Текст книги "Хозяин теней. 5 (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Тань…

– Нет. Это память. Просто память. Они как бусинки, получаются, воспоминания. Цепляются друг за друга. Потянешь за нитку и они вот, застучат, одно за другим, одно за… почему он не издал? Дед?

Думаю, потому что это было больно.

Он ведь даже обстановку в той части дома сохранил. И листы…

– Мы вернёмся, Тань, – я дотягиваюсь до холодной её руки, что безжизненно лежит на коленях. – И найдём. Если они есть, то ты вот и систематизируешь. А потом издадим.

– Дом ведь… там ведь…

– Ну да, там сияет. Посияет и развеется. Дом ведь уцелел снаружи? Так, может, и то, что внутри осталось. Свет на тени действует, а краски там, бумага – это ему безразлично. И вообще… вдруг оно там для других сияет и не пускает, а нас вот пустит? Мы же там как-то были, сидели, держались. Тёрн опять же выжил. Так что просто надо будет наведаться. К осени.

Подкормить растюшку, а заодно и разведать, что и к чему.

– Хочется верить. Я… я не собираюсь рыдать.

Сказано решительно.

И мы делаем вид, что поверили.

– Так вот… я часто играла в кабинете. Листала вот альбом. Или ещё кости были. Черепа разные. Мелкие… я забиралась под стол и играла.

Ну да, нормально. Кто куклами, кто черепами.

– А в тот раз отец пришёл. Его вызвали из лаборатории. Я так думаю, потому что от него нехорошо пахло. Каким-то дымом, – Татьяна сморщила нос и потрогала его, явно опасаясь, что тот снова закровит. – И ещё… да, пожалуй, той стороной. Теперь я знаю запах. А тогда он меня напугал. И я забилась под стол. И сидела. Он говорил…

– Мы слышали.

– Нет, не всё слышали. Сначала он сказал, что переписанных листов мало, что ему нужно взглянуть на книгу целиком. И что она вполне может оказаться фальшивкой. И поэтому не стоит относиться к ней, как к откровению, потому что наука оперирует фактами, а не чужими теориями. Тем более, когда они получены от источника, к которому доверия у него нет.

Теперь Татьяна говорила медленно, явно боясь упустить что-то важное.

– Потом он молчал. Наверное, слушал, что говорят… потом сказал, что Платон в очередной раз совершает обычную свою ошибку, пытаясь выстроить теорию на ненадёжном фундаменте. И потом уже сказал про эксперимент. И увидел меня.

– Разозлился?

– Нет. Скорее удивился. Попрощался. И на руках отнёс в детскую. Няньку ещё отругал за то, что не уследила. Говорил, что дом большой и далеко не безопасный для маленьких детей. Вот… Платон и Сократ…

– Ненастоящие имена, – я отстранился, сдерживая очередной зевок. – Скорее всего, псевдонимы.

– Зачем? Они ведь наверняка знали друг друга.

– Они – да… а вот кто-то третий мог и не знать.

Например, мы.

– Что ж… – Татьяна окончательно успокоилась, – в любом случае очевидно, что нужно искать кого-то, кто учился вместе с отцом…

– Или хотя бы в одно время, – Мишка поднялся. – И думаю, я знаю, с чего начать.

Умный, да?

Хотя… хоть кто-то знает, с чего начать…

[1] Данные реальные. Благодаря изменениям экономической политики в 1890—1910-е гг. казённые расходы на здравоохранение выросли: с 44 млн руб. в 1901 г. до 145,1 млн. в 1913 г. То же самое с субсидиями земствам, если в 1907 г. выделено было 2,4 млн руб., то в 1913 г. – уже 40,8 млн. Начиная с 1911 г. правительство начинает финансировать санитарные мероприятия земств: устройство сооружений водоснабжения, постройку заразных бараков и дезинфекционных камер и т.д. Принимаются новые законы, которые должны были бы улучшить положение рабочих, что в перспективе обещало как-то снизить социальную напряжённость. Т. е. информация о бездействии правительства и наплевательском отношении к рабочим не совсем верна. Изменения в обществе шли и весьма серьёзные.

Глава 15

Глава 15

Вне дома ученики обязаны быть всегда в одежде установленной формы, и положенные для них полукафтаны должны быть застёгнуты на все пуговицы. Ношение длинных волос, усов и бороды, а равно излишних украшений, как, например, колец, перстней и пр., а также тросточек, хлыстов, палок – воспрещается.

Уложение о гимназиях и прогимназиях [1]

Арифметика.

Ненавижу арифметику.

В лавке было 4 цыбика[2] чаю по 93 фунта в каждом, ценою по 4 рублей за фунт и 3 цыбика чаю по 84 фунта с двухрублевым чаем. Лавочник смешал весь чай и продал всю смесь по 3 ₽ фунт. Сколько он получил убытка?[3]

Я чувствую себя тупым.

Заговоры?

Революция? Разбойники и тайная полиция? Всё это подождёт, пока я не решу положенную дюжину задач. И чтобы не возникло мысли отлынивать, Светочка устроилась напротив. Сидит, щеку подпёрла, смотрит на меня с сочувствием, которое изрядно бесит.

Да умею я задачи решать!

А что эта вот… просто тут пока допрёшь, чего спрашивают, мозг в узел завернётся. Кто такие эти цыбики? И на кой вообще чай смешивать? Это ж идиотом быть надо…

– Савушка, – следует взмах длиннющих ресниц. – Я могу объяснить, если что-то непонятно.

Не понятно, на кой я вообще с этой хренью маюсь.

И бесит.

Но я качаю головой. Успокоиться бы надо. Это не я. Это тело шалит. Подростковый период начался? Вполне возможно. Отсюда и это желание высказать Светочке, где я её видал вместе с арифметикой, и сбежать, громко хлопнув дверью.

Или просто учинить что-то такое, чтоб отцепились.

У нас же дел полно. А они… арифметика.

Так, Громов. Вдох. Выдох. И успокаиваемся. Тьма внутри зашевелилась. Она, между прочим, согласна, что цыбики – это совсем не то, что нам нужно. Правда, почему-то не предлагает Светочку сожрать, что уже хлеб.

– Да нет, – я вымучиваю улыбку. – Сейчас.

Стыдно.

Взрослый мужик, а с задачкой бодаюсь. Метелька, пристроившийся рядом, пыхтит, грызёт охвостье химического карандаша и косится на меня, этак, с надеждой.

– Сначала посчитаем, сколько бы он выручил за каждый чай в отдельности, – я снова делаю медленный выдох и, кажется, отпускает. – А потом уже смешиваем количество и множим на стоимость смешанного.

– Умница! – Светочка прямо расцветает, а волна исходящего от неё тепла, летнего, мягкого, окутывает, снимая остатки раздражения.

Всё-таки она чудо.

И плевать, что наивное, напрочь бестолковое и вообще свалилось тут на голову, но… может, чудесам такими и положено быть.

– Я говорила Танечке, что просто надо немного позаниматься и всё получится. А теперь запишите решение и перейдём к чистописанию.

Так, если что-то я ненавижу больше местной арифметики, так это треклятое чистописание. Тут ручек нет! Нормальных, мать вашу, шариковых ручек! А есть вечные перья, которые палочки с тонким стальным наконечником. И его надобно в чернильницу макать.

А потом писать.

Причём не лишь бы как, но красиво.

– Поработаем немного над грамматикой… – Светочка поёт, что легендарная птица-гамаюн, а я стискиваю зубы, чтобы не заорать от бессилия.

Чернила с палочки скатываются, норовя расползтись по рыхловатой бумаге кляксами. И буквы получаются кривыми, потому что это перо то пишет и жирно, то не пишет. Я уже и так наклонял, и этак. А оно вот… с грамматикой тоже.

Я и дома-то не был грамотеем. Сперва всем было плевать, как я там пишу и запятые расставляю, а после уже, как стал превращаться в достойного члена общества, то обзавёлся секретарём, которая и возилась, что со словами, что с запятыми, что с прочею ерундой. Вот только тут, стоило заикнуться, что оно мне вообще не упало, Татьяна даже растерялась сперва. А потом сказала:

– Тебе придётся писать письма самому. Например, к супруге вот. Мне, если вдруг мы когда-нибудь расстанемся… друзьям, знакомым. Партнёрам, опять же. Далеко не все можно продиктовать.

Ну да, а кривобокая писанина, которая как курица лапой, это… в общем, не по местным понятиям. Нет, я понимаю, что надо. Только от понимания легче не становится.

– К тому же в гимназии придётся писать довольно много. А порой и быстро. Поэтому, если не хочешь, чтобы тебя оставляли после занятий, нужно тренироваться.

Гимназия.

Ещё один мрачный призрак моего светлого будущего, который маячит где-то там, вдалеке. Хотя не так уж и вдалеке. Это я привык просто, что учёба начинается с первого сентября, а тут вот иначе. Тут с первого августа, чтоб её…

Садизм какой-то.

А поскольку начинались каникулы с первого июля, то садизм вдвойне.[4] Это нам ещё повезло, что нас зачислили в конце прошлого года и, как говориться, «на будущий». Мол, аккурат за лето поздоровеем, сил наберемся.

И подтянем знания, которые во время экзамена сочли, мягко говоря, неудовлетворительными. Нет, с математикой я худо-бедно справился, всё же и вычитать, и складывать, не говоря уже о таблице умножения, я могу. Но остальное категорически неудовлетворительно.

Вот и тянем, чтоб стало, если не хорошо, то всяко удовлетворительно.

Я мрачно поднял перо, глядя, как стекает с него чернильная капля. И бухается в чернильницу же. Пара клякс уже сидели на листе, и стоило признать, что проблема есть.

Большая такая проблема.

Огромная даже.

Но…

– Вот, – Светлана убрала учебник с арифметикой, чтобы вытащить другой. И раскрыв на закладке, подвинула к нам с Метелькою. – Перепишите этот текст. И постарайтесь аккуратно. Я в вас верю.

А сама поднялась.

Я подавил тягостный вздох. Метелька не подавил. Ещё и сгорбился, голову в плечи втягивая, явно гранитом науки придавленный.

– Сав… – тихо сказал он, когда Светочка вышла. – А может, ну его? Ну… ладно ты, ты и вправду вон Громов…

– Уже нет.

– Пока нет, – поправил Метелька. – А после будешь. Барам положено, чтоб грамотные. А мне оно на кой?

По его тетради раскинулось целое созвездие клякс. И главное, вроде всё лишнее в чернильницу стекло, но стоило кончику пера коснуться бумаги, как на ней появилась жирная лиловая точка.

– Ты мне кто? Соратник и сподвижник, – я поспешно ткнул в точку куском промокашки. – Так что давай… сподвигивай. И вообще, Метелька. Мы с тобой от террористов отбивались. С тварью сражались. На мёрзлых болотах выживали. Трупы вон прятали…

С пера Метельки сорвалась жирная капля, закрыв собой половину свежевыведенного слова.

– Так то труппы, а то – грамматика, – резонно произнёс он. – Я бы, честно, лучше трупы…

И вот это уже ненормально.

– Я бы тоже, – признаюсь ему, пытаясь половчее ухватиться за скользкую деревяшку.

Ладно… что там в упражнении… ясно солнышко… солнышко в окошко светит, намекая, что свободных дней осталось не так и много. И что использовать бы их с умом.

– Не хочу я в гимназию, – ворчит Метелька, старательно выводя слова. Он и язык вон высунул от старания, и голову склонил, а буквы всё одно получались кривоватыми. Одна больше, другая меньше. То вверх над строкой поднимаются, то вниз.

– И я не хочу.

Три дня как вернулись, а ощущение такое, будто и не было этой поездки.

И ничего-то, что в ней произошло, тоже не было.

Мишка тогда сказал, что ему надо кое-что проверить, убедиться, что человек, который нам поможет, в принципе жив, а потому пока не стоит спешить и вмешивать в наши дела жандармерию. Небось, если тела там год лежали, то пусть ещё пару тройку дней полежат. Они поймут.

На том и всё и встало.

Нет, я понимаю, что время такое вот.

Неспешное.

Но всё равно… или это тело? Тело торопится. Требует вытряхнуть из Мишки информацию, полететь, узнать, выявить… что? И как? А рука медленно движется, выводя букву за буквой.

Я себя контролирую.

Ну, хотелось бы так думать. И тоже вот, писать пишу, а в голове мысли скачут зайцами, финты выдают, один другого диковинней. Что можно пробраться тайком в университет, где папенька учился. В архивы или где там хранятся данные?

И выяснить всё.

И тут же головой, взрослой уже, понимаешь, что проникнуть будет не так и просто, что университет наверняка защищён, да и отыскать в настоящих бумажных архивах нужную информацию куда сложнее. Тут нет графы поиска и фильтры не поставишь.

И что терпение – это добродетель. Правда, какая-то не очень моя.

– Нет, – Метелька зашипел, когда плюхнулась очередная капля. – Я так-то… понимаю, ну, что надо учиться. Просто вот… в гимназии ж. Там… сложно… а я криворукий.

– Как и я.

– Ну да… а мы ж сразу во второй класс…[5]

За это надо сестрицу благодарить. И ту добродетельную даму, которая стараниями Алексея Михайловича, а может, и Карпа Евстратовича мило побеседовала сперва с Татьяной, а после и с суровым господином, что устроил нам экзамен. Чую, без этой беседы нас бы и в первый не приняли.

– А ты хотел в первый? Над нами и так смеяться будут.

– Будут, – согласился Метелька. – А ещё… я тут слыхал… ну… так-то… побегал, поспрошал… про школу там, про жуков…

– Каких жуков?

А если не сильно давить на перо, то выходит. Пальцы, правда, занемели, но я ж упёртый. Чтоб вас… я вон в прошлом мире выжил, выбился в люди, в этом тоже, а теперь спасую перед какой-то грамматикой?

– Майских. Так их называют.[6] Ну, тех, которые… учатся. Чтоб…

Метелькино перо дёрнулось и продрало мягкую страницу.

Интересно, может, если бумагу взять получше, поплотнее, то и чернила не будут так расползаться? Хотя тетради тут стандартные.

– И чего говорят?

– Всякое, – Метелька отложил перо и рукой затряс. – Вроде как такая… ну, розгами там точно не секут.

Не хватало.

Я как-то даже не думал о таком. А теперь подумал и тьма прямо заклубилась внутри. Это… я такого не допущу.

– И так-то бают, что и на горох не ставят…[7]

– Хорошо же. Нет?

– Ну да… только… – он явно замялся, не зная, как сказать.

– Метелька, вот не финти…

Последнее слово я выписывал особенно тщательно.

– Там почти все благородные ныне. Раньше-то да, народу всякого было. Кто мог платить, тот и учился. Хотя да, дорого…[8] но если способный и прилежный, то могли и так взять, – Метелька поглядел на меня, на свою тетрадь и, вздохнувши, с видом мученика, который смиренно готов принять свою долю, ткнул пером в чернильницу. – Вот… а ныне там, почитай, или купечество из первых, или благородные.

А мы ни то, ни другое.

И как-то да, кажется, начинаю понимать, чего он опасается.

– Вроде как учат хорошо. Учителя незлобливые так-то… с одним из подготовишки[9] я крепко сошёлся…

Спрашивать, когда он успел, не буду. Бесполезно. Метелька просто успевал и всё тут.

– То хвалил, мол, даже линейкой по пальцам не бьют…

Алексей Михайлович, кажется, к вопросу моего образования подошёл со всей серьёзностью, явно осознав, что ни пороть, ни бить себя я не позволю. Да и школу стоило бы пожалеть.

– Его отец там учился. Ещё у Мая… так все со всеми ручкаются и дружат. Раньше. Но…

– Не веришь, что нас примут?

– А сам веришь?

Я задумался и покачал головой:

– Не знаю. Посмотрим. Чего уж наперёд гадать… и в конце концов, никто нас на самом деле не заставит. Будет тяжко? Бросим. И всё тут.

– Татьяна Ивановна расстроится. И Светочка тоже.

– Переживут. Дописывай вон и пойдём сдаваться.

Дверь была приоткрыта.

Светочка? Кто ещё. Она у нас вечно куда-то торопится, порхает бабочкой и на всякие бытовые мелочи, вроде дверей, она внимания не обращает.

Но на сей раз к счастью.

– Ты уверена, что не стоит сказать об этом? Например, Михаилу? – Светочкин голос раздаётся за мгновенье до того, как я касаюсь ручки. – Всё-таки ситуация… мне кажется, что не совсем однозначная…

– Не знаю.

Татьяна.

Сплетничают? И о чём? Наверное, я параноик, если замер. Я не собирался подслушивать. Просто вот… просто дверь открыта.

– Если его общество тебе неприятно, и ты прямо заявила об этом, а он не слышит, то… то это неправильно.

Так. И чьё общество?

– Всё… сложно.

Снова вздох.

И я окончательно убираю руку. А ещё отступаю на шаг. И на второй, чтобы, если что, сделать вид, будто только-только пришёл.

– У меня ощущение, что я не нашла подходящих слов, что просто мы поняли друг друга превратно. Кажется. Или я поняла? Дала повод считать, что у него есть надежда на нечто большее…

– Ты же говорила, что он женат.

Это кто?

Николя?

– Да, но его жена очень больна. Она почти при смерти.

– Бедная женщина…

– Он так говорил. И я верила. Но… Света, я не уверена, что у него вообще есть жена. И в целом… раньше он представлялся мне человеком тонким и понимающим. Знающим, что такое страдание. Способным… принять и сочувствовать. А потом… всё так быстро изменилось. Он исчез. И возник вновь. И его напор… при том понимаешь… мне не кажется, что он испытывает ко мне… скажем так, мужской интерес.

Нет, подслушивать, определённо, нехорошо, но очень и очень полезно.

– Если раньше мне представлялось, что… я интересна ему как женщина… то теперь я… ощущаю разницу.

– Да?

Я вот мысленно к вопросу присоединился, потому как лично я ни хренища не понял.

– Он говорит красивые слова, целует руки. Пытается вести себя, как когда-то, но при этом смотрит… вот даже не знаю, как описать. Будто я, конечно, очень ценна и интересна, но… но это не любовь!

Всё-таки понять женщину может только другая женщина.

– Николя ничего не говорит. И… но я по глазам вижу, что я ему нравлюсь.

Ага, значит, это не наш целитель.

Это хорошо.

И тут, со Светочкой, он, стало быть, Николя. Нет, я не против. Хотя узнать про него надо бы. Но тогда о ком сейчас речь? И надо ли мне слушать? Если сестрица догадается, что я тут стоял, она точно разобидится.

– А тут слов много, но вот… не знаю, как будто уже и не настоящие. Кроме того, Свет, сама подумай… я ещё когда написала ему письмо…

Вот и мне интересно, когда.

И главное, кому?

– И я знаю, что он его получил. Но не ответил. Просто исчез. А теперь вдруг появился. С цветами… и его внимание граничит с назойливостью.

– Может, ты разбила ему сердце? Тогда? В письме?

– Конечно. И оно срасталось почти три месяца, – с нескрываемым ехидством произнесла сестрица. – А когда срослось, он осознал, что всё-таки жить без меня не может.

– Как в романе…

– Именно, Свет. Как в романе. И признания его такие вот… книжные, романные напрочь. Ненастоящие! И я прямо сказала, что у меня нет к нему чувств. Нет и не появятся. В конечном итоге ситуация такова, что его чувства, даже если они настоящие, не могут иметь развития. А он не отступает… а вчера, когда он пришёл… с букетом таким. Огромным. Я занята была. И он решил ждать… я отправила Птаху. Присмотреть. Просто присмотреть…

Умница.

– Так вот, он ждал меня, но при этом мило флиртовал с Оленькой Плаховой. И даже пригласил её в парк… на ушко.

– Да?

– У Птахи отличный слух… и у меня не хуже. Савелий, заходи уже.

Ну, кажется, делать вид, что я тут совершенно случайно, поздно.

– Извиняться не буду, – сказал я первым делом и на всякий случай тетрадь приподнял. – Я вообще сдаваться шёл. С чистописанием.

У нас с Метелькой оно скорее грязнописанием получалось.

– А тут дверь приоткрыта. И вы говорите.

– Вот ты и решил послушать? – мрачно поинтересовалась Татьяна.

– Так разговор же интересный.

Чистую правду говорю. Очень интересный разговор.

– Воспитанные люди, Савелий, – Светлана поглядела на меня с укоризной. Но врёшь. У меня к этим взглядам иммунитет и вообще совесть взглядоневосприимчивая. – Если им случается услышать чужую беседу, то они дают знать о своём присутствии.

– Так то воспитанные, – резонно возразил я и тетрадочки отдал.

– Совершеннейший дикарь, – Татьяна улыбнулась и как-то даже с облегчением. – Но… да… наверное… судьбу не обманешь. А мне и вправду не помешает совет. Или даже не совет… и Сав, ты можешь за ним проследить?

– Могу, – я даже обрадовался, потому что следить за кем-то – даже не важно, за кем – всяко интересней, чем зубрить латинские спряжения. – Ты только скажи, за кем.

– Не ты сам, конечно. А твои тени. Птаха от меня далеко не отойдёт… – она бросила быстрый взгляд на Светочку, которая пожала плечами, и это пожатие явно что-то да значило, да только язык женского диалога всяко сложнее латыни будет. Сестрица же, смахнув невидимую соринку, всё же назвала имя. – Я хочу, чтобы вы проследили за Робертом. Помнишь, Роберта?

[1] Вполне себе реальная выписка из правил для гимназистов 1874 г.

[2] Цыбик – ящик, пакет, тюк, обшитый кожей, чаще от 40 до 80 фунтов (т.е. от 16 до 32 кг)

[3] «Собрание арифметических задач для гимназий и прогимназий, мужских и женских, реальных, уездных и городских училищ, учительских институтов и семинарий».

[4] В гимназиях, прогимназиях и уездных училищах учебный год начинался он 1 августа, а заканчивался 1 июля. Кроме месячных летних каникул, были ещё двухнедельные рождественские. А вот в начальных сельских школах учебный год составлял 140–150 дней (около пяти месяцев) – с сентября-декабря по март-май соответственно.

[5] В первый класс гимназий принимались дети не моложе 10 лет, умеющие читать и писать, знающие основные молитвы. Т. е. по сути закончившие начальное обучение.

[6] В конце 1850-х годов один из школьных спектаклей в школе Карла Мая открылся шествием герольдов с флагами, на которых был изображён майский жук; этот символ очень понравился директору и всем присутствующим. С тех пор учившиеся в этой школе на протяжении всей жизни называли себя «майскими жуками».

[7] На горох в школах и вправду не ставили, а вот порка розгами была вполне себе реальна. Николай Пирогов указывал, что в Киевском учебном округе за два года, в 1857–1859 годах, розгами высекли от 13 до 27% всех учащихся. Кроме порки в отношении старших гимназистов применялись карцер, временное исключение из гимназии, исключение с правом дальнейшего обучения в другом заведении и самое страшное – исключение с волчьим билетом, без права поступить потом в какую бы то ни было другую среднюю школу и продолжить образование.

[8] Обучение в гимназии Карла Мая без пансиона обходилось в 160 рублей в год, с пансионом – 600. Это втрое дороже, чем обучение в казённых гимназиях.

[9] При многих гимназиях существовали подготовительные отделения, где детей готовили к поступлению и обучению в гимназии. Они обходились дешевле и помогали выровнять уровень поступающих.