теплые ботинки и вышла из комнаты.

Валькерхольд ночью был словно из другого мира. Тихий. Факелы через два на третий, тени мягкие и длинные, камень тёплый от дневного жара очагов. Тишина, наполненная дыханием замка, скрипом дерева, далёким шумом моря за стенами.

Я шла на кухню, потому что, когда не могу уснуть, я готовлю. Это мой ритуал, моя медитация, мой способ думать руками, пока голова отдыхает.

Повернула за угол, спустилась по лестнице, открыла дверь и замерла.

На кухне уже был он.

Морвен сидел на табурете у стола в тёмной расстегнутой рубашке, с растрёпанными светлыми волосами. Он впервые выглядел не королем, а просто мужчиной: уставшим, красивым, потерянным мужчиной, который не спал, потому что зачем спать, если нет разницы.

Перед ним на столе лежала раскрытая книга. «Специи южных провинций». С закладками. С пометками на полях.

Он поднял голову и посмотрел на меня: на шаль, на шерстяные носки, на растрёпанные кудри, на лицо без той живости, которую я обычно надевала по утрам, как фартук.

– Рина, – сказал он.

– Морвен, – сказала я.

Тишина. Кухня. Ночь. Двое людей, которые не спали, каждый по своей причине.

– Вы тоже не спите, – заметила я.

– Я редко сплю. Сон не приносит отдыха. Я не чувствую усталости. Тело засыпает, когда исчерпано физически, но разум не отключается.

– Никогда?

– Почти никогда. Иногда на грани сна бывает что-то похожее на тень. Как ваша еда. Мгновение, и пусто.

Он говорил об этом спокойно, ровно, как о погоде. Шесть лет почти без сна, и ровный голос, будто это нормально.

Я молча зашла за стол. Зажгла огонь в малом очаге, поставила чайник, достала мяту, чабрец и мёд. Начала заваривать.

– Что вы делаете? – спросил он.

– Чай. Хотите?

– Я не чувствую вкуса.

– Знаю. Но горячее чувствуете?

Пауза.

– Отчасти. Приглушённо. Как через ткань.

– Тогда возьмите. Просто держите в руках. Горячее через ткань точно лучше, чем ничего.

Я налила две чашки и поставила его перед ним. Он посмотрел на неё, потом взял обеими руками, обхватив большими сильными ладонями маленькую глиняную чашку. И замер.

– Тепло, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Я чувствую тепло. Слабо, но чувствую.

Я села напротив, пила свой чай и смотрела, как он держит чашку. Его лицо не менялось, глаза оставались спокойными, но руки жили. Они обнимали чашку бережно, осторожно, как живое существо, как что-то ценное.

– Морвен, расскажите мне о себе. До проклятия.

Он не двигался, не моргал. Смотрел на чашку в своих руках и молчал.

– Зачем? – спросил он наконец.

– Затем, что я кормлю вас три раза каждый день и вкладываю эмоции. Но это мои эмоции, мои воспоминания: моя мама, бабушка, Солирен. А ваши я не знаю. Мне они нужны, чтобы готовить точнее, а не в обобщённое «тепло» и «уют». Понимаете?

– Логично.

Он помолчал, и когда заговорил, голос стал осторожнее. Медленнее. Как у человека, ступающего по тонкому льду и знающего, что под ним вода.

– Я помню факты. События, даты, лица. Помню, что происходило, но не как это ощущалось. Это разница между картой и путешествием.

– Тогда дайте мне карту. А ощущения я добавлю. Это моя работа.

Он посмотрел на меня поверх чашки на ночной кухне, где никого не было, кроме нас, огня и Грима, который спал у порога и тихо поскуливал во сне. Я и не заметила, как он пришел. Эта огромная собака просто появлялась и занимала собой пространство.

– Мне было восемнадцать, когда мама умерла, – сказал Морвен. – Я помню факт смерти. Помню её лицо на подушке. Помню запах в комнате: лекарства и яблоки. Она попросила принести яблок из сада. Последним утром. Я принёс. Она не смогла есть, но держала яблоко в руке. Когда умерла, пальцы не разжались. Мне пришлось вынуть яблоко из её руки.

Треск поленьев в очаге. Тишина.

– Я помню это, – продолжил он, и голос оставался ровным, мёртвым, но каким-то тяжёлым, как шаги по глубокому снегу. – Помню факт, не чувство. Знаю, что горевал, потому что неделю не выходил из комнаты, потому что Каэль приносил еду и я не ел, потом вышел, и всё стало другим – тише, серьёзнее. Но как это ощущалось, горе, я не помню. Проклятие стёрло. Не факты, а чувства. Я знаю, что любил мать. Но не помню, какого это – любить.

Слеза скатилась по моей щеке. Одна, тихая. Я не вытерла, потому что руки держали чашку и дрожали.

– Ещё, – прошептала я.

Он посмотрел на мою мокрую щёку, на дрожащие руки.

– Вы плачете, – заметил он.

– Да.

– Почему?

– Потому что вы не можете.

Тишина. Глубокая, как море за стенами, которое шумело и не умолкало.

– Рина. Вы плачете за меня?

– Да.

– Зачем?

– Потому что кто-то должен.

Он молчал долго. Огонь потрескивал, Грим вздыхал во сне.

– Никто никогда не плакал за меня, – сказал Морвен. – За шесть лет.

– Каэль плакал. Когда вы попробовали яблочный пирог и ушли, Каэль пришёл ко мне, и его глаза были красными. Он не признает, но он плакал.

Морвен не двигался. Но его пальцы на чашке сжались сильнее, будто чашка была единственным тёплым предметом в мире, и он боялся её отпустить.

– Каэль, – повторил он тихо. Имя друга, которое он произносил часто, но сейчас это было иначе. Как будто впервые услышал его по-настоящему.

– И Хельга, – добавила я. – И Берта. И близнецы. Они все любят вас, Морвен. Не как короля, а как человека. Вы не чувствуете этого, но оно есть. Вокруг вас. Каждый день. Как тепло от чашки через ткань. Оно приглушённо, но есть.

Морвен медленно поставил чашку и поднял голову. Посмотрел на меня.

– А вы? – спросил он.

– Что – я?

– Вы тоже любите меня?

Мир остановился. Огонь горел, Грим спал, море шумело, но я замерла.

Он спросил. Ровным, спокойным голосом спросил то, о чём я не позволяла себе даже думать вслух. О чём писала в дневнике мелко, на полях, зачёркивая. О чём Ивелин сказала прямо, а Лейра говорила каждый день своим взглядом и полунамеками.

Он спросил. И я должна была ответить.

– Морвен, – сказала я, и голос не дрожал. Нет. Он звенел, как натянутая струна, как тишина перед музыкой. – Я повар. Кулинарный маг. Я вкладываю в еду эмоции, и эти эмоции настоящие, каждый раз, каждую тарелку, каждую ложку. Это не рецепт из книги. Это я, целиком. И если за пять недель вы не почувствовали, что именно я вкладываю в каждое ваше блюдо, то вы слепой, Морвен. Не проклятый. Слепой.

Тишина. Он сидел и смотрел на меня своими невозможными глазами. Как человек, который ищет за словами правду.

– Это «да»? – спросил он тихо.

– Это «ешьте мой суп и делайте выводы». – Потому что «да», сказанное вслух человеку, который не может ответить, – это жестокость. Для него и для меня.

Ещё одна долгая пауза.

– Рина. Я не знаю, что я к вам чувствую. Не могу знать, проклятие не позволяет. Но я знаю факты. – Он говорил медленно, осторожно, подбирая каждое слово так, будто снимал его с высокой полки и разглядывал на свет. – Факт: я жду завтрака. Не еды, а вас. Я жду момента, когда вы войдёте в столовую с тарелкой и вашими милыми кудрями в фартуке и возможно пятном муки на щеке, и я жду как никогда раньше. Шесть лет пустоты. А теперь я жду вас каждое утро.

Я не дышала. Не могла.

– Факт, – продолжил он. – Когда вы рядом, эффект длится дольше. Лейра говорит, что это резонанс. Наша суть усиливает друг друга. Это магическое объяснение. Но есть другой факт: когда вы уходите из столовой, мне становится тише. Не холоднее, я не чувствую холода. Тише. Как будто в комнате выключили что-то. Нечто, что существует, только когда вы рядом.

– Морвен…

– Факт. – Он не остановился, и голос его, ровный и тихий, был быстрее обычного, как будто слова копились шесть лет и наконец нашли выход. – Вы пахнете корицей и ванилью. Я не чувствую запахов, но ваш чувствую. Призрак аромата, я так сказал тогда. Но это не призрак. Это вы. И я ищу этот запах в замке, в коридорах. Прохожу мимо кухни и замедляю шаг, не потому что голоден, а потому что вы там. И ваш запах – единственное, что я чувствую постоянно, без еды, без магии. Просто вы.

Тишина. Огонь. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала.

– Я не знаю, что это, – сказал Морвен. И впервые, на одно слово, на одну секунду, его голос сломался. Не дрогнул, просто сломался. – Но это есть.

Я поставила чашку. Аккуратно, чтобы не разбить, потому что руки ходили ходуном. Протянула ему ладонь, просто открытую вверх ладонь.

– Можно? – спросила я, потому что нельзя трогать без разрешения. Потому что он шесть лет не чувствовал прикосновений. И я не знала, что это будет значить для него.

Морвен посмотрел на мою руку. Маленькую, с ожогами, с пятном от куркумы, с татуировкой розмарина на запястье. И медленно положил свою поверх.

Его ладонь: большая, сухая, тёплая от горячего чая, от близости очага, длинные пальцы – легла на мою и сжала. Осторожно. Как человек, который берёт в руки что-то хрупкое и боится сломать.

– Я чувствую, – прошептал он. – Вашу руку. Тепло. Кожу. Пульс на запястье. Быстрый.

– Да. Быстрый, – я сглотнула.

– Почему?

– Потому что вы держите мою руку.

Он не отпустил. Я не отняла. Мы сидели на ночной кухне, у догорающего очага, и он держал мою руку и чувствовал.

Двадцать секунд. Тридцать. Минута. Полторы.

Проклятие не закрылось. Потому что проклятие блокирует эмоции, а то, что происходило, было не эмоцией. Простым прикосновением: рука в руке, тепло к теплу, кожа к коже. Проклятие не знало, что с этим делать.

Три минуты.

– Морвен, – прошептала я.

– Да?

– Не отпускайте.

– Не собираюсь.

Мы просидели так до рассвета.

В какой-то момент я пересела рядом: плечо к плечу, рука в руке. И мы молчали. Час, два, три. В этом молчании было больше, чем во всех моих монологах за пять недель, больше, чем в тыквенном супе, яблочном пироге и шоколадном торте. Больше, чем в любой специи и любом рецепте.