Текст книги "Золото Алдана (Роман в 2 книгах)"

Автор книги: Камиль Зиганшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

ПРИИСК «СЛУЧАЙНЫЙ»

Два месяца назад якут, доставив очередной товар, сообщил Лосеву, что его американские друзья из торговой фирмы «Олаф Свенсон» готовы протянуть им руку помощи. На их складах полно оружия и обмундирования, завезенного еще в 1920 году. Американцы хотели бы передать все это людям, способным поднять население на борьбу с большевиками. Они заинтересованы в этом, так как Советы стали препятствовать их прибрежной торговле.

Василий сказал американцам, что он знает отряд офицеров с большим боевым опытом и пообещал переговорить с командиром.

Лосев выслушал купца с интересом, однако готовности возглавить мятеж не проявил. Он прекрасно понимал, что их гарнизон слишком мал для подобной цели. Однако опытный переговорщик Сафронов стал бить на то, что в народе растет недовольство политикой большевиков и очередное восстание неизбежно, но у якутов и тунгусов нет грамотных командиров, потому большие потери неминуемы. Олег Федорович призадумался, решил обсудить предложение с соратниками.

Мичман Темный сразу загорелся:

– Такой шанс нельзя упускать! Все мечтали оружие раздобыть, а тут оно само в руки просится! Если привлечь всех недовольных, то наверняка сформируем крупное соединение.

На офицеров и казаков как-то разом нахлынула ярая ненависть к большевикам, сделавшим их, всю жизнь честно стоявших на страже интересов Отечества, изгоями в собственной стране. Ротмистр, участвовавший в Крымской кампании, никак не мог забыть коварство и подлость председателя Реввоенсовета Троцкого, то бишь Бронштейна.

Когда их дивизия стойко держала оборону против наседавших красных, тот дал письменные заверения, что при сдаче в плен всем гарантируется жизнь, сохранение звания и беспрепятственное возвращение домой. Люди поверили – понимали, что Крым все равно уже не удержать. И что? Тех, кто сдался, – всех расстреляли. Девятнадцать тысяч лучших ратников! Девятнадцать тысяч! В живых остались единицы.

– Тогда в Севастополе мы поклялись отомстить этим жидам, организовавшим октябрьский переворот.

– Верно! Ввергли в хаос великую империю! Гнать их из России надо! – горячо поддержал статный, с белесыми бровями на гладко выбритом лице и мягкими, пшеничного цвета волосами, поручик Орлов.

– Господа офицеры[90]90
  В добровольческой дружине Пепеляева полагалось обращаться друг к другу «Брат подполковник, брат прапорщик и т. д.», но после ее разгрома в отряде Лосева вернулись к привычному «Господин подполковник».


[Закрыть], бросьте, – неожиданно вмешался штабс-капитан. – Я знаю среди них множество благородных и преданных России людей.

Пастухов подскочил к штабс-капитану Тинькову с потертой газетной осьмушкой и стал тыкать ею:

– Вот, почитайте, специально для таких, как вы, берегу. Тут опубликован закон, подписанный главой советского государства евреем Мошевичем Ешуа, то бишь Свердловым, еще 27 июля восемнадцатого года! Читайте: за непочтительное обращение к еврею – расстрел! Ясно? Нас, русских, можно расстреливать тысячами! А их не тронь!

– Говорят, что в правительстве большевиков почти нет русских! – добавил юнкер.

– Да и сам Ленин не пойми кто. К тому же полжизни за границей неизвестно на чьи деньги прожил, а как почуял добычу – так вмиг объявился. И, несмотря на то, что царь сам отрекся от престола, расстрелял его с больным сыном на руках. Дочерей не пощадил, – продолжал наседать на Тинькова, словно наседка на тень коршуна, ротмистр.

– Уймитесь, господа!.. Все-таки, что ответим американцам? – произнес Лосев сдержанно.

Набычившийся ротмистр, бормоча ругательства, отошел. Его левая щека нервно дергалась – верный признак приближающегося приступа, порой случавшегося с ним при эмоциональном напряжении – последствие контузии от разорвавшегося рядом снаряда.

– Господа, к чему спорить? Надо действовать! – с пафосом воскликнул поручик Орлов.

Ротмистр резко обернулся:

– Не верю я в бескорыстность американцев. И якуту этому не верю – уж больно расчетлив.

– Ротмистр прав. По короткому лаю собаку от лисы не отличишь, – поддержал его Дубов.

– А вы, штабс-капитан, что думаете? – обратился к Тинькову подполковник.

– Согласитесь, от того, что мы сейчас клянем большевиков, ничего не изменится. Я лично за вооруженную борьбу! А что до якута – ему прямой резон нам помочь – он спит и видит, когда вернутся прежние порядки.

– Что-то наши унтер-офицеры все помалкивают?

– А мы что! Мы как все! – подпрыгнув синичкой, за двоих живо откликнулся один из братьев-близнецов Овечкиных, чьи рыхлые лица с водянистыми, небесной голубизны глазами были так схожи, что их никто не мог различить. Поэтому, чтобы не путаться, братьев звали Всеволодо-Владиславами или сокращенно Всевладами.

Заручившись поддержкой большинства, подполковник дал-таки торговцу согласие, при условии, что американцы предоставят оружие и боеприпасы в количестве, достаточном для ведения длительной и масштабной военной кампании. Он помнил, что одной из причин поражения генерала Пепеляева была слабость боевого обеспечения.

Воодушевленный Василий пообещал в следующий же приезд доставить первую партию оружия. Только попросил встретить у подножья хребта: тропа крутая, одному с груженными лошадьми в горах не управиться.

Ночью обитателей офицерской землянки криками «Крамола кругом! Не верьте ему, он предатель!» несколько раз поднимал на ноги переволновавшийся ротмистр – вновь дала о себе знать давняя контузия.

* * *

Всхрапывание лошадей известило о приближении каравана.

– Вашбродь, кажись, едут.

– Встаю.

Оружия привезли на четыре полноценные роты. Промасленные винчестеры были аккуратно упакованы в ящики. Неожиданно для всех, якут привез и ичиги[91]91
  Ичиги – летние сапоги без каблуков с голяшками, обвязанными ремешками или веревочками. Шьются из сыромятины и пропитываются жиром, как правило, медвежьим, чтобы не промокали.


[Закрыть]. Каждому по две пары. Теперь, в случае, если одни промокнут, можно будет переобуться в запасные. А самое главное – поберечь сапоги для воскресных построений, на которые они надевали форму, боевые награды, надраивали до вороньего блеска яловые и хромовые сапоги – у кого что сохранилось. В этот день утром строились на небольшом плацу в две шеренги для подъема флага третьего Сибирского полка, спасенного поручиком при отходе из Читы.

С провиантом обстояло хуже. Десятка два коробок с галетами, четыре куля муки, четверть спирта и пуд соли. Именно ей, невзрачной, серой, с бурыми крапинками, радовались более всего. После месячного употребления пресной пищи, ни у кого не оставалось сомнений, что именно она – соль и есть наиважнейший продукт.

В предыдущий приезд якут сплоховал – забыл ее. Зато сейчас, пользуясь моментом, поднял цену. Привез еще тетради, карандаши для поручика: тот писал книгу о последнем зимнем походе Белой гвардии и вел летопись их маленького гарнизона.

– Тут одно железо? Где патроны? – возмутился подполковник, закончив осматривать поклажу.

– Вот, смотрите, – Василий открыл небольшой ящик.

– Ты что, издеваешься?!

– Ваше степенство, патронов в фактории больше нету. Сказали – шхуна привезет. За шхуну платить надо, за патроны тоже мал-мало надо. Золото надо, – сочувственно развел руками якут.

– Ты же говорил, что у них боеприпасов с избытком! – сказал Лосев вроде спокойно, а у самого глаза побелели от бешенства.

– Тогда было с избытком, теперь нету.

– Ну так увози свои железки американцам! Пусть сами воюют. Откуда у нас золото?!

– Куды черт! Так никак. Шхуна пошла. Золото нада, – твердил свое якут.

– Что ты заладил «Золото, золото». Откуда оно у нас?! Похоже вы, ротмистр, были правы – им лишь бы мошну набить, – Олег Федорович с расстройства даже сплюнул.

– Ваше степенство, сердиться не надо, думать надо… Знаю прииск «Случайный». Богатый прииск. Для такого важного дела у них надо золото взять, – тут же услужливо подал идею якут.

Лосев оглядел товарищей. В их глазах горели искорки надежды.

Офицер задумался. Им владели двойственные чувства. Он понимал: прииск, конечно, шанс, и шанс редкий, но это разбой.

Разрешил сомнения штабс-капитан:

– Господин подполковник, такой случай может больше не представится. Не до реверансов! Брать надо!

– Тогда уж не брать, а занять на время, с возвратом, и расписку дать, – наконец согласился Лосев.

– Конечно, конечно! В фактории говорили, старатели большим фартом хвалились, – обрадованно закивал, засуетился якут. – Скоро туда провиант везу. Буду смотреть, потом вместе пойдем, лошадок дам.

Необходимость угождать покупателю, постоянный поиск выгоды обкатали купца, как вода камень. Он стал гладким окатышем, который удобно лежит в руке, не царапает кожу. Якут прекрасно знал русский язык, и своим сородичам за плату писал грамотные письма, запросы, но, чтобы дать собеседнику возможность почувствовать свое превосходство, любил играть роль малограмотного простачка. Именно из этих соображений он и одевался, как бедняк – старый сермяжный кафтан[92]92
  Сермяжный кафтан – верхняя одежда из грубого домотканого, некрашеного сукна.


[Закрыть] и латаные ичиги.

Русский язык для него был практически родным. Мать прислуживала в семье богатого русского купца. И Василий, играя с хозяйскими детьми, впитал хорошую, грамотную речь.

Лосев, проходя мимо коловшего березовые чурки Дубова, попросил:

– Ваня, сделай милость, взбодри баньку.

– Сей момент, вашбродь – на вчерашних дрожжах она мигом вспрянет. – Казак блаженно улыбнулся, представив, как хлещется пихтовым веником: любил он это дело до крайности.

– Да сам проследи, чтоб угли стлели.

– Помню, помню, вашбродь.

Иван запарил в шайке веники и давай нахлестывать подполковника сразу двумя, да так, что тот застонал от расслабляющего, духмяного жара. После Лосева пошли штабс-капитан с ротмистром и Василий.

Привычные офицеры сразу взобрались на полок. Якут пристроился на чурке. Прогрелись до обильного пота и давай охаживать друг дружку. Чуть пар спадет – так на раскаленные камни с ковша опять летит ароматный настой. И по новой молотятся, счастливо вопя: «Баня – мать родная», «Кто парится, тот не старится». Василий не выдержал, выскочил отпыхиваться:

– Такая мать не нужна, лучше стариться буду, – бормотал он тяжело дыша.

Когда помылись, разопревшие, помолодевшие мужики долго наслаждались заваренным на травах чаем.

«Эх, да нагулялось, наплавалось молодцам», – вывел от избытка чувств ротмистр. Его мощно, дружно подхватили. Вскоре исчезло все, кроме песни. Пели так, что казалось деревья дрожат от мощного рокота слаженных голосов.

У якута перехватило дыхание – такая внезапная, жалость пробудилась в его сердце к этим заброшенным в глухомань служивым, что и самому захотелось вплести свой голос в их стройный хор.

* * *

Чем ближе отряд подходил к прииску, тем чаще натыкались на лежащий в отвалах свежепромытый песок, местами перемешанный с черными углями (по всей видимости, отогревали стылую землю), старательский инструмент: грохота, тачки, бутары.

Из-за наплывавшего с реки тумана видимость в низинах не превышала пяти-семи саженей. Звуки глохли, очертания искажались: все текло, плыло. Наконец из белой мути проступило стоящее на пригорке длинное приземистое строение с двумя печными трубами.

В этот момент над головами путников, раздался оглушительный треск, хлопки тяжелых крыльев, и черный призрак сорвался с дерева. Люди невольно вскинули карабины, но Шалый успокоил:

– Глухарь.

Зайдя под крутояр спешились. Якут остался присматривать за лошадьми, а белогвардейцы сняли ичиги, обули сапоги и одетые по всей форме, неслышной поступью прокрались по росистой траве к бараку. Четверо встали у окон, нацелив в них стволы, остальные подошли к двери.

Дубов осторожно отворил дверь. Посреди барака с перекладины, над столом, свисала тускло светящая сквозь прокопченное стекло керосиновая лампа. Рядом, на чурке сидел и мирно посапывал, зажав между колен бердану, дежурный. Неслышно подойдя к нему, казак выдернул ружье и гаркнул во всю глотку:

– Всем встать! Выходить по одному! Вы окружены!

На дощаных нарах, потягиваясь, зашевелились:

– Что за шутки, Борзой! Наломался, что ль, вчерась? – прохрипел кто-то из дальнего угла.

Вскинув фронтовой карабин с побитым ложем, казак три раза выстрелил в потолок и проревел:

– Молчать! Живо на выход! Перестреляю!

– Тихо, тихо, чего шумишь, не глухие, так бы сразу и сказал, – спокойно отозвался все тот же хриплый голос.

Выходящих тщательно обыскивали. С одного сняли кожаный пояс, заполненный золотым песком, у троих нашли ножи.

Приставив к старателям часовых, Лосев со штабс-капитаном зашли в барак. Золото долго искать не пришлось. Оно хранилось в обитом железными полосами сундуке. Сбив замок, увидели тугие кожаные мешочки, заполненные чешуйчатыми пластинками, и берестяной короб с бесформенными комочками самородков. Прикинули вес – пуда полтора потянет!

У Шалого проявилось завидное чутье на рыжуху: еще около четырех фунтов насобирал из потайных старательских схронов.

Взобравшись на чердак обнаружил связки «мягкого золота» – собольи и беличьи шкурки.

– Летом же пушнину не промышляют, – изумился поручик.

– Так это с зимы висит. Видите, все «выходные», первым сортом пойдут. Похоже, они тута круглый год живут, – пояснил Иван. – Не оставишь же инструмент и барак без присмотра!

Лосев, выйдя к старателям, поправил погонный ремень, и, откашлявшись, объявил, что он, подполковник царской армии, по закону военного времени изымает у них все золото под расписку. Оно пойдет на борьбу с большевистским режимом и будет возвращено артели после установления в Якутии законной власти.

Мрачные старатели слушали молча. Вид казаков и офицеров, облаченных в амуницию и начищенные до блеска сапоги, произвел на них сильное впечатление. Вместе с тем их душила обида, что вот так, без затей, у двадцати здоровых мужиков, отнимают результаты многомесячного каторжного труда.

– А детей малых да баб наших вы, что ль, кормить будете?! – спросил, зло глядя исподлобья на золотопогонников, мосластый, смахивающий на шатуна, старатель.

– Брось жалиться. Вона сколь пушнины оставляем на прокорм, – отрезал Дубов.

Когда мешочки с золотом разложили по вьюкам и уже собирались уходить, рослый, широкий в кости мужик, с густой темно-русой окладистой бородой по самую грудь, сделал чеканный шаг вперед. Весь его облик говорил о недюжинной силе. Вытянувшись по стойке смирно, он чуть было не козырнул, да спохватился – без головного убора ведь.

– Господин подполковник, честь имею обратиться, – раздался уже знакомый хрипловатый голос.

Лосев с удивлением обернулся:

– Обращайтесь.

– Дозвольте послужить делу освобождения Якутского края от большевиков.

– Кто такой?

– Есаул[93]93
  Есаул – чин в казачьих войсках, равен чину ротмистр в кавалерии, штабс-капитану в пехоте.


[Закрыть] Суворов. Вот, – протянул он свой паспорт.

Лосев взял документ и прочел так, чтоб все слышали:

«Суворов Назар Петрович, 1889 года рождения, великоросс, православный из казаков». Полистал. На следующих страницах стояли штампы, двуглавые печати. Перечислены чины. Последний – есаул.

– Ишь ты, ровня, – прошептал ротмистр.

– Господин есаул, а вы сознаете, что в случае чего красные нас всех повесят, в лучшем случае расстреляют?

– У меня с ними, ваше благородие, свои счеты. В семнадцатом пристрелил агитатора за подстрекательство к отказу от присяги Престолу и Отечеству. В отместку, пока я ночью караулы проверял, жену ночью в постели топорами изрубили. Грудничок двухмесячный без матери стаял и помер у меня на руках, – дрогнувшим голосом произнес старатель.

– Ну что, принимаем пополнение? – обратился к соратникам Лосев.

– Как не принять? Свой человек.

– Вы, господин есаул, из старожильских[94]94
  Старожильские – сибирские казаки, российские – недавно приехавшие из матерой России.


[Закрыть] иль из расейских казаков будете? – поинтересовался Шалый.

– С Уральского казачьего войска я. Можно сказать, с середки[95]95
  В Российской империи в 1916 году имелось двенадцать казачьих войск: Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Семиречинское, Сибирское, Енисейское, Забайкальское, Амурское, Уссурийское. Общая численность казаков на тот период составляла 5 миллионов человек.


[Закрыть].

– Стало быть, не из нашенских, но все же не чужой.

Старателей загнали обратно в барак и оставили у дверей двоих всадников – чтобы дать возможность отряду уйти подальше. Тут обнаружилось, что есаул исчез. Собрались было организовать погоню, как он вышел из густого ельника с туго набитой котомкой.

– Вы что, есаул, устав забыли? Ушли без доклада.

– Виноват, ваше благородие. Вещи взял.

Офицер развязал мешок и Лосев увидел сложенную казачью гимнастерку с серебристыми погонами, брюки с алыми лампасами.

– Господа, взгляните, – человек форму сберег! Весьма похвально! – одобрил подполковник.

Уходя долго путали следы. На одной из лужаек, сплошь покрытой кустиками княженики, не устояли – задержались. Малиново-красных ягод на коротких стебельках было так много, что стоило ступить – под ногой растекался алый сок. Княженика похожа на малину, а по вкусу – земляника, только сочнее и слаще. Недаром зовется – княже-ни-ка! Княжна среди лесных ягод!

В гарнизоне поважневший якут подошел к Лосеву и протянул пустой мешочек:

– Ваше степенство, отсыпьте за добрый совет.

– Ох, и хитрован ты, Василий!

– Куды черт – хитрован! Трудно стало жить. Мал-мало зарабатывай надо, – обиделся тот.

Разложив все золото по четырем вьючным сумам и насыпав сверху для маскировки кедровых орешков, якут притянул бесценный груз ремнями к шерстистым бокам низкорослых, мохнатых лошадок. Связал их друг с другом длинным кожаным ремнем и, осмотрев, ладно ли все в караване, заскочил на переднюю.

В дороге, покачиваясь в седле, он по привычке наматывал на палец жидкую поросль бороденки и пел песню о том, какой умный и хозяйственный человек Василий Сафронов. Ни один якут не может сказать, что его голова мхом набита. Скоро его друзья офицеры получат много ящиков с патронами и, когда они побьют красных, Василий опять станет уважаемым человеком. Он знает многих, кто пошел бы драться с красными. И он поможет быстро собрать большую армию, чтобы прогнать большевиков, которые мешают ему, доброму купцу, торговать. Так пел он в своей бесконечной песне. Но пел, на всякий случай, тихо, чтобы никто, даже медведь, не услышал и не разнес по тайге его слова…

Монотонная жизнь обитателей гарнизона стала насыщенной и разнообразной. Утренние построения, рукопашные бои и стрельбы по мишеням приобрели конкретный смысл. Теперь только и говорили о скорой военной кампании…

НЕОЖИДАННОЕ ПОПОЛНЕНИЕ

Якут же в гарнизоне появился только в начале осени.

– Не ругай, ваше степенство, запоздал маненько – болел.

– Патроны привез?

– Шхуна не пришла. Море скоро мерзнет, шхуна не ходи. Лето ждать надо, – ответил купец, щуря и без того узкие прорези глаз.

– Брешет он все, плут толстомордый. Наверняка рыжуху прикарманил, – не сдержался ротмистр Пастухов.

– Куды, черт! Зачем так говоришь? Не слушайте его, ваше степенство. Василий Сафронов честный купец. Золото давал фактории. Вот тебе крест.

– Эх, грому на тебя нет, башка торговая! Божишься и не краснеешь, – не унимался ротмистр.

– Твой ум короче комариного шага, – огрызнулся тот, недобро прищурившись.

– Ты, любезный, язык-то прикуси, и боеприпасы следующим летом доставь в гарнизон без отговорок. Мы с тобой с избытком рассчитались, и ты уговор выполняй! – поставил на место купца подполковник.

– Хорошо, хорошо, ваше степенство, – тут же миролюбиво закивал Сафронов. – Шхуна не пришла, что могу делать? Шхуна придет – патроны привезу. Сердиться не надо. Василий любит, чтобы друзья удоволены были. Все сделаю, что изволите. Вот привез вам жен. Три якутки, две эвенки. Молоденькие! – с подобострастной ласковостью пропел хитрый плут и добавил: – Мужику трудно одному жить. Хорошо, когда всем хорошо!

Василий ненадолго скрылся за деревьями и вскоре вышел с «невестами». Смуглолицые, румянощекие, с черными, до пояса, косами, девушки искоса поглядывали на мужчин карими глазами.

– Ваше степенство, выбирай первым, – елейным голоском предложил, низко поклонившись, Василий.

– Откуда ты их взял?

– Должники рассчитались. Вам дарю – мужчине нельзя без жены. Правильно жить надо. Верно, ваше степенство? Мне соболь за них не надо. Василий добрый якут. Людям всегда хорошо делает, поэтому его все любят… Продукты вот вам еще привез. Посуда еще есть. Бери что надо, рассчитаетесь потом, я добрый, – суетился купец, то и дело ласково улыбаясь насупленному ротмистру.

«Да, дураком я был, что понадеялся на якута. Видел же – каверзный человек. Но и ссориться с ним нельзя. Может, оно и неплохо, что он женщин привел. Все надеялись, что скоро на настоящее дело пойдут, а тут опять осечка. Люди раздражены, задираются – в такой тесноте живем», – пронеслось в голове Лосева. Вслух же сказал:

– И то верно – целый год впереди.

Офицеры и казаки, забыв про патроны, невольно приосанились.

– Ваше благородие, девки-то хороши! Вон какие ладненькие да миленькие. Дозвольте мне вон ту взять? – быстрее других нашелся прыткий Шалый.

– Не спеши. Это дело серьезное и все должно быть обоюдно, с взаимного согласия, без понуждения. Пусть поживут, к нам присмотрятся, мы к ним, тогда и решим, – возразил Лосев, которому тоже приглянулась красивая якуточка.

– А как без венчания? Грех ведь, – заволновался набожный юнкер Антон Хлебников. Его большие серые глаза смотрели на командира вдумчиво и преданно. Тонкие правильные черты благородного лица говорили о том, что у юноши чуткая, нежная душа.

– Не беспокойтесь, юнкер. Что в уставе сказано? В военное время старший чин всему голова. Так что я у вас один во всех ипостасях. Повенчаю как-нибудь с Божьей помощью.

Уже через два дня Лосев построил гарнизон и, чтобы избежать конфликтов, попросил девиц самим выбрать спутников жизни – кому кто по сердцу. Те, как сговорились, указали на него. Тогда подполковник подошел и галантно подал руку понравившейся якутке. Остальные девицы выбрали четырех казаков. Практичным женским умом они безошибочно определили, что с ними не пропадут.

* * *

Минуло три года. Поселение стало не узнать. Офицерам, обученным в кадетских и юнкерских училищах только воевать, крайне повезло, что в отряде были выходцы из казачьего сословия: эти люди не только имели наследственную привычку преодолевать любые трудности, но и умели делать буквально все.

Когда в гарнизоне появилось пять супружеских пар и встал вопрос – где жить? – казаки сразу принялись за дело. Свалили на склоне горы, прямо напротив землянок, кондовые кедры. Обрубив сучья, спустили хлысты[96]96
  Хлыст – ствол дерева, отделенный от корня и очищенный от сучков.


[Закрыть] по каткам вниз. Ошкурили, окантовали. Мастерски выбрали четверти, срубили в верхнюю чашу углы с выпуском.

На нижние венцы использовали лиственницы, спиленные на болоте в полнолуние. Такие бревна не поддаются гниению и, делаясь с годами все крепче, служат веками.

Офицеры были только на подхвате: принести, подать, подержать. Из них лишь есаул и мичман умели работать топором.

Собрали на мох два первых сруба-крестовика. Больше до снега не успели. Двускатные крыши на них возвели тесовые. Окна для тепла прорубили маленькие: в два бревна высотой. Дубов не удержался и украсил их наличниками с долбленными узорами. Для пола и потолка напилили плах. Из дикого камня сложили большие печи. Напротив устья оборудовали закуток для готовки еды. За боковой стеной печи устроили примост для спанья, выше – полати. Посреди горницы – стол. Вдоль стен неподвижно укрепили широкие лавки, над ними, выше окон, полки для мелких предметов домашнего обихода. Двери, чтоб не пробил мороз, обили с двух сторон шкурами.

В сенях лестница на чердак и кладовая – клеть для хранения продуктов. Дома получились ладные, как опрятно одетые детишки: любо посмотреть.

Женщины, наученные казаками, скоблили полы так, что те сияли. В дальнейшем дважды в год, перед Покровом и Пасхой, мыли в домах и стены. А перед Святой Троицей мыли их и снаружи.

В следующее лето поставили еще четыре избы. Всего получилось шесть: пять для семейных и одна, побольше, для холостяков. Поселение, по предложению поручика, обнесли для порядка и безопасности высоким заплотом: ему больно хотелось, чтобы их гарнизон походил на настоящую крепость.

У домов на припеке весной копали гряды. Сажали лук, редьку, картошку. Дубов собрал в лесу несколько пчелиных роев и расселил их в заранее подготовленные колоды. К осени соорудил омшаник. Кроме того, вблизи полян, богатых медоносами, выдолбил в нескольких кедрах полости. Место, через которое вырубал дупло, плотно закрывал деревянной вставкой. Вовнутрь вешал остатки сот. В период роения пчелы-разведчики быстро находили надежные, теплые жилища и приводили в них рои. Уже следующим летом меду накачали столько, что еще с десяток пудов выделили на обмен с Василием.

Зверя тоже добывали в достатке. Чтобы шкуры не пропадали, казак Шалый стал их выделывать, а супружница Ульяна[97]97
  Многие эвенки и подавляющее большинство якутов были крещеными и имели русские (православные) имена.


[Закрыть] шить из кожи для обитателей гарнизона одежду и обувку. Как-то Федот выделал шкуру добытого в берлоге медведя и попросил Ульяну сшить из нее душегрейку, но та замахала на него руками:

– Чур, тебя, чур! Наденешь эту шкуру, за тобой его дух придет. Накажет за то, что убили амаку. Не надо носить шкуру амаки, худо будет.

Купцу Сафронову в обмен на мануфактуру, соль и инструмент они теперь, кроме даров тайги, сдавали излишки сыромятины и меховую одежду.

Про патроны уже и не поминали. У того всегда был один ответ – «шхуна не пришла» и он, для пущей убедительности горестно вздыхая, широко разводил руками. Белогвардейцам же ссориться с якутом было нельзя. Он хоть и обдирал их, как липок, – все из осьмины норовил четвертину вытянуть, но необходимым обеспечивал. Что ни закажешь, все доставит.

Порой гарнизонных все же посещали робкие мысли выйти, сдаться на милость властям. Но, послушав в очередной раз рассказы якута о том, какие суровые приговоры выносят даже тем, кто всего лишь сотрудничал с белыми, они быстро улетучивались. Люди понимали, что купец может и приврать, чтобы не потерять выгодных покупателей, но все равно было боязно.

Оставшиеся без женщин холостяки, уже на второй год стали просить якута привезти для них невест, но тот почему-то упорно отказывал.

Особенно донимал купца ротмистр.

– Василий, выручи! Окажи милость – мне хоть косую, хоть кривую. А то ведь помру, так и не посеяв семени, как будто и не жил на земле. Страшно мне это. Сколько скажешь, уплачу, выручай!

Но якут, против обыкновения, был тверд и непреклонен. Дело в том, что один из его должников пожаловался участковому милиционеру: мол, Сафронов Василий дочь – красавицу на год взял за долги и никак не отдает. Еле выкрутился. Пришлось самому одаривать жалобщика, чтобы тот говорил, что дочь у больной тетки живет – смотрит за ней. Тогда Василий не на шутку струхнул и дал зарок больше живым товаром не заниматься.

* * *

У Антона Хлебникова отец был священником, и ему с малых лет вплоть до кадетского училища приходилось замещать то заболевшего пономаря, то подьячего, то звонаря и постоянно петь на клиросе. Приученный к твердым церковным порядкам, юнкер и здесь старался регулярно выполнять установленные обряды, читал ежедневные псалмы, молился за здравие обитателей гарнизона. Постепенно к нему начали присоединяться и другие. Один лишь штабс-капитан формально, как бы из солидарности. На главные напрестольные праздники собирались, как правило, в доме командира.

Перед рождением первого младенца срубили ладную часовенку. Лосев поставил в ней свой походный складень. Вместо лампадки повесили плошку с фитильком из скрученных прядок лишайника, и в дальнейшем каждое воскресение вели службу там.

Попервости эти службы воспринимались как привычные офицерские собрания. Но юнкер, знавший наизусть почти все Евангелие, всегда к месту рассказывал что-нибудь из жития святых, пел красивым голосом псалмы. Так исподволь и служба по чину наладилась.

Лосев как-то даже пошутил:

– Ты, юнкер, среди нас самый молодой, а уже учительствуешь.

– Господин подполковник, Боже упаси, я не учительствую. Просто пытаюсь донести до всех слова Господни. Вы же знаете, что все мои предки священнослужители.

– Ты не обижайся, я ведь одобряю твои старания. Помнишь, как у преподобного Серафима Саровского: «Учить других – это как с высокой колокольни бросать камни вниз. А самому исполнять – это с мешком камней на спине подниматься на эту самую колокольню. Посему, чтобы тебя слушали, сам первым исполняй все, чему учишь». Ты для нас в этом смысле – образец.

В один из вечеров, когда холостяки собирались ложиться спать, ротмистр с юнкером вышли на крыльцо. На небе сияла луна, где-то вдали настойчиво гукал филин.

– Хорошо-то как, почти как дома, – сказал Пастухов и повернулся к Антону:

– Я сегодня внимательно слушал твою проповедь о со – вести. Говоришь верно, но от того безумия, что охватило Россию, просто оторопь берет. Мы боролись за правое дело, а проиграли большевикам. Как Господь мог допустить победу воинствующих богоненавистников?

– Я тоже об этом часто думаю. Знаете, у меня из головы не выходит разговор с отцом, состоявшийся в девятнадцатом, когда заехал к нему в Самару. Так вот, он убежден, что в мире всего поровну: есть день и ночь, есть плохие люди и хорошие, так же и у Бога есть супротивник – диавол. Он властвует под землей, а Бог на небесах. Земля же – поле их брани, на коем они сражаются за наши души. Бесы долго разжигали в нашем народе жажду перемен, и мы поддались им. Господь и решил – хотите жить по законам зла? Пожалуйста – мешать не буду, но сами потом расхлебывайте то, чего возжелали.

– Любопытно! То, что Бог и диавол равны по силе, думаю, верно. Иначе как объяснить то, что диавол по сей день не побежден? Ты и сам, наверное, замечал, что тем, кто не покоряется ему, он старается создать на земле самые тяжелые условия и, постоянно нашептывая: «предай, отними, обмани», пытается сбить с пути праведного. А заложившему ему душу – начинает помогать изо всех сил. И те, кто послабже духом, уступают. Рассуждают: есть ад или нет – неизвестно, пусть я и грешен, но сейчас мне хорошо и ладно. Не задумываясь, что ждет после смерти.

– Наш полковой по этому поводу сходно говорил: «На кривде можно дальше уехать, чем на правде, но взыщется потом сторицей».

– Господь отправляет нас на землю для испытания. Выстоишь – вернешься в Божье царство, а нет – прямая дорога в геенну огненную.

* * *

Вечера холостяки чаще всего коротали за разговорами. К ним на огонек заглядывали и семейные. Порой посиделки затягивались за полночь: у каждого за плечами была интересная, полная ярких событий жизнь.

Предпочитали говорить о детстве, о родительском доме. Это объединяло и поддерживало дух братства. Но как ни старались избегать воспоминаний о революции, о Великой[98]98
  Великая война – так современники именовали Первую мировую войну.


[Закрыть] и Гражданской войнах, все равно нет-нет да и сворачивали к этой кровоточащей теме…

– Что-то Шалый который день не заглядывает. Без него скучновато, – обронил мичман, срезая нагар с фитиля светильника.

– Опять, поди, полы драит, женушка-то у него на сносях. Сходи помоги, коли соскучился, – с улыбкой откликнулся поручик Орлов. Он был, что называется, книжник. Благородный, элегантный и вместе с тем несколько высокомерный молодой человек. При этом в боях показал себя столь отважным и грамотным офицером, что генерал неоднократно отмечал его в приказах.

– Это запросто! Мне на флоте, знаешь, сколько драить пришлось!

– Послушай, мичман, ты ведь вроде из землепашцев. Рассказал бы, как морским волком-то стал.

– А что рассказывать? Ничего романтичного. Наша семья по переселенческой программе в 1911 году переехала с соседями из Костромской губернии в Уссурийский край, в поселок Терней. Это на берегу Японского моря. Как и многих, батю поманило обещание департамента безвозмездно выделить 100 десятин[99]99
  Десятина – русская мера площади равная 1,09 га.


[Закрыть] земли по выбору. К тому же проезд оплачивали, да еще в дорогу на каждую душу выдавали по полтине золотом и пуду зерна.