Текст книги "Лиса в курятнике (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 20

Глава 20

Стрежницкий маялся.

Большей частью, болью. Целитель, зараза этакая, издевательски сообщил – и не скрывал удовольствия, что сказать, Стрежницкого при дворе не жаловали – что более сильное заклинание применить никак невозможно. Контуры нарушатся, и тогда он не берет на себя ответственность за восстановление нервной ткани, которая и без того восстанавливается плохо.

Радоваться должен, что вообще живой, что пуля вошла в глаз, да в голове и застряла, видать, у Стрежницкого и вправду мозг закостенел.

И вообще, сам виноват...

Это Стрежницкий понимал, как никто другой. Предупреждали же... и Михасик, и собственное чутье подсказывало, что неладно с этой дуэлью. И спалось дурно, опять яма привиделась, только на сей раз земли поверх набросали столько, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он и очнулся ото сна растерянным, уже понимающим, что день будет на редкость поганым. Правда, оказалось, что и близко не представлял, насколько на самом деле поганым.

Сволочь.

Нет, сперва все было обыкновенно.

Холодок.

Солнышко, поднявшееся до середины Часовой башни. Соперник, с видом независимым топтавший маргаритки. Стрежницкий оценил и шерстяной костюм англицкого кроя, и часы на цепочке...

– Опаздывать изволите, – молодой Боровецкий часами покачал и постучал ногтем по стеклу. – Признаете поражение?

Возникло почти непреодолимое желание согласиться. Но... пусть Стрежницкий и стремился избежать ненужной дуэли – хватит, настрелялся он на своем веку, нарубился, и тошно ныне от вида крови – но сделать это так... мигом полетят слухи.

Репутация будет порушена.

Образ...

Забыть можно про нынешний образ. При дворе простится все, кроме, разве что, трусости. Причем трусости исключительно вымышленной. Никто не вспомнит, что он в одиночку пробрался в осажденный Харовск, чтобы удавить градоправителя, объявившего себя главой Полномочного комитета. Или как с полусотней таких же сорвиголов охотился на Изюрском тракте, вырезая обозы бунтовщиков.

Не вспомнят ни про огненные поля под Куратом.

Ни про мертвецов на западной границе, куда и боевики соваться остерегались... нет, все забудут, вцепятся в эту проигранную дуэль... и главное же, видел Стрежницкий шальной дурковатый взгляд, так хорошо знакомый.

...не внял предупреждению.

Счел, что справится.

Был судья.

Секунданты.

Целитель, сонно позевывающий в стороночке и позванный, полагали, исключительно для порядку. Было предложение замириться...

– Если он меня в задницу поцелует, – ответил Боровецкий и засмеялся, а Стрежницкий уловил характерный запашок одной травки.

...стоило сказать.

...будь в секундантах кто другой, он бы и сказал, остановив тем самым дуэль. Но словно издеваясь, Боровецкий позвал Гладышевского, который Стрежницкого крепко недолюбливал. И пусть осмотр подтвердил бы правоту, но...

...что слухам до правоты?

Кольнула мыслишка: а не на это ли расчет? Мол, скажут, что побоялся? Подкупил целителя... или запугал... или еще чего сотворил, главное, что не вступил в бой, как сие положено...

...отмашка.

Беленький платочек кружится, словно лепестки ромашки... они летели тогда над водой и, казалось, вечность кружились, прежде чем коснуться темной зеленоватой глади. Воспоминание было настолько неуместным, что Стрежницкий зазевался, едва не пропустив удар.

Правда, опомнился быстро.

Нет, младший Боровецкий был неплох. И дуэлировал явно не впервые. И полагал, будто этого хватит... прежде-то хватало... скольких на тот свет отправил?

Судить Стрежницкий не пытался, поелику сам был далеко не свят. Но... не отпускало ощущение, что Боровецкий любит с противником позабавиться.

И Богдан поддался.

Изучал.

Выжидал... хотел только подрезать, успокоить на недельку-другую. На многих встречи с целителем весьма благостно действовали, разом и ясность разума возвращалась и любовь к жизни в душе расцветала с неодолимою силой, а заодно приходило понимание, что нет развлечения глупее дуэли.

И этого бы...

...когда все пошло не так?

Боровецкий ведь повелся, поверил, что удалось подрезать соперника. И наступать стал яростнее, злее, спеша воспользоваться преимуществом.

Он и понять не успел, когда и как попался.

Просто вдруг оказался на земле с рассеченною ногой. Рана была неглубокой, Стрежницкий все ж не хотел убивать дурака, однако выглядела жутко и боль причиняла изрядную. Это он по себе знал распрекрасно.

Шрам бы остался...

Взмахнул платком судья. Секунданты бросились со своих мест, и целитель отлип от старого дуба, потянулся. К раненому он не больно спешил...

Боровецкий выл, хватаясь за ногу.

Кровь лилась.

Крови было вообще много, и вид ее заставлял секундантов морщиться. А уж Боровецкий и вовсе ошалел... ему доводилось убивать других, но никогда-то он не думал, что и сам смертен.

– Успокойся, – Стрежницкий убрал саблю и присел. – Не смертельно...

– Ты... – и без того не больно красивое лицо Боровецкого исказила гримаса ярости. – Это ты виноват... все... все должно было быть иначе... все...

Эта мысль всецело им завладела.

Зрачки расширились.

Дыхание оборвалось.

А в следующее мгновение Боровецкий дернулся всем телом. Стрежницкий успел отшатнуться, но... последнее, что он помнил – грохот, от которого заложило уши.

...и яма.

...та самая яма в лесу. Вывернутая сосна, корни которой торчали из земли. Желтоватая шуба листвы. И гладкие скользкие стенки. Он летел в эту яму, кувыркаясь, и главное, что не было Михасика, готового прикрыть собой. Пули осиным роем спешили следом, и Стрежницкий знал – догонят.

Ему не жить.

Ему...

...после было возвращение. И мрачный Штриковский, которому выпало быть секундантом, а значит, докладывать начальству, как вышло так, что опытный агент попался в дурацкую по сути своей ловушку.

– Лежи, – буркнул он, неловко поправляя подушку. И взгляд отвел. – Боровецкий помер. Сердце стало... целитель пытался... сказал, что из-за травки... перебрал... урод...

Стрежницкий мысленно согласился.

Но говорить у него сил не было.

– В лицо пальнул... пистоль англицкий, для скрытого ношения... тебе повезло, пуля в глаз вошла, но слабая, – Штриковский вздохнул тяжко и произнес. – Пистоль у него в руке рванул... тебя того еще... осколками посекло чутка. Наш-то подлатал, но как оно срастется...

– Хватит болтать, – целитель оттеснил Штриковского. – Ему покой нужен, если, конечно, вы хотите, чтобы он в принципе восстановился...

...Штриковского выгнали.

А Стрежницкому ослабили путы обезболивающего заклятия и увеличили интенсивность регенерационного.

– Живучий ты, засранец, – с каким-то непонятным восторгом сказал целитель. – Прислать кого?

Стрежницкий прикрыл глаза.

Кого?

Не вовремя он Михасика отпустил. Тот бы понял, что делать... а тут... все болело. И боль была изматывающей, нудной, она то наплывала, то отступала, позволяя думать, только мысли путались. А потом возвращалась яма.

Скользкие края.

Влажная глинистая земля, мешаная с прелой листвой.

...им повезло не замерзнуть.

И глина залепила раны, не дала истечь кровью. Земля... он был еще молод, но все одно тянул силы, каким-то чудом разделяя их с Михасиком. И тот дышал... ему было страшно, как никогда в жизни, ни до, ни после той ямы. Казалось, что, если Михасик перестанет дышать, то и сам Стрежницкий умрет.

– Дурно выглядите, – сказал кто-то, вытаскивая из кошмара. И Стрежницкий скривился, а скривившись, вспомнил, почему делать этого не стоит. – Лежите уже... мне сказали, что вы почти померли...

Рыжая сидела у кровати.

Откуда она взялась?

В платьице своем сереньком с двумя рядами пуговичек, которые смотрелись почему-то не скромно, а весьма даже вызывающе. И воротничок этот беленький. Манжетики.

Коса до пояса.

Глазища, что вишня спелая...

...вишня в том году уродила. И он, забравшись на самую вершину, ел. Срывал темные гладкие ягоды и ел, жмурясь от солнца и удовольствия.

– И стоило оно того? – с упреком произнесла рыжая, отжимая тряпицу. Миска с водой стояла тут же, рядом с папочкой, в которой о рыжей рассказывалось, и старой пепельницей. Ее Стрежницкий использовал вместо пресс-папье.

– Д-да...

Голос хриплый и щеку полоснуло, что огнем, но молчать Стрежницкий не мог. И не важно, о чем говорить, просто вдруг вернулось то старое подзабытое, казалось, ощущение, что если он замолчит, то умрет. Вот просто.

Беспричинно.

И...

– Дурак вы.

– Да.

– Пить хотите?

Безумно. И это нормально, целительские заклинания всегда вызывают дикую жажду. Ему даже объясняли, почему, что-то там со внутренними резервами организма и...

– Да.

– Тогда я сейчас... подождите...

Она встала.

Юбки шелестят, каблучки цокают... Михасик прибирался, но как умел... а комнатных он не привечает, да и Стрежницкий не любит, когда посторонние по покоям его лазают. Но сейчас вдруг вспомнилась и мятая постель, в которой он изволил леживать, и вид собственный до крайности непрезентабельный, и то, что на столе рабочем развал, да и одежда наверняка валяется...

– Вы знаете, вам бы здесь прибраться не мешало...

Она вернулась с подносом.

Стрежницкий зачарованно следил, как она наливает воду, выжимает в нее сок из сморщенного лимона. Помнится, на прошлой неделе Михасику втемяшилось делать чай с лимоном, гадость вышла редкостная... сыплет сахар.

И щепотку соли.

Его дотравить собираются?

– Пейте, – строго велела рыжая. – Станет легче... нас учили... я попробую вас поднять... здесь вообще есть кто-нибудь, чтобы вам помог? А то, извините, сиделка из меня несколько... неудачная...

Он сделал глоток.

Питье оказалось на удивление приятным. Кисловатым, сладким и... именно таким, как нужно, чтобы треклятая жажда отпустила. Он пил, надеясь, что не слишком разливает воду, а она молчала.

Помогала.

И...

Зачем?

Знакомы-то всего ничего, и знакомство это прошло отнюдь не лучшим образом. Любовь с первого взгляда? Или... что-то еще?

...лепестки над водой.

Венок из ромашек... у той глаза были синие. Яркие, что небо весеннее... не догонишь, не пытайся... или пытайся... кружится, хохочет, голову запрокидывая.

Будешь меня любить?

Буду.

Вечно?

А как иначе, только так и любят, чтобы до последнего вздоха... и после него, конечно, тоже... губы ветром поцелованы, щеки мягкие, пахнут ромашками. И улыбка ее с ума сводит...

...нет ее...

...ушла...

...собственною рукой, а она... она только вздохнула и сказала:

– Дурак...

Если бы оправдывалась, если бы молила о пощаде... пощадил бы, не сумел бы, а она дураком... за что?

– У тебя жар, – она положила руку на лоб, и ладошка ее была холодна.

Нельзя верить.

Нельзя...

...женщины, что ветер... ложь, ложь и только... яма вот есть... в яму падают, стенки скользкие... он лезет, лезет... а все равно соскальзывает туда, где вьется стальной рой... Марена же стоит наверху и смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит... хоть бы руку протянула.

Помогла.

Нет.

Нельзя...

– Лежи, – велела она, и что-то горячее прижалось к вискам. – Я, конечно, целитель так себе, но... я позову кого-нибудь, ладно? Проклятье... кто ж тебя, дурака этакого, бросил одного? Руслана! Беги за помощью...

– Барышня, а вы...

– А я тут... поговорить? Конечно, поговорю...

...им этого не хватило.

Наверное.

Были поля. Была скачка безумная, когда порой сутками в седле, и кони падали, и люди сыпались. Иных оставляли там, на дороге, а коней добивали. Кровь и огонь, огонь и кровь. И еще грязь, слякоть... вши и болезни... клопы, от которых одежда шевелилась, и жрали они, казалось, живьем... травки не помогали, а магию неможно использовать – вычислят.

Жил?

Как? Как удавалось... от боя до боя, только там оживал, наполнялся самому непонятной лютой ненавистью. И сабля кружила, пела... звала... он слушал, только ее и слушал... и еще Ульяну...

...у нее глаза синие.

А губы шелушатся, это от ветра... ее бы в шелка и фамильные опалы на шею, а у нее – веревка витая. Руки за спиной связаны.

– Дурень...

– Бредит... я напоила, а он упал... – этот голос доносится издалека. – Почему он один остался? Это ведь опасно, в конце-то концов! Поразительная безответственность...

– ...а кто вы...

...дурень... как есть дурень...

...кровь и грязь... крови было на нем всегда много, а тогда и в грязи извозился... это ложь, что на войне можно ее избежать. Или после, когда война закончится, отмыться... он мылся, в семи треклятых водах мылся, только хуже становилось.

– Невеста, – жесткий женский голос заставил очнуться.

Почти.

– Он сам мне обещал, – рыжая девица стояла, уперев руки в бока.

...у него нет невесты.

Больше нет.

Он ее повесил. За предательство.

Лизавета уходила с неспокойным сердцем. Оставить его... он, конечно, чужой человек, почитай и вовсе посторонний, а она...

Невестой назвалась.

Просто... этот целитель смотрел на Лизавету с презрением... конечно, прилетела... незамужняя девица, а в покоях мужских, что у себя дома... что еще он мог подумать? И Руслана тут же, держится позади с упреком...

...и все же стоило остаться.

Пусть уверили ее, что теперь всенепременно позаботятся... пусть кроме целителя прибыли и два его ученика... и взялся откуда-то степенный господин, назвавшийся другом... ее, если подумать, практически выставили за дверь.

А Стрежницкий бредил.

Сперва-то он Лизавету вполне узнал, пусть и выглядел далеко не лучшим образом: лицо стянуто бурой коркой регенерационной мази, левый глаз закрыт повязкой, а правый слезится, но... раненых Лизавета повидала. Случалось ей и в госпитале бывать...

...особенно, когда писала материал про то, куда уходят финансы, выделяемые на содержание больницы для бедных...

Хорошая статейка вышла.

Достойная.

И после нее, говорят, кое-что изменилось и даже в лучшую сторону.

...но не о том. Раны были... неприятными, однако же не смертельными. И да, шрамы, сколь успела Лизавета понять, останутся. А вот чтобы лихорадка и бред... и радоваться надо, что Руслана быстро целителя отыскала. Глядишь, и спасут...

– Барышня, – подала голос Руслана, которая держалась в отдалении и тихо-тихо. – Вы бы... поспешали, а то опоздаете...

– Куда?

– Так... конкурс же ж... сегодня первый день... задание... а вы что, не знаете? Должны были конверту прислать. С записочкой...

Лизавета закрыла глаза и про себя досчитала до двадцати. Конверт, значит. С записочкой... и где он, спрашивается? Не там ли, где и встречающие? Этак она поверит, что ей здесь не рады.

Глава 21

Глава 21

...она все-таки опоздала.

Самую малость.

Она увидела их издалека: пеструю толпу, собравшуюся вокруг чего-то...

...кого-то...

– ...и вы должны осознавать, что все зависит исключительно от вас... – дама в темно-синем наряде гофмейстрины с портретом Ее императорского величества на груди оглядела собравшихся красавиц, задержавшись взглядом на Лизавете. – И только от вас. Понятно?

– Да, Ваше Высокопревосходительство, – хором ответили красавицы.

А Лизавета вздохнула.

И отступила, позволяя даме – не узнать Анну Павловну Керненскую, супругу Его Высокопревосходительства генерала Керненского, было сложно – пройти мимо. Она замерла, боясь дышать, ибо веяло от княгини чем-то таким...

Недобрым?

Скорее равнодушным. Будто бы ей все равно было, и что Лизавета опоздала, выказав тем самым немалое неуважение, и что прочие смотрели в след с завистью... и что, не дождавшись ухода, зашептались, обсуждая и стати Анны Павловны, и родимое ее пятно, изуродовавшее левую щеку, однако не помешавшее некогда сделать великолепнейшую партию, и платье, и даже фрейлинский шифр на банте. Хотя его-то уж чего обсуждать?

– У вас не так много времени, – Анна Павловна не ушла вовсе, но присела в тени плетеной беседки и вытащила круглые мужского вида часы. – И оно уже пошло...

...тут-то девицы засуетились, ринулись к длинным столам, которые Лизавета только теперь заметила. И главное, как ринулись, позабывши про чины и достоинство, подпихивая друг друга локотками, а порой и вовсе матерясь, правда шепотком и с оглядочкой.

– А... – Лизавета сглотнула, осознав, что спрашивать не у кого. Она огляделась, но Авдотью не заметила. Видать, не сочли ее в достаточной мере здоровою... или просто не пошла, решивши, что хватит с нее конкурса? После Лизавета заглянет, но... Снежка стоит у столика, раскладывая какие-то веточки.

И Лизавета решилась.

Подошла.

– Привет, – сказала она, пытаясь сообразить, что говорить дальше. Но Снежка поняла и без вопросов:

– Надо составить букет, – сказала она, пытаясь пристроить веточку полыни меж двух срезанных роз. – Который отразит состояние души... и с учетом языка цветов. Но это глупость. Люди не могут слышать цветов.

– Ага...

– Там можно взять... материал, – Снежка махнула в сторону столов.

– Только там?

Девицы расходились, унося охапки зелени и цветов, а столы... столы радовали взгляд пустотой. Снежка же задумалась:

– Нам, – она пришла к определенным выводам и даже повеселела. – Сказали, что мы можем воспользоваться материалом на столах, но нам не говорили, что мы не можем взять что-то еще...

Ага...

Три раза ага... и что это дает? Лизавета огляделась и, заприметив махонький столик, вроде того, за которым работала Снежка, подошла к нему. Прочие девицы тоже заняли свои места, правда, столики оказались слишком малы, чтобы уместить на них добычу, поэтому многие свалили горсти срезанных цветов прямо на землю.

Розы белые.

Розовые.

Желтые с лепестками слегка тронутые позолотой. Алые и пурпурные, в кровь... тонкие фрезии и тяжеловесные лилии, которые издали казались каменными.

Язык цветов...

Лизавета читала ведь.

Когда-то... давно... что-то там желтый цвет нехорошее означает, но... ладно, слева от Лизаветы девушка увлеченно выплетала башню из роз, время от времени останавливаясь, чтобы сунуть пальцы в рот. Похоже, удалять шипы садовник не стал...

...справа из горы белых роз выглядывали тонкие ветки аспарагуса.

Так.

Успокоиться надо, в конце концов, Лизаветина же специализация. И глядеть отнюдь не на красавиц, которые нет-нет, да оглядывались, чтобы полюбопытствовать: вдруг кто удачное придумал. Лизавета обернулась.

Кусты.

Снежноягодник, правда, с листьями темно-пурпурными. Если взять веточку... а вот и хмель. Обыкновенный, но Лизавета ведь не даром училась. У нее с растениями получалось ладить куда лучше, нежели с людьми... она отняла боковой побег, быстро зарастив ранку, а с хмелем поделилась силой, которой ему явно не хватало. Хотя странно, императорский сад пронизан нитями заклинаний, а хмель до магии очень охоч.

Лизавета провела по веточке мизинцем, сосредотачиваясь на внутренних ощущениях.

Вот так... с красным хорошо будет белый смотреться... и такой, полупрозрачный, будто хрустальный. Она выбрала невысокую приплюснутую вазу. Проверила губку... а воды не долили, что странно. Или еще одна часть испытания?

Кувшин под столом.

Три кувшина.

В одном вода пересолена, в такую ставить растения нельзя. Вторая... не та, причем сложно сказать, что именно с ней неладно, но пальцы закололо, и Лизавета спешно вытащила их. А испытание грозило быть интересным. Она нашла взглядом Снежку и подняла кувшин. После показала три пальца, надеясь, что свяга поймет правильно, и что врожденного ее чутья хватит.

...не выгнали бы за подсказки.

Хотя...

Беседка, в которой устроилась портретная дама[1], была оплетена все тем же плющом и столь плотно, что казалась сотворенной из него. Нет, оттуда не видно и...

...еще одна веточка снежноягодника... но Лизавете пришла в голову интересная идея. А что если немного ускорить? Цветы у снежноягодника невзрачные, розоватые, но ягоды будут в тему... сил потребуется немало, с другой стороны в последнее время она и не тратилась.

Растение откликнулось охотно, будто только и ждало.

Листья чуть приподнялись.

А цвет стал мягче, лишь по краям осталась темная кайма... цветы... ягоды... крупные, и еще крупнее, этакие гроздья белых шаров... вот так. С хмелем вроде бы смотрится, но чего-то не хватает...

– Деточка, – раздался скрипучий голос, отвлекая от работы. Лизавета обернулась. – А не подскажешь, как отсюда выйти-то?

Женщина была немолода.

И одета просто.

Темное вдовье платье, чистое, аккуратное, но от Лизаветиного взгляда не укрылось – перелицовывали его и подшивали, старательно, но несколько неумело. Кружевной воротничок, служивший единственным украшением наряда, пожелтел от старости.

Шляпка давно вышла из моды.

А ридикюль потрескался на уголочках.

– Простите...

– Сын у меня тут служит... навещала вот, – смущаясь, произнесла женщина. И плечи ее опустились. – А он в карауле... сказали, сегодня не сможет... так-то он меня провожал, а тут пошла и заблудилась... сынок у меня хороший...

Она вздохнула и замолчала.

Только смотрела так, растерянно, напомнив тем самым тетушку, которая тоже не умела просить. Вот вышивать умела, и крестиком, и гладью. Шить и вязать. Дом содержать. Готовить... а просить – нет.

И как быть?

Недоделанный букет смотрелся несколько жалковато, особенно по сравнению с цветочными фигурами других конкурсанток, но...

– Идемте, – Лизавета торопливо сунула в горшок веточку золотистого вьюнка. Все одно ей не победить, а у человека беда. И как знать, не обидят ли? Среди гвардии тоже всякие встречаются. Увидят. Пристанут с расспросами, потом, может, еще и сыну несчастной попадет, что ходят по саду всякие... – Только я тоже не очень хорошо тут ориентируюсь... а вас к воротам?

Женщина закивала.

– Здесь обойдем... ни к чему нам лишний раз на глаза попадаться...

...а то мало ли, вдруг да взгляд благородной особы оскорбится.

– ...и тропиночкой... сын, стало быть?

– Единственный, – вздохнула женщина, прижимая ридикюльчик к груди. – Батюшка нас оставил... теперь вот маюсь... когда б не Лешечек, точно в монастырь бы ушла...

– К чему вам в монастырь? – удивилась Лизавета. Никогда-то ей, любящей жизнь, не было понятно это вот стремление укрыться от мира.

– Людям служить...

– Так по-разному служить можно, – Лизавета огляделась. Кажется, вот тот огромный трехъярусный фонтан находился в самом центре сада, тогда им надо чуть левее... или правее? Вот же... хотела сделать доброе дело, а в итоге... – Сходите в городскую лечебницу, им всегда свободные руки нужны.

– Я не умею...

– Научат. Там не сложно... главное, желание. Или вот еще... школ много, а учить грамоте некому. Вам за это и платить будут...

...сущие гроши, но все же... и тетушке учить нравилось. Сперва она тоже не больно-то хотела идти, приговаривая, что чему она научить способна? А после втянулась. Почувствовала себя нужной и вовсе не такой уж беспомощной, как самой представлялось...

– Куда это вы собрались? – поинтересовался уже знакомый писарь, выбираясь из кустов. А Лизавета в очередной раз подивилась, во-первых, его вездесущести, а во-вторых, престранной привычке местного люда игнорировать дорожки.

Для них же проложены.

А он кусты ломает. Им, между прочим, неприятно.

– К выходу, – честно ответила Лизавета и новую знакомую под руку взяла. А то еще перепугается, чиновники на обычный люд воздействие оказывают парализующее, что волю, что разум.

– Решили удалиться, окончания конкурса не дожидаясь?

– Решила помочь, – чем-то сей господин, который в серости своей казался еще более унылым, нежели большинство его собратьев по чину, раздражал Лизавету. – Если позволите...

– Позволю, отчего ж не позволить... но вы не в ту сторону идете... – чиновник поправил очочки. – И если уж на то пошло, то вам бы вернуться, барышня... а то ж время...

Он часы вытащил.

Преотменнейшие, подобные Лизавета видела в мастерской, куда батюшкины носила, пытаясь заложить...

...за батюшкины ей предложили пятнадцать рублей, и то сироту жалеючи, а вот подобные этим стоили двести пятьдесят семь. Она точно запомнила.

И откуда у обыкновенного писаря подобное богатство?

Он же по стеклышку пальчиком постучал и ручку скрутил бубликом, предлагая почтенной вдове. А та, помаявшись, ручку приняла, только зарделась слегка.

– Идите, идите, – писарь махнул рукой. – А то опять опоздаете...

А он откуда...

...когда рыжая скрылась за поворотом, Димитрий позволил себе скинуть маску. Не полностью, нет, но спина распрямилась, плечи расправились и дурной пиджачишко затрещал, предупреждая, что не стоит вовсе уж из образа выходить.

– И позволено ли мне будет узнать, что это означает? – осведомился он, глядя на спутницу свою строго. А та лишь отмахнулась: мол, что вы к слабой женщине прицепились.

– Устала я сидеть... тоскливо...

– А если кто узнает? – произнес Димитрий с упреком.

– Кого? Анастасию Павловну? Узнают всенепременно... сын у нее тут служит, она к нему каждый месяц наведывается. В этом вот прихворнула, так не страдать же мальчику без солений...

– Я серьезно...

– Дорогой, неужели полагаешь, что моих сил не хватит на такую малость, как смена обличья? Поверь, даже если встречусь я с мальчиком, он матушку свою во мне признает...

– Морочишь?

– Не без того. Но люди и сами морочиться рады.

Пара добралась до арки из плюща и падуба. Красные ягодки поблескивали в темном глянце листьев, будто кто-то бросил горсть ярких бусин.

– Зачем?

– Хотелось своими глазами взглянуть... знаешь, она восьмая, к кому я подошла...

– И?

– И первая, кто согласился помочь...

– Их больше сотни, – проворчал Димитрий, испытывая не то, чтобы гордость, но всяко чувство странное, несколько непривычное.

– Так и я ведь не одна. Аннушке это тоже показалось забавным, а найти помощниц... здесь любят игры.

В этом Димитрий не сомневался.

– И что теперь?

– Теперь... не знаю. Посмотрим, но... конкурс – на то и конкурс, чтобы были и проигравшие, с кого-то да надо начинать. А ты здесь что делаешь?

– Да... – признаться, что просто прогуливался, было как-то неловко. Дел у него множество превеликое, а он прогуливается, будто бездельник дворцовый. Того и гляди сонеты писать начнет.

А может, и вправду?

В отставку и сонеты...

Луна, глаза, слеза и роза, и что там еще, может, какая мимоза. Очарованье ночи... главное, потренироваться, а там уж стих пойдет. А то навалилось... вот-вот должен был прибыть Кульжицкий, отец покойной, с которым беседа предстояла непростая. Там и Тарушкевич, с ним тоже поговорить следовало, и тягостно, и перепоручить неприятное дело некому...

Стрежницкий опять же, зараза белобрысая... не мог не подставиться... и вот теперь валяется, пытаясь справиться с неизвестною отравой. Лешек, конечно, помог, но и он не всесилен. Что сумел, то сделал, только поздно позвали...

...а промедли еще с четверть часа, так и вовсе пользы не было бы.

Хитрый яд.

Как попал? С отравленною пулей? Иначе и не объяснишь... а звучит, как бред из грошового романчика, до которого прислуга так охоча... но свезло Стрежницкому, иначе и не скажешь... целитель сперва не заметил, а когда уже заметил, то...

...и главное, рыжая там опять отметилась.

[1] Придворная дама, которой дозволялось носить на груди портрет императрицы как знак принадлежности к ее двору.