Текст книги "Сказки и веселые истории"
Автор книги: Карел Чапек
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
Разделавшись с грушей, Сидни Холл продолжал свой рассказ:
– Как известно, крокодил умеет рыдать и плакать, как малый ребёнок. Так-то он и заманивает людей в воду. Они думают – ребёнок тонет, спешат ему на помощь, а крокодил хватает их и пожирает. Но этот крокодил был так стар и умён, что он научился не только плакать, как ребёнок, но и ругаться, как матрос, петь, как оперная певица, и вообще говорить, как человек. Говорят даже, что он принял мусульманскую веру.
На душе у меня было как-то грустно. Что же я теперь буду делать без одежды и без денег? И вдруг рядом со мной оказался какой-то араб и говорит чудовищу:
«Эй, крокодил, ты что же – проглотил одежду вместе с часами?»
«Само собой», – отвечает крокодил.
«Ну и дурак, – говорит араб, – часы-то были не заведены. А зачем тебе часы, которые не идут?»
Крокодил немного подумал, а потом говорит мне:
«Эй, ты, я сейчас немного открою пасть, ты полезай ко мне в брюхо и достань оттуда часы, заведи их и положи опять на место».
А я ему:
«Ну что ж, это можно, да как бы ты мне руку не откусил. Знаешь что? Я тебе поставлю эту палку между челюстями, чтобы ты не мог закрыть свою мерзкую пасть».
«Пасть у меня вовсе не мерзкая, – говорит крокодил, – но если ты иначе не можешь, тогда ладно. Втыкай свою палку меж моих почтенных челюстей, но поживее!»
Я, понятно, так и сделал и достал из его брюха не только свои часы, но и костюм, ботинки и шляпу, а потом говорю:
«Палку, старина, я тебе оставляю на память».
Крокодил хотел выругаться, но не мог, потому что пасть у него была разинута и там торчала палка. Он хотел меня сожрать, но тоже не мог; хотел попросить прощения, но и этого не мог. Я тем временем спокойно оделся и сказал ему:
«И да будет тебе известно, у тебя мерзкая, отвратительная, дурацкая пасть». И плюнул в неё. Тут он от ярости заплакал крокодиловыми слезами.
Ищу я араба, который меня так ловко выручил, а его и след простыл. А крокодил так и плавает с разинутой пастью в Ниле…
Из Александрии я поехал в Бомбей переодетый индийским раджей. До чего мне этот костюм был к лицу, ребята, – удивительно! Сперва мы поплыли по Красному морю. Оно называется Красным потому, что всё время краснеет от стыда, что оно такое маленькое. История такая: когда все моря были молодые, совсем маленькие, и только собирались расти, Красное море играло на берегу с арабскими ребятишками; и так заигралось, что совершенно позабыло расти, хотя ему создатель кругом в пустынях настелил чудеснейшего песочка, из которого оно должно было себе сделать дно. Только в самый последний момент море спохватилось, но тут ему оставалось расти только в длину, да и то между ним и Средиземным морем, с которым ему нужно было соединиться, осталась полоска сухой земли. Это его так огорчало, что люди наконец сжалились над ним и соединили оба эти моря каналом. С тех пор Красное море уже не так краснеет.
Когда мы прошли Красное море, я заснул у себя в каюте. Вдруг кто-то тихонечко стучится в мою дверь. Открываю. В коридоре пусто. Я подождал немного и тут слышу, что к моей каюте приближаются двое матросов.
«Убьём этого раджу, – шепчет один, – и украдём все жемчуга и алмазы, которыми у него обшито платье».
А все эти алмазы и жемчуга, ребята, не знаю, поверите вы мне или нет, были стеклянные.
«Подожди здесь, – шепчет второй, – я забыл нож наверху».
Пока он бегал за ножом, я схватил первого матроса за шиворот, сунул ему кляп в рот, одел его раджей и уложил, связанного, на свою койку. А сам я надел его костюм и встал на его место у двери. Когда второй матрос пришёл с ножом, я говорю:
«Убивать раджу тебе не придётся, я его уже задушил. Ты иди, забери его жемчуга и алмазы, а я тут покараулю».
Едва он вошёл в мою каюту, я запер за ним дверь и пошёл к капитану.
«Господин капитан, – говорю я, – у меня интересные гости».
Когда капитан увидел, что случилось, он велел отодрать обоих матросов. А я собрал всех остальных, показал им свои бриллианты и жемчуга и говорю:
«Я хочу, ребята, чтобы вы поняли: для умного человека жемчуга и алмазы – тьфу!» И с этими словами швырнул все мои стеклянные драгоценности в море.
Тут они все поклонились мне до земли и воскликнули:
«Мудр и велик раджа!»
Но кто стучал в мою каюту и спас мне жизнь, этого я не знаю по нынешний день… А теперь я съем вот эту большущую грушу.
Сидни Холл ещё не доел её и заговорил с полным ртом:
– Так мы счастливо прибыли в Бомбей – в Индию. Индия, ребята, великая и удивительная страна. Иногда там бывает так жарко, что вода совершенно высыхает и надо поливать, чтобы она совсем не испарилась. Леса там такие густые, что даже для деревьев места не хватает. Недаром они называются джунгли. Когда идёт дождь, там всё изумительно растёт. Целые храмы вырастают из земли, как у нас грибы, – поэтому там, например в Бенаресе, так много храмов. Обезьян там – что у нас воробьёв. Они такие ручные, что заходят даже в комнаты и разгуливают по ним; частенько просыпается человек утром и вдруг находит вместо самого себя в кровати обезьяну. До того они ручные. А змеи там такие длиннющие, что если этакая змея оглянется на свой хвост, она даже не поймёт, что это её собственный хвост, а думает, что это за ней гонится другая, ещё бо́льшая змея. Тогда она пускается наутёк и в конце концов подыхает от усталости. О слонах и говорить нечего – они там как дома. Вообще, ребята, Индия – это величайшая страна.
Из Бомбея я опять послал телеграмму и шифрованное письмо, чтобы Волшебник подумал, что я бог знает что против него затеял.
– Что же было в письме? – спросили детективы.
– А я, – похвастался один из них, – уже наполовину расшифровал ваше письмо.
– Тогда вы умнее меня, – возразил знаменитый Сидни Холл, – потому что я сам его не мог бы расшифровать. Я просто намазюкал на бумаге что-то похожее на шифрованное письмо.
Из Бомбея я поехал по железной дороге в Калькутту. В Индии, можете себе представить, в поездах вместо скамеек стоят ванны, чтобы пассажирам было не так жарко.
Вблизи Калькутты мы ехали вдоль берега священной реки Ганга. Река эта невообразимо широка. Если бросить камень на другой берег, он будет лететь полтора часа. И вот когда мы ехали по берегу, какая-то женщина стирала в реке бельё. Видно, она слишком сильно наклонилась или уж не знаю что, а только она упала в воду и чуть не утонула. Я, понятно, выскочил из поезда на ходу и вытащил эту растяпу на берег. Ведь и вы так же поступили бы на моём месте?
Детективы что-то пробормотали.
– Ну вот, – продолжал Сидни Холл, – и, сказать вам правду, на этот раз я не так дёшево отделался, а именно: как раз когда я вытаскивал прачку из воды, меня схватил какой-то скот аллигатор и страшно укусил за руку. Прачку я, правда, успел вытащить на берег, но тут же упал без сознания на землю. Индийские женщины четыре дня ухаживали за мной, и на память я получил вот это золотое кольцо. Да, ребята, на всём белом свете люди умеют быть благодарными, даже если они чёрные язычники, и какой-нибудь голый парень из Индии ничуть не хуже нас с вами. Он человек – и точка!
Но что во всём этом толку, если я проиграл целых пять дней? И заодно своё пари!
Сижу я на берегу и думаю: «Теперь мне в сорок дней не уложиться! Пари на тысячу долларов прошляпил и блюдо груш тоже прошляпил». И вот, пока эти грустные мысли проходят у меня в голове, вдруг по реке идёт, как её… ага, джонка, такое смешное судёнышко с парусами из тростниковых циновок. На нём сидят три коричневых парня, малайца, и скалят зубы, как будто я пирожное.
«Ниа наниа пхе хем Нагасаки», – лопочет первый.
«Ах ты сердечный, – говорю я, – ты думаешь, я тебя понимаю?»
«Ниа наниа пхе хем Нагасаки», – лопочет он опять и ухмыляется, скалит зубы – по его мнению, вероятно, в знак дружеского расположения.
«Нагасаки» – это я всё же понял. Это порт в Японии, куда мне как раз нужно было.
«В Нагасаки, – говорю я, – в таком-то корыте? Меня сюда никакой силой не затащишь!»
«Ниай», – говорит он в ответ, а потом бормочет ещё что-то, показывает на свою джонку, на небо, на своё сердце – словом, я обязательно должен сесть и ехать.
«Да ни за полное блюдо груш!» – отвечаю я.
Тут эти трое коричневых чертей наскакивают на меня, валят меня на землю, заворачивают меня в циновки и бросают на свою джонку, как тюк. Что я при этом думал, повторять не стоит. Но в конце концов я заснул в этой упаковке, а когда я проснулся, я был уже не на джонке, а на морском берегу. Над головой я увидел вместо солнца большую хризантему, все деревья вокруг были отлично отлакированы, и каждая песчинка на берегу чисто вымыта и отполирована. По этой чистоте я сразу сообразил, что я в Японии. И как только я встретил жёлтого раскосого парня, я его спросил:
«Послушайте, гражданин, где я, собственно, нахожусь?»
Он засмеялся и сказал:
«Нагасаки».
– Да, ребята, – задумчиво продолжал Сидни Холл, – меня никто дураком не считал, но чтобы понять, как я в несчастной джонке за ночь приплыл из Калькутты в Нагасаки, когда для этого самому скорому пароходу нужно десять дней, – чтобы это понять, пардон, у меня ума не хватает… Так что я съем эту грушу.
Тщательно очистив грушу и съев её, он продолжал рассказывать:
– Япония – большая и удивительная страна. Японцы народ весёлый и ловкий. Они делают чашки из фарфора до того тоненькие, что для них, в сущности, и фарфора не нужно: просто берут и описывают большим пальцем круг в воздухе, потом его красиво разрисовывают, и чашка готова. А если бы я вам стал рассказывать, как японцы рисуют, вы бы мне не поверили. Я видел там одного художника, у которого кисточка упала из рук на лист белой бумаги, и, пока она катилась по бумаге, она нарисовала целый ландшафт: дома, деревья, на дорогах – люди, а в небе – дикие гуси. Когда я этому удивился, художник сказал:
«Ну, это пустяки, вы бы посмотрели, как работал мой покойный учитель. Однажды он в дождь испачкал свои почтенные туфли. Когда грязь начала засыхать, он показал их нам: на одной туфле грязью нарисовано, как охотник с собакой гонятся за зайцем, а на другой – как ребята играют в классы».
Из Нагасаки я отплыл на пароходе в Америку, в Сан-Франциско. Во время этого плавания ничего особенного не произошло. Разве только то, что наш пароход во время бури перевернулся и утонул. Мы все живо вскочили в спасательные шлюпки. Когда шлюпки наполнились, двое матросов закричали:
«Тут ещё одна женщина! Есть у вас в шлюпке место?»
«Нет!» – закричало несколько человек.
А я крикнул:
«Есть, есть. Давайте её скорей сюда!»
Тогда соседи швырнули меня в воду, чтобы очистить место для дамы. Я, ребята, понятно, не противился. «Дамам, – подумал я, – всегда надо уступать». Когда корабль затонул и шлюпки уплыли, я остался один-одинёшенек посреди моря. Сел я на доску и стал качаться на волнах. Вообще-то было мне довольно уютно, не будь так сыро. День и ночь носился я по волнам, и мне уже стало казаться, что на этот раз дело кончится плохо. И тут ко мне подплыла жестянка, а в ней оказались ракеты.
«На что мне эти ракеты? – подумал я сперва. – Лучше бы это были груши». Но потом я кое-что сообразил. Когда наступила тёмная ночь, я зажёг первую ракету, она взлетела ввысь и загорелась, как метеор. Вторая ракета рассыпалась звёздочками, третья засияла как солнце, четвёртая запела, а пятая улетела так высоко, что застряла где-то среди звёзд. Там она и сейчас светится. Пока я так развлекался, подошёл большой пароход и взял меня на борт.
«Да, браток, – сказал капитан, – если бы не ракета, ты бы здесь утонул. Но когда мы за десять миль отсюда увидели твои ракеты, мы сразу поняли, что кто-то зовёт на помощь».
За здоровье этого славного капитана я съем вот эту грушу.
Покончив с ней, Сидни Холл весело продолжал:
– В Сан-Франциско я, стало быть, ступил на американскую землю. Америка, ребята, это моя родина, и – что тут много разговаривать – Америка это Америка. Если я вам буду про неё рассказывать, вы мне, конечно, не поверите, – такая большая и удивительная страна Америка. Скажу вам только, что я сел в тихоокеанский экспресс и поехал в Нью-Йорк. Там дома такие высокие, что их никак нельзя достроить до конца, потому что пока каменщики и кровельщики по лесам заберутся наверх – уже обед, они там только скоренько пообедают тем, что взяли с собой, и начинают скорей спускаться вниз, чтобы вовремя лечь спать; так оно и идёт день за днём. И вообще лучше Америки ничего нет; а кто не любит свою родину так, как я люблю Америку, тот старый осёл.
Из Америки я на пароходе поплыл в Голландию, в город Амстердам. По пути – по пути, ну да, – по пути со мной случилось самое интересное и чудесное из всех приключений. Пропади я пропадом, ребята, это и есть, собственно, самая замечательная штука во всём путешествии!
– Что же это? – закричали детективы.
– Н-да, как бы вам сказать, – покраснев, сказал Сидни Холл, – дело в том, что я обручился. На пароходе ехала одна милая молодая девица, гм-гм, зовут её Алиса, и нет на свете никого красивее её, даже среди вас. Нет, действительно нет! – добавил мистер Сидни Холл после глубокого раздумья. – Но вы, пожалуйста, только не думайте, что я ей сказал, как она мне нравится. Шёл уже последний день нашего путешествия, а я всё ещё ничего ей не сказал… А теперь я съем эту грушу.
Просмаковав грушу, мистер Сидни Холл продолжил свой рассказ:
– В этот последний вечер я прогуливался по палубе. Тут ко мне подошла мисс Алиса.
«Мистер Сидни Холл, – спросила она, – вы бывали в Генуе?»
«Бывал, мисс Алиса», – отвечаю я.
«А не видали вы там маленькую девочку, которая потеряла свою мамочку?» – спрашивает Алиса.
«Ну да, мисс Алиса, – отвечаю я, – какой-то полоумный парень отвёл её к маме за ручку».
Алиса помолчала минутку, а потом говорит: «Мистер Сидни Холл, а вы побывали и в Индии?»
«Да, мисс Алиса», – отвечаю.
«А не видали вы там, – спрашивает Алиса, – как один храбрый молодой человек прыгнул на ходу из поезда в воды Ганга, чтобы спаси утопающую прачку?»
«Видал, – говорю я, немного смутившись, – это был какой-то старый дурак, мисс Алиса. – Разве стал бы умный человек так поступать?»
Алиса помолчала минутку и посмотрела на меня так странно, так мило. Прямо мне в глаза.
«А скажите, мистер Сидни Холл, – начала она снова, – правда ли, что во время кораблекрушения один благородный человек пожертвовал собой, чтобы уступить место женщине на спасательной шлюпке?»
Тут меня, ребята, прямо в жар бросило.
«Ну да, мисс Алиса, – говорю я, – если я не очень ошибаюсь, тогда какой-то чудак решил вдруг искупаться в море».
Тут Алиса подала мне обе руки, покраснела и сказала:
«А знаете ли вы, мистер Сидни Холл, что вы ужасно хороший человек? И за то, что вы сделали для маленькой девочки в Генуе, для индийской прачки и для незнакомой женщины в море, вас все должны любить».
Ну, ребята, тут я, братцы, очутился прямо на седьмом небе! Словом, я обнял Алису, а когда мы, значит, обручились, я спрашиваю:
«Слушай-ка, Алиса, кто тебе рассказал все эти глупости про меня? Ведь я же – как перед богом! – никому этим не хвастал».
«Знаешь, – говорит Алиса, – сегодня вечером я смотрела на море и немножко думала о тебе. И тут подошла маленькая чёрная женщина, и она мне всё это рассказала».
Мы пошли искать маленькую чёрную женщину, чтобы её поблагодарить, но нигде не могли её найти. Вот так, ребята, я и обручился на пароходе, – закончил Сидни Холл и провёл рукой по своим сияющим глазам.
– А Волшебник? – закричали детективы.
– Волшебник? – отвечал знаменитый Сидни Холл. – Он пал жертвой своего собственного любопытства, как я это и предвидел. Когда я проснулся в Амстердаме, кто-то постучался в мою дверь и вошёл. Это был Волшебник, бледный и расстроенный.
«Мистер Сидни Холл, – сказал он, – я больше не могу терпеть. Прошу вас, скажите мне, как вы собираетесь меня поймать?»
«Мистер Волшебник, – отвечаю я серьёзно, – этого я не скажу. Если я проболтаюсь и выдам вам мой план, вы убежите».
«Ах, – вздохнул Волшебник, – сжальтесь вы надо мной наконец. Я уже больше спать не могу от любопытства!»
«Знаете что, – говорю я, – так и быть, я вам это скажу, но сперва вы должны мне дать клятву, что с этого момента вы мой пленник и не будете пытаться от меня ускользнуть».
«Клянусь!» – воскликнул Волшебник.
«Волшебник, – сказал я и встал, – вот мой план и выполнен. Знай же, олух ты этакий, что я рассчитывал исключительно на твоё любопытство. Я знал, что ты будешь следовать за мной на море и на суше, чтобы увидеть, что я могу против тебя предпринять. Я знал, что ты наконец сам придёшь – вот так, как ты пришёл сейчас, – ко мне и пожертвуешь своей свободой, чтобы только удовлетворить любопытство. И, как видишь, всё это наконец исполнилось!»
Волшебник побледнел, взгляд его опечалился, и он сказал:
«Ну и хитрец же вы, мистер Сидни Холл! Даже Волшебника вы сумели перехитрить».
Вот, ребята, и вся история!
Все детективы начали ужасно хохотать и поздравлять счастливого американца с успехом. Мистер Сидни Холл удовлетворённо улыбнулся и стал разыскивать на блюде особенно прекрасную грушу. И тут он увидел, что остальные груши завёрнуты в бумажки. Он взял одну, развернул бумажку, а на ней было написано:
«Мистеру Холлу на память от Лапочки из Генуи».
Мистер Сидни Холл вновь пошарил на блюде, достал вторую завёрнутую грушу, разгладил бумажку и увидел, что на ней написано:
«Приятного аппетита желает прачка с Ганга».
Третью грушу развернул мистер Сидни Холл и прочёл:
«Своего благородного спасителя благодарит женщина с моря».
Сидни Холл ещё раз потянулся к блюду, развернул четвёртую грушу. На бумажке было написано:
«Я думаю о тебе. Алиса».
Теперь на блюде оставалась только одна груша, пятая, самая лучшая. Сыщик Сидни Холл разрезал её пополам и нашёл там сложенное письмо. На конверте было написано:
«Мистеру Сидни Холлу».
Он распечатал конверт и прочёл:
«У кого есть секреты, тот должен беречься лихорадки. Раненый сыщик на берегу Ганга в жару выболтал свой тайный план. Это был глупый план. Но ваш друг не хотел лишать вас награды, назначенной за его голову, и поэтому он добровольно дал себя арестовать. Награда, которую вы теперь получите, – это его свадебный подарок».
Мистер Сидни Холл удивился выше всякой меры и сказал:
– Ребята, вот когда я всё понял. Я просто старый осёл! Ведь это же Волшебник задержал якорь парохода на дне морском, пока я разгуливал по Генуе с потерявшейся девочкой! Ведь это же Волшебник в облике араба помог мне с крокодилом! Ведь не кто иной, как он, разбудил меня, когда те двое матросов хотели меня убить! Волшебник слышал о моём плане, когда я в бреду разговаривал на берегу Ганга. Волшебник послал таинственную джонку, чтобы я вовремя поспел в Нагасаки. Волшебник послал мне жестянку с ракетами, которые спасли мне жизнь на море. Волшебник в образе маленькой чёрной женщины склонил ко мне сердце Алисы, и в заключение Волшебник нарочно представился глупым и любопытным, чтобы помочь мне получить награду, назначенную за его голову. Я хотел быть умнее Волшебника, но Волшебник умнее меня и, кроме того, благороднее. Нет никого лучше Волшебника! Ребята, кричите все со мной: «Да здравствует Волшебник!»
– Да здравствует Волшебник! – закричали все сыщики так громко, что во всём городе зазвенели стёкла.
Как судили волшебника
Когда знаменитый Сидни Холл доставил арестованного Волшебника в тюрьму, судебный процесс об украденной кошке смог наконец начаться.
За высоким столом, как на троне, восседал судья доктор Корпус Юрис, который был столь же толст, сколь и строг. На скамье подсудимых сидел Волшебник со скованными руками.
– Встань, негодяй! – крикнул ему доктор Корпус. – Ты обвиняешься в том, что похитил Муру, королевскую кошку, здешнюю уроженку, возраст один год. Признаёшься ты в этом, несчастный?
– Да, – тихо сказал Волшебник.
– Ты лжёшь, мерзавец! – загремел судья. – Я не верю ни одному твоему слову. Какие у тебя есть доказательства? Эй вы там! Пригласите свидетельницу – нашу сиятельную принцессу.
В зал ввели маленькую принцессу и стали допрашивать как свидетельницу.
– Принцесса, – пропел Корпус сладким голосом, – похитил этот низкий субъект вашу благородную кошку Муру?
– Да, – сказала принцесса.
– Видишь ты, злодей! – рявкнул судья на Волшебника. – Ты уличён! А теперь скажи нам, как ты её украл?
– Очень просто, – сказал Волшебник, – она сама свалилась мне на голову.
– Ты лжёшь, несчастный! – взревел судья, а потом нежным голоском обратился к принцессе: – Принцесса, как этот злодей похитил вашу сиятельную кошечку?
– Именно так, – отвечала принцесса, – как он говорит.
– Ага, видишь, разбойник! – закричал судья на Волшебника. – Итак, теперь мы знаем, как ты её украл. А зачем ты её украл, проходимец?
– Потому что кошка, когда упала, сломала себе ногу. Я взял её к себе, чтобы вправить ей ножку и забинтовать.
– Ах ты негодник! – выпалил доктор Корпус. – Каждое твоё слово – ложь! Введите свидетеля, трактирщика из Страшнице.
Ввели свидетеля.
– Эй, трактирщик! – крикнул судья. – Что ты знаешь об этом преступнике?
– Только то, – робко отвечал трактирщик, – что он, ваша честь, пришёл в мой трактир, вытащил из-под пальто какую-то чёрную кошечку и забинтовал ей ножку.
– Гм, – пробормотал доктор Корпус, – наверно, ты лжёшь. А что он сделал потом с этим благородным животным?
– Потом, – отвечал трактирщик, – он её отпустил, и кошка убежала.
– Ах ты истязатель животных, – набросился судья на Волшебника, – ты её отпустил только для того, чтобы она могла убежать! Где сейчас находится королевская кошка?
– Скорее всего, – сказал Волшебник, – она убежала туда, где родилась. Кошки обычно так поступают.
– Ах ты бесстыдник, – загремел судья, – ты меня ещё учить будешь? Принцесса, – обратился он сладким голосом к принцессе, – во сколько вы оцениваете вашу высокодрагоценную киску?
– Я бы её и за полцарства не отдала, – объявила принцесса.
– Ты видишь, негодяй, – бешено рявкнул судья, обернувшись к Волшебнику, – ты украл полцарства! За это, несчастный, тебя ждёт смертная казнь.
Принцессе стало жалко Волшебника.
– Пожалуй, – быстро сказала она, – я бы отдала Муру и за кусок торта.
– А сколько стоит кусок торта, принцесса?
– Ну, – сказала принцесса, – ореховый торт стоит пять крейцеров, земляничный – десять, а сливочный – пятнадцать крейцеров.
– А за какой торт отдали бы вы вашу Муру, ваше высочество?
– Я думаю, за сливочный, – отвечала принцесса.
– Ах ты убийца! – закричал судья на Волшебника. – Выходит, стало быть, что ты украл пятнадцать крейцеров! За это ты, бандит, отправляешься, согласно закону, на три дня под арест. Марш, негодяй! На три дня под арест, негодяй, вор и разбойник!.. Дорогая принцесса, – обратился доктор Корпус снова к принцессе, – имею честь поблагодарить вас за ваши мудрые и точные показания. Передайте, пожалуйста, вашему батюшке королю всеподданнейший привет от его верноподданнейшего, вернейшего и справедливейшего судьи доктора Корпуса Юриса.
Конец сказки
Когда принцесса услышала, что кошка Мура, вероятно, убежала туда, где она родилась, она немедленно отправила верхового гонца к избушке старой бабушки.
Гонец поскакал – только искры из-под подков брызнули, и глядь – перед хижиной сидит бабушкин внучек и держит чёрную кошку на руках.
– Вашек! – крикнул гонец. – Принцесса требует свою кошку назад.
Ах, как жалко было Вашеку расставаться с Муркой! Но он сказал:
– Господин гонец, я принесу её принцессе сам.
Вашек посадил Мурку в мешок и побежал с ней во дворец прямёхонько к принцессе.
– Принцесса, – сказал он, – вот я принёс нашу кошку. Если это ваша Мурка – пусть она у вас и останется.
Вашек развязал мешок, но Мурка не выскочила из него так весело, как когда-то из мешка бабушки. Бедняжка хромала.
– Я не знаю, – сказала принцесса, – наша это Мурка или нет. Мурка совсем не хромала… Ой, знаешь что? Мы позовём Буфку!
Когда Буфка увидел Муру, он от радости завилял хвостом так, что ветер засвистел.
– Это Мура! – закричала принцесса. – Буфка её узнал! Вашек, что же мне тебе дать за то, что ты мне её принёс?
Вашек покраснел.
– Ну говори, говори, – ободряла его принцесса.
– Мне совестно, – упрямился Вашек.
Тут покраснела принцесса.
– А почему? – прошептала она. – А почему тебе совестно это сказать?
– Потому, – сказал Вашек несчастным голосом, – потому что ты мне всё равно этого не подаришь.
Принцесса покраснела, как роза,
– А если я всё-таки подарю? – сказала она смущённо.
Вашек затряс головой:
– Не подаришь!
– А если всё-таки?
– Нет, не подаришь, – сказал Вашек грустно. – Ведь я же не принц.
– Ой, погляди вон туда! – вдруг закричала прицесса.
И, когда Вашек оглянулся, она стала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Прежде чем Вашек опомнился, она уже убежала в угол, схватила Мурку и спрятала лицо в её шёрстке.
Вашек весь так и вспыхнул и просиял.
– Награди вас бог, принцесса, – сказал он. – Ну, а теперь я пошёл.
– Вашек, – прошептала принцесса, – это то, чего ты хотел?
– Да, принцесса, – закивал Вашек головой.
Но тут в покой вошли фрейлины, и Вашек поскорее убежал.
Весело бежал он домой. Только в лесу он задержался, чтобы вырезать ножиком из коры кораблик.
Но когда он прибежал домой, Мурка сидела на пороге и умывалась.
Вашек вскрикнул от изумления:
– Бабушка, да ведь я только что отнёс Мурку во дворец!
– Ну что ж, ну что ж, малыш, – сказала бабушка, – такая уж кошачья природа. Придётся тебе завтра утром опять отнести её принцессе.
Поутру Вашек снова побежал с Муркой во дворец.
– Принцесса, – сказал он, запыхавшись, – вот я Мурку опять принёс, она от вас убежала, проклятущая кошка, и прибежала прямо к нам.
– Как ты быстро бегаешь, мальчишка, – сказала принцесса, – прямо быстрее ветра!
– Принцесса, – сказал Вашек, – хотите, я вам подарю этот кораблик?
– Давай сюда, – сказал принцесса. – А что тебе сегодня дать за Мурку?
– Не знаю, – отвечал Вашек и покраснел до корней волос.
– Ну скажи, – прошептала принцесса и покраснела ещё сильнее его.
– Не скажу.
– Нет, скажи.
– Нет, не скажу.
Принцесса опустила голову и стала ковырять пальцем кораблик.
– Может быть, – спросила она наконец, – может быть, то же, что вчера?
– Может быть, – выпалил Вашек.
И, получив своё, он довольный побежал домой. Только в ивняке он немного задержался, чтобы вырезать хорошенькую звонкую дудочку.
А когда он пришёл домой – Мурка сидела на пороге и разглаживала себе лапкой усы.
Утром Вашек опять побежал во дворец.
– Принцесса! – закричал он ещё в дверях. – Мурка опять к нам прибежала.
Но принцесса рассердилась и ничего не сказала.
– Погляди-ка, принцесса, – продолжал Вашек, – какую я хорошенькую дудочку вчера сделал.
– Давай сюда, – сказала принцесса, но личико у неё всё ещё было сердитое.
Вашек переминался с ноги на ногу, не понимая, на что принцесса сердится.
Принцесса попробовала дудочку и, услыхав, как она красиво звучит, сказала:
– Ты хитрюга. Я знаю, что ты нарочно это с кошкой устраиваешь, чтобы… чтобы… чтобы опять получить то же, что вчера.
Тут Вашек очень огорчился, схватил свою шапку и сказал:
– Ну, если вы так думаете, принцесса, что ж, хорошо, тогда я больше никогда не приду.
Грустный-прегрустный побрёл Вашек домой. Но едва он туда пришёл, как увидел Мурку. Вашек сел на порог, взял её на руки и молчал.
И тут вдруг – цок-цок-цок – прискакал королевский гонец.
– Вашек! – крикнул он. – Король велел тебе сказать, чтобы ты принёс Муру в замок.
– А зачем? – сказал Вашек. – Кошка ведь всё равно возвращается туда, где она родилась.
– Но принцесса велела тебе сказать, Вашек, – сказал курьер, – что тогда ты приноси кошку каждый день.
Вашек покачал головой:
– Я же ей сказал, что больше не приду!
Тут старушка вышла из дому и сказала:
– Господин гонец, собака привыкает к человеку, а кошка привыкает к дому. И, видно, наша Мурка никуда из этого домика не уйдёт.
Гонец повернул коня и поскакал во дворец.
А на следующий день огромный, запряжённый целой сотней лошадей воз остановился перед бабушкиной избушкой. Кучер слез с козел и закричал:
– Бабушка! Король-батюшка повелел вам сказать, что если кошка привыкла к дому, то я должен привезти вместе с кошкой и домик, и вас, и Вашека заодно. Во дворцовом парке хватит места для вашего домишка.
Пришло множество людей, они помогли погрузить домик. Кучер щёлкнул кнутом, крикнул «но!», сотня лошадей тронулась, и воз и домик поехали во дворец, а на возу перед домиком сидели бабушка, Вашек и Мура. Тут-то бабушка и вспомнила, что когда-то матушка короля видела во сне, что Мурка приведёт во дворец будущего короля и приедет он со всем со своим домом. Вспомнить она вспомнила, но сказать ничего не сказала. Встретили их во дворце с большой радостью, домик поставили в саду, и, уж конечно, Мурка теперь и не думала никуда убегать. Она жила с бабушкой и Вашеком как у себя дома. А принцесса, когда хотела с ней поиграть, сама отправлялась в маленький домик. И, видно, она очень любила Мурку, потому что приходила каждый день. Принцесса и Вашей стали лучшими друзьями.
А что случилось потом, то уже к нашей сказке не относится. Но если Вашек и вправду стал потом королём в этой стране, то случилось это, ребята, не из-за кошки и не из-за его дружбы с принцессой, а из-за больших и славных дел, которые Вашек, став большим, сделал для блага всей страны.
ДАШЕНЬКА, ИЛИ ИСТОРИЯ ЩЕНЯЧЬЕЙ ЖИЗНИ
1.
Когда она родилась, была это просто-напросто беленькая чепуховинка, умещавшаяся на ладошке, но, поскольку у неё имелась пара чёрненьких ушек, а сзади хвостик, мы признали её собачкой, и так как мы обязательно хотели щенёнка-девочку, то и дали ей имя Дашенька.
Дашенька родилась
Но пока она так и оставалась беленькой чепуховинкой, даже без глаз, а что касается ног – ну что ж, виднелись там две пары чего-то; при желании это можно было назвать ножками.
Так как желание имелось, были, стало быть, и ножки, хотя пользы от них пока что было немного, что там говорить! Стоять на них Дашенька не могла, такие они были шаткие и слабенькие, а насчёт ходьбы и думать не приходилось.
Когда Дашенька взяла, как говорится, ноги в руки (по правде сказать, конечно, ног в руки она не брала, а только засучила рукава, – вернее, она и рукавов не засучивала, а просто, как говорят, поплевала на ладони. Поймите меня правильно: она и на ладони не плевала, во-первых, потому, что ещё не умела плевать, а во-вторых, ладошки у неё были такие малюсенькие, что ей ни за что бы в них не попасть), – словом, когда Дашенька как следует взялась за это дело, сумела она за полдня дотащиться от маминой задней ноги к маминой передней ноге; при этом она по дороге три раза поела и два раза поспала.
Второй день
Спать и есть она умела сразу, как родилась, этому её учить не приходилось. Зато и занималась она этим удивительно старательно – с утра до ночи. Я даже думаю, что и ночью, когда никто за ней не наблюдал, она спала так же добросовестно, как и днём, такой это был прилежный щенок.
