Текст книги "Живое и Мёртвое (СИ)"

Автор книги: Карина Чепурная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Глава тринадцатая. То

Тёмные и недружелюбные коридоры вашего дома, казалось, впитали в себя многовековую злобу и ненависть, готовясь обрушить весь шквал накопленного на того, кто осмелится нарушить покой окутывающей его тайны.

Г-нский дом будто бы затаил дыхание, ожидая, когда вы приблизитесь к разгадке, с тем чтобы явить себя во всём своём ужасном великолепии. Тоненькая ледяная корочка, покрывающая и наружную, и внутреннюю часть окон служит тому лишним подтверждением.

Вдобавок, в самом доме отчего-то стоит дикий холод, невозбранно намекающий на капитальные перебои с отоплением. Зябко поведя плечами, вы отправляетесь в топочную, где не без удивления обнаруживаете, что электрокотёл в полном порядке.

Откуда же тогда взялся этот невообразимый, пробирающий до костей холод?

– Ну что теперь-то тебе надо… – в сердцах бормочете вы, поднимаясь вверх по лестнице и ощущая как невидимый ветер шевелит волосы на затылке. – Да, мы оказались в логическом тупике. Да, городская библиотека сгорела и с ней все архивы «Вестника Т.», но это вовсе не означает, что мы с чудиком не сможем тебе помочь…

Оказавшись перед вновь замкнутой комнатой, вы немного медлите. Всё-таки столкновение с неведомым или «хрономиражом», как это обозначил ваш одноклассник, не прошло бесследно. Теперь вы слегка побаиваетесь запертых помещений, в которых может быть сокрыто невесть что.

– Смелее, смелее, – повторяете вы, с силой нажимая на дверную ручку и заставляя ту со скрежетом пустить вас внутрь. – И что же тут такого может нахо… Ох-х!

За плотно прикрытой дверью находится большая и светлая детская комната, усыпанная нетронутым снежным. Лёгкие занавески весело развеваются на ветру, в такт движениям воздуха же покачивается резная лошадка-качалка, а припорошенная снежком кровать со странным бугорком сверху выглядит до странного заманчиво.

Спи, усни, навеки засни. Будешь ты спать – и горя не знать. Спи, усни, навеки засни. Время всем спать, глаза смежевать. Спи, усни, навеки засни. Знай: горя нет, кругом белый цвет. Спи, усни, навеки засни. Ляг на кровать – нельзя моченьки ждать…

Колыбельная звучит будто бы изо всех четырёх углов комнаты разом, уговаривая вас прилечь на устланную снежным покровом кровать и… навеки уснуть. Отчаянно замотав головой, чтобы сбросить сонные чары, вы пробираетесь к кровати и дрожащими руками разгребаете одинокий снежный холмик посредине, обнаруживая там…

Фреди.

Несчастное животное едва живо, мохнатая грудка слабо поднимается и опадает в такт сулящей относительно безболезненную смерть песне. Кое-как поднимая Фреди одной рукой и протирая сонные глаза другой, вы видите у окна полупрозрачную фигурку Агнессы.

Она выглядит разозлённой: губы сжаты в тонкую линию, руки сжаты в кулачки, волосы развеваются. Ваше вмешательство привидению ни капли не нравится: по её замыслу и вы, и ваша кошка, а со временем и мама должны были оказаться в ледяной постели, тихо-мирно скончавшись во сне.

– Так нельзя… – бормочете вы, с трудом разгибаясь и шагая к двери, но на полпути оборачиваясь к Агнессе. – Так нельзя… ты же сама понимаешь, верно? Мы – живые и должны прожить отведённую нам жизнь. И… разве тебе самой не хочется, чтобы мы раскрыли причину твоей смерти?

Дверь за вашей спиной яростно захлопывается, едва не прищемив пальцы, после чего вы слышите, как дважды проворачивается невидимый ключ. Агнесса с вами не согласна, но в то же время не стала мешать покинуть зловещую комнату.

– Спасибо и на этом, – устало вздыхаете вы, спускаясь вниз и слегка покачивая холодное тельце кошки. – Итак, Фреди, давай попробуем привести тебя в чувство…

Однако не успеваете вы сделать и шагу, как слышите гневное восклицание, а затем видите материнскую фигуру, загородившую собой дверной проём. Пакеты с продуктами выпадают у неё из рук, нижняя губа подрагивает, а взгляд устремляется на почти что бездыханное кошачье тельце в ваших руках.

– Что. Это. Значит, – чеканя каждое слово произносит мама, стремительно приближаясь к вам и выдирая Фреди из ваших мерзких – наверняка мерзких, без вариантов – лап. – Что. Ты. С. Ней. Сделала?

– Мам, это вовсе не то, что ты ду… – начинаете оправдываться вы, но мощная оплеуха прерывает любые попытки объясниться.

Затем, явно довольная расправой, мама уходит вместе со своей драгоценной кошкодочерью на кухню, оставив второсортную человекодочь в недоумении потирать щёку.

Несправедливость произошедшего обжигает нутро почище удара, но вы заставляете себя стерпеть, напоминая, что мама делает всё возможное и невозможное для того, чтобы вы прижились в Т. Поэтому вы молча подхватываете пакеты с продуктами и присоединяетесь к ней на кухне, где вас не ожидает ничего, кроме очередной порции упрёков.

– У тебя была одна задача, одна-единственная задача, – с порога набрасывается на вас мать, тыча в грудь пальцем. – Следить за Фреди! И что я вижу, когда уставшая прихожу с работы? Едва живую кошку! Ты что, выпускала её погулять на улицу? Совсем мозгов нет?!

«Если бы всё дело было только в улице», мрачно думаете вы, раскладывая часть продуктов по шкафчикам, а вторую часть кладя в холодильник. «Не подоспей я вовремя, Фреди стала бы жертвой «спи, усни, скоро там будешь и ты…»

– Ах, да что с тобой разговаривать! – в отчаянии всплескивает руками мать. – Тебе вон хорошо, сразу и парня себе нашла, и занятие… А у меня, по-твоему, одно предназначение – вкалывать, как ломовая лошадь, чтобы тебе хорошо жилось и кушалось. Подай горячее полотенце!

Вспышки гнева приключались с матерью и раньше: когда она была усталой, чем-то расстроенной или же происходило нечто из ряда вон выходящее, как с Фреди. Тем не менее пощёчину вы схлопотали впервые, но и её можно было списать на высокий уровень стресса.

Нагрев полотенце и плотно укутав в него Фреди, мама принимается укачивать её, проявляя к кошке столько заботы, сколько вы за весь свой короткий век не видывали. Мама и раньше была добра к животным, на последние деньги покупая дорогущий корм, но только сейчас вы осознаёте, что находитесь для неё где-то на уровне простейших организмов, на которые и обращать-то внимания необязательно.

– С Фреди всё будет хорошо, – утвердительно произносите вы скорее для себя, нежели для матери.

«А вот со мной – нет», хочется добавить вам, но вы молчите, не желая провоцировать ссору. «Со мной тоже не всегда всё хорошо, но ты этого никогда не замечаешь. Для тебя кошка всегда будет на ступень выше родной дочери».

– Подогрей молока, – новая команда не заставляет себя долго ждать, и вы молча исполняете приказ. – Так, теперь насыпь в миску корма и… о, боже, что это такое?

Ваши нехитрые колюще-режущие столовые приборы неожиданно проявляются самостоятельность и задумчиво повисают в воздухе, направив острие на маму. Она глупо приоткрывает рот, не в силах осознать происходящее и лишь судорожно прижимает к себе обожаемую Фреди.

Животные всегда будут для неё на первом месте. Всегда.

– Ос… останови это, – ломающимся голосом просит мама, словно бы от вас что-то зависит. – Убери! Убери, я сказала! Быстро убрала!

Просвистевший в воздухе нож вонзается рядом с матерью, прочертив на её щеке алую полосу. Мама судорожно ощупывает царапину и начинает тоненько скулить, бросая в вашу сторону затравленные взгляды. Наверное, ищет повод обвинить вас и, к своему изумлению, не находит.

Второй мать атакует вилка, отчаянно пытаясь впиться в костяшки её пальцев. Мама вскрикивает и трясёт пальцами, после чего дует на них, чтобы уменьшить боль. Только теперь вы замечаете, что все атаки взбесившейся кухонной утвари – чётко направленные.

Ни вилки, ни ножи, ни ложки, ни тем более топорик для рубки мяса, в глубокой задумчивости зависший над головой матери, не нападают на вас. Для них вас словно бы и не существует, и вся агрессия выплескивается исключительно на незаслуженно ударившую вас маму, стократно возвращая причинённую вам боль.

– Агнесса, – едва слышно шепчете вы, следя глазами за готовым обрушиться на темечко матери топориком. – Агнесса, всё в порядке. У нас так… постоянно. Нет, спасибо, что заступаешься, но не стоит, я справлюсь.

«Это неправильно», шепчет в ответ девичий голосок у самого вашего уха, и вы ощущаете лёгкое прикосновение к плечу. «Это неправильно. Ты не виновата, не виновата. Почему она раскричалась?»

– Она просто… просто… – вы честно пытаетесь отыскать оправдание материнским действиям, но понимаете, что ничем иным, кроме как «нервы» объяснить её поведение не получается. – Просто… семейные отношения.

«Это неправильно», повторяет Агнесса, несильно сдавливая ваше плечо. «Она несправедливая. Она гадкая. Она заслуживает наказания».

– Она – моя мама, – твёрдо произносите вы и, слыша тихий вздох понимаете, что расстроенное вашим решением привидение готов отступить. – Малость истеричная, несправедливая, невнимательная, но всё-таки мама…

И в то же самое мгновение утративший способность к левитации топорик обрушивается вниз, на материнскую голову.

Глава четырнадцатая. Туда

– Девятнадцать, двадцать, ничего страшного, бука, мы ещё не проиграли, двадцать один, двадцать два, – бодро считает чудик, пока вы честно отрабатываете норматив по прессу из положения лёжа. – Агнесса – просто ребёнок, двадцать три, двадцать четыре… неудивительно, что она обиделась, двадцать пять, двадцать шесть, всё! Итак, подводим итоги: ты – задохлик.

– А ты – глупец, – огрызаетесь в ответ вы, меняясь с одноклассником ролями и начиная вести отсчёт. – Один, два, три, четыре… врачи сказали, что ещё немного и мама могла запросто лишиться уха, пять, шесть, семь… разорвало его будь здоров, столько крови и боли… восемь, девять, десять, хорошо хоть зашить успели и вроде как ничего не воспалилось.

Вы с чудиком продолжаете переругиваться, выполняя зачёты. Обычно ваш приятель впечатлился бы мостиком из положения стоя, равно как и вы его мастерскому сальто во время «произвольной программы», но теперь вы стояли по разные стороны баррикад, как минимум, до большой перемены.

– Не злись, – выдыхает чудик, заваливаясь к вам на скамейку после честно отбеганной стометровки. – Мы обязательно решим эту загадку… сами или с помощью профессиональных охотников за привидениями.

– Угу, которые существуют только в кино и в твоём воспалённом воображении, – недовольно шипите вы, болезненно толкая его локтем в плечо. – Очнись, приятель. Мы живём в реальном мире с не менее реальными проблемами.

– Знаю, – также недовольно отвечает чудик, потирая плечо. – Только всё равно сложно представить, что нас оставили без подсказок. Давай-ка попробуем пробежаться по тому, что нам уже известно, а? Итак, есть девочка Агнесса, судя по твоим словам, десяти-двенадцати лет от роду. Она – капризная, нетерпеливая, непостоянная и, возможно, недолюбливающая взрослых.

Вам приходится ненадолго прерваться ради прыжков в длину с места и последовавшего за ним фиаско с отжиманием из положения лёжа. И если чудик отжался почти пятьдесят раз, то вы беспомощным кулём рухнули, не отжавшись и одного раза.

– Двойка, – бесцветным голосом объявила физручка, позволяя вам с облегчением откатиться в сторонку. – Следующий!

Одноклассник с явным сочувствием протягивает вам ладонь, за которую вы и ухватываетесь, не в силах подняться самостоятельно. Затем вы устало добредаете до скамеечки и, плюхнувшись на неё, пытаетесь отдышаться.

Впереди маячат подтягивания на перекладине, а значит стоит использовать каждую секунду с чувством, толком и расстановкой. Уж два-три раза из заявленных десяти-пятнадцати вы сумеете осилить и, хоть классный журнал и пополнится очередной двойкой, по крайней мере, будет не так стыдно, как с отжиманиями.

– Продолжаем копаться в чертогах разума, – объявляет неунывающий чудик и вы устало смотрите на него, не понимая, откуда только силы берутся. – Ещё у нас есть вещественное доказательство, оставленное самим призраком с датой переезда в дом на Г-нской: двадцатое января одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Чуть больше года до исчезновения и смерти Агнессы.

– За тот год много чего могло приключиться, – ворчите вы, с наслаждением вытягивая ноги. – Она была рада переезду… поначалу, как и мы с мамой. А потом произошло что-то непонятное из-за чего… Точно! Мать Агнессы! Чудик, ты помнишь ту единственную заметку, что мне удалось сфотографировать?

– Ну? – ваш одноклассник удивлённо склоняет голову, не понимая, к чему это вы. – Там была какая-то ересь про ограбление, похищение и убийство, но о матери ни сло… А-а-а!

– Именно, – с нажимом произносите вы. – О матери Агнессы – ни слова. Это значит, что она пропала или умерла незадолго до происшедшего. И если мы узнаем о случившемся с матерью Агнессы, то сможем выстроить теорию и насчёт неё самой.

– Ага, но вся информация осталась в подвале городской библиотеки, которая так «удачно» сгорела, – кисло говорит чудик. – Все многочисленные архивы нашей городской газеты, вся доступная информация… можно сказать, мы разом лишились всех ниточек, ведущих к разгадке тайны Агнессы.

Ещё немного повздыхав, вы в добровольно-принудительном порядке отправляетесь сдавать норматив по подтягиванию на перекладине. Вы в который раз поражаетесь бодрости чудика, под восторженные охи-вздохи делающего тридцать подтягиваний и получающего заслуженную пятёрку.

Рядом с ним вы кажетесь не просто бледной поганкой, скорее, простейшим, вроде инфузории-туфельки, по недоразумению бултыхающейся рядом с ним в одном пространстве. Два-три подтягивания из положенных для девочек пятнадцати – и вы без сил опускаетесь на скамейку, глядя за тем как рука физручки выписывает очередного лебедя напротив вашей фамилии.

– Задохличка-а, задохличка-а, – напевает чудик, усаживаясь рядышком. – Чего ж ты такая слабая, а? Мало каши по утрам ешь или неравная борьба с призраком отнимает все силы?

– Второе, – помимо воли ваши губы растягиваются в улыбке. – Слушай, а нельзя снова как-нибудь связаться с Агнессой? Через тот же бумажный кружок или эту… забыла… а, Уиджа? Она бы дала нам новых подсказок, и мы бы продолжили расследование.

– Не думаю, что Агнесса сейчас в настроении с кем-то разговаривать, – медленно произносит чудик, потирая подбородок. – Когда ты видела её в последний раз она была уже полупрозрачной, помнишь? Выходит, потратила слишком много сил на шоу со снежной спаленкой и полтергейстную деятельность. Теперь будет какое-то время восстанавливаться.

Погрустнев, вы вспоминаете реакцию мамы, судорожно пытающейся отыскать рациональное объяснение всему происходящему и не менее старательно пытающейся приплести туда вас. Несмотря на «восстановление» Агнессы и эфемерное спокойствие, заключённое в этом слове, мама наверняка какое-то время будет ночевать в школе вместе с Фреди, а вы…

– Давай проведём ещё один спирити… спиритуалист… короче говоря, сеанс, – твёрдо произносите вы, глядя прямо в глаза чудику. – У нас нет другого выбора. Либо мы общаемся с привидением Агнессы через иголку с бумажным кружком, либо мы окончательно сдаёмся, позволяя этой нахальной девчонке-привидёнке разрушить наши с мамой жизни.

– Говоришь-то ты всё верно и правильно, но я всё равно думаю, что мы упускаем из виду нечто важное. Тот же кусок бумаги, врученный тебе Агнессой. На нём с тех пор не проявлялось ничего важного? – уточняет чудик, после чего морщит лоб в напряжённом раздумье. – Почему-то мне кажется, что он должен сыграть важную роль в нашем расследовании, но мне никак не удаётся нащупать мысль…

Пока чудик добросовестно «щупал» мысли, физручка вновь согнала вас, но уже к канату. Тень неполученной двойки явственно замаячила над вашим плечом и вы, сникнув, покоряетесь судьбе. Будь всё как обычно, мама бы устроила вам разборки дома, но сейчас она вряд ли об этом задумается.

Эдакий сомнительный плюс от наличия собственного домашнего привидения.

Вступив в заведомо проигрышный бой с канатом, вы честно стараетесь не обращать внимания на шепотки и язвительные комментарии одноклассниц, для которых любая ваша неудача оборачивалась маленькой победой. Для этих высокомерных девиц было чрезвычайно важно, чтобы вы хоть в чём-то, но уступали им, тем самым оттеняя и подчёркивая их многочисленные достоинства.

«Немногочисленные», поправляетесь вы, мешком падая на груду матов и простирая руки в стороны. «Эти тупые курицы могут сколько угодно вертеться вокруг чудика, но у того в голове одни привидения и…»

Ваша мысль прерывается на полуслове, когда вы чётко и вместе с тем безжалостно осознаёте: закончится история с Агнессой – закончится и ваша дружба. Чудик интересуется вами лишь потому, что вы живёте в доме на Г-нской, где обитает привидение.

Исчезнет Агнесса – исчезнет и связующее звено между вами.

В тот самый день и час, когда это произойдёт, вы враз станете блеклой, неинтересной и скучной одноклассницей без какого-либо намёка на изюминку. Серость будней захватит вас с головой, стерев любые намёки на относительно весёлую школьную жизнь, которой вы жили до сих пор. А самое главное – стерев чудика.

– Короче говоря, я тут думал, думал и, кажись, придумал, – чудик пристраивается на маты рядом с вами и выдерживает драматическую паузу, но вы не спешите с расспросами и ему приходится продолжить: – Твоё призрачное послание с последовательно проявляющимися надписями – ключ ко всему.

– Хочешь сказать, нам достаточно проанализировать всё написанное, чтобы найти ответы на вопросы «Зачем?» и «Почему?», – вы скептически приподнимаете бровь. – Или, быть может, там сокрыт некий тайный шифр? Извини, но я не думаю, что…

– Да нет же! – перебивает вас чудик и в возбуждении кладёт руки вам на плечи: – Само явление – и есть наша подсказка. Когда я карабкался вверх по канату, то внутри что-то словно бы щёлкнуло, и я понял, что мы всё усложняем. Агнесса действительно хочет с нами общаться, но по-своему, по-привиденчески.

– Это как? – ваша бровь окончательно скрывается за густой чёлкой, выражая недоверие к высказанному чудику предположению. – В смысле, мы должны будем взять иголку с ниткой, поставить её на бумагу и ждать… не знаю, отклика?..

– Единственное, чего нам стоит ждать, так это непроизвольных движений твоей руки, направляемой духом Агнессы, – торжественно говорит чудик, наконец-то оставляя в покое ваши плечи. – Мы прибегнем к автоматическому письму.

Глава пятнадцатая. Зачем?

«Двадцатое января одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Сегодня мы переехали».

Всё тело потряхивает от предвкушения, голубые глаза горят неподдельным восторгом. Хочется очертя голову броситься исследовать окрестности, знакомясь с каждым кустом, каждой кошкой и каждым соседом.

Новое, будоражащее воображение и такое неизвестное будущее выглядит столь захватывающим, каким вообще может быть будущее, когда тебе двенадцать лет.

Стоящая рядом мама ласково улыбается и треплет по светловолосой макушке: она тоже полна надежд, но уже по-взрослому. Ей хочется обжиться в Т., как и вам, но она понимает, что это не так-то просто.

«Двадцать первое января одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Надеюсь, маме станет полегче».

Главная причина вашего переезда заключается в том, что маму одолел зловещий недуг, вылечить который не смогли и лучшие врачи большой М. Кто-то упомянул целебный климат в Т., и вы вместе с ней решили переехать, обменяв светские развлечения столицы на относительно спокойную жизнь в её предместьях.

Оставив позади всех лучших друзей, вы с головой окунулись в предпереездную суматоху, гадая, какие приключения принесёт вам новый город и скольких друзей вам предстоит обрести. Хочется всего и сразу, но вы понимаете, что это невозможно.

Мама слегка покашливает, иногда с кровью, и вы всё больше беспокоитесь за её здоровье, но глубоко внутри по-прежнему верите в «целебный климат», упомянутый лучшими докторами М. Она поправится, обязательно поправится, ведь иначе и быть не может.

«Двадцать второе января одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Привезли рояль, уже не терпится поиграть».

Этот рояль перекочевал вместе с вами из М. в Т. Настоящий рояль-путешественник, прямо как вы сами.

Маме очень нравится слушать вашу игру на рояле. Она говорит, что музыка прогоняет все её тёмные думы и даже недуг словно бы отходит на второй план, оставляя «ничем не замутнённое наслаждение музыкой».

Вы слабо представляете себе, что это за «муть» такая, но на всякий случай соглашаетесь играть всякий раз, когда мама просит. Пускай музыка и не в силах насовсем прогнать её недуг, но вот облегчить ненадолго облегчить – вполне.

«Двадцать третье января одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Белым-бело, сделаю-ка снеговика».

Из-за плотной белой пелены ваши глаза слипаются, и вы не всегда видите, куда идёте, но вы отважно бредёте по двору, причём так, чтобы вас обязательно было видно из окна. Наконец, определившись с местом, вы начинаете катать снежные шарики.

Сосредоточенно пыхтя, вы водружаете один на одного с тем, чтобы вылепить одного-единственного снеговика. Получается… плохо. Зачастую шарики просто скатываются или размокают, но вы упорно идёте к своей цели.

Мама всегда говорила, что «дорогу осилит идущий», вот и вы успешно забороли снеговика, представив его на «суд общественности» в мамином и соседских лицах. Да-да, лица маленьких соседей виднеются сквозь дырку в заборе. Вы улыбаетесь, но те в смущении прячутся.

Ничего-ничего, у вас ещё будет возможность познакомиться с ними. И подружиться, и поиграть, и сделать много всего прочего!..

«Пятое февраля одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Буря мглою небо кроет… совсем как Пушкин написал. Ничего интересного, совсем ничего».

Хорошо, что вы с мамой озаботились насчёт «припасов» и вам не нужно и носа наружу высовывать. Всего в достатке: и каш, и консервов, и конфет… правда, конфеты выдаются по одной в день, но зато точно в срок.

Эдакая каждодневная радость, которую не в силах отменить никто и ничто.

Второй радостью для вас служат мамины сказки. Да-да, именно что мамины сказки, сочинённые и записанные специально для вас в большую клетчатую тетрадь!

Однажды маму даже опубликовали в газете, и вы гордо храните вырезку из неё в своём альбоме. Иногда вы рассматриваете его и перед вами, будто на ладони, разворачиваются все те двенадцать лет, что вы прожили на этом свете. А ведь столько ещё предстоит пережить, столько интересного разузнать!..

«Десятое марта одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Вроде бы свежо, а вроде бы не очень. Катя с Колей говорят, что по весне обычно совсем не так, иначе».

Катя с Колей Моисеевы – ваши новые закадычные друзья, живущие по другую сторону забора. Они старше на целый год и, соответственно, всё про всех знают.

Например, они знают, что такая весна предвещает засуху. Засуха предвещает неурожай. Неурожай – или голод, или такие цены на хлеб, что о-го-го. И ничего с этим не поделать.

Вы с мамой ещё ни разу не сталкивались с неурожаем, но вы и в таких городишках как Т. до того не жили. На всякий случай вы предупреждаете маму о грядущем неурожае и говорите, чтобы она закупилась хлебом.

«Пятнадцатое апреля одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Очень солнечно. Мама говорит, чтобы я не забывала надевать шляпку и пила как можно больше воды. Говорит, только солнечного удара ей не хватало».

Теперь о грядущем неурожае судачат во всём городе. Все опасаются того, что придётся голодать… или, по крайней мере, завозить зерно из других городов, что тоже почти что голод. Потому что цены на привезённое зерно будут просто «ой-ой-ой», как говорят Катя с Колей.

Некоторые косятся на вас с мамой и вполголоса говорят, что «может быть… всё из-за клятых приезжих, раньше-то такого не было». Смешные люди, как будто бы вы с мамой можете влиять на погоду или ещё чего.

Катя с Колей говорят, что таких людей, умеющих влиять на погоду и других кличут «ведьмами» и они завсегда женского пола. Вы с мамой – девочки, может, потому о вас и сплетничают?

«Первое июля одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Жарко, жарко, жарко. Всему и всем жарко! И кошкам, и собачкам, и травинкам, и людям… всем. Говорят, такого лет десять, а то и двадцать не бывало».

Соседи перестали с вами здороваться, а Колю с Катей больше не отпускают к вам поиграть, но вы всё равно продолжаете тайком общаться через дырку в заборе. Они утверждают, что взрослые уверены – это вы с мамой во всём виноваты.

Мол, мама ваша хворая и земля из-за этого хворая, потому что она все соки из неё вытягивает. Ну а раз ваша мама – ведьма, то вы – дочка ведьмы, вырастете точь-в-точь как она.

Хочется рассмеяться в лицо наивным взрослым, но вам не до того. Мама действительно расхворалась – хуже некуда. Вы-то думали, что с весной ей полегчает, ан нет. Она ничего не говорит и по-прежнему читает вам по ночам сказки, но вы-то видите…

«Пятнадцатое сентября одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Мама совсем слегла и вызванный из М. доктор сказал, что ей недолго осталось. Хорошо, если до следующей весны протянет… спрашивал, есть ли у нас родственники. Смешной дядька, откуда им взяться, если у мамы всю жизнь была только я и у меня всю жизнь была только мама?»

Мама больше не приходит к вам читать сказки, но вам этого и не надо. Вместо того вы с ногами забираетесь к ней в постель с клетчатой тетрадью наперевес и вслух начинаете читать самые любимые.

Про Терновую Принцессу, при рождении проклятой злой колдуньей; про Ослика Игоря, мечтавшим однажды стать большой и прекрасной белой лошадью с лебедиными крыльями; про отважного цыганского мальчика Марико, дошедшего до самого края света, чтобы вылечить слёгшую бабушку…

Мама слабо улыбается вам и треплет по голове, говоря, что рядом с вами ей и дышится легче. Неправда, конечно, ведь дышит она тяжело, с хрипом и бульканьем. Доктор говорит, что это из-за проблем с лёгкими и что дальше будет только хуже, но вы ему не верите.

«Первое декабря одна тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года. Мама по-прежнему не встаёт с постели, а приезжий доктор всё продолжает стращать. И до весны не доживёт – вот как он теперь говорит. Хочется ударить глупого доктора, кричать и топать ногами, но маму беспокоить нельзя…»

«Двадцать первое февраля одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Всё хуже и хуже… скорее бы весна, может, зелёные листочки ободрят маменьку, может, она сможет задержаться здесь ещё ненадолго, ещё на годик…»

«Третье марта одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Боженька, пожалуйста, пожалуйста, не забирай у меня мамочку! Пожалуйста, пожалуйста, я буду хорошей девочкой, никогда не буду просить конфет, если не положено и всегда буду слушаться… только не забирай…»

«Девятнадцатое мая одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Мама умерла, теперь я совсем одна… Катя с Колей прокрались в дом и шёпотом сказали, что взрослые этому рады. Говорят, что ведьмин сглаз пропал и теперь всё будет хорошо».

«Двадцать первое мая одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Временно живу у Кати с Колей. Маму готовят к похоронам… самым простым, потому что денег осталось немного. Затем, через месяц-другой, меня должны отправить в приют. Надеюсь, мне разрешат взять с собой мамину клетчатую тетрадку».

«Четвёртое июля одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Жители Т. не согласны с тем, что меня отправят в приют. Ходят слухи, что я такая же, как и мама и если всё оставить как есть, то я вернусь, чтобы мстить. „Ведьмино отродье“ – так меня называют, Катя с Колей больше со мной не разговаривают».

«Шестое августа одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Выпустите меня! Выпустите меня! Выпустите меня! Пожалуйста, кто-нибудь, выпустите меня!..»