Текст книги "Окно в Союз (СИ)"
Автор книги: Кабир Ким
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Глава 11
Желудок, до этого помалкивавший, вдруг заявил о своих правах громким урчанием, напоминающим звук трансформатора, работающего под перегрузкой. Я остановился посреди улицы, оглядываясь. Куйбышев восемьдесят первого жил своей размеренной жизнью: прогрохотал трамвай, прошуршали шинами редкие «Жигули», где-то вдалеке играла музыка из открытого окна.
И тут до меня донесся запах. Тот самый, ни с чем не сравнимый аромат перекаленного подсолнечного масла, жареного лука и мясного фарша. Запах означал одно: где-то рядом чебуречная. Ноги сами понесли меня на этот зов. Это была не просто еда, это был маркер эпохи, такой же, как автомат с газировкой или красные флаги на фасадах к праздникам.
Заведение оказалось типичным для своего времени: высокие круглые столы на одной ножке, за которыми нужно было стоять, кафельный пол, выложенный мелкой плиткой, местами выщербленной, и очередь. Очередь была небольшой, человек пять, но двигалась она с той особой советской неспешностью, которая воспитывала в людях дзен-буддистское терпение. За прилавком царила монументальная женщина в белом халате и высоком колпаке, больше похожая на капитана атомного ледокола, чем на продавщицу пирожков.
Я встал в хвост очереди. Передо мной переминался с ноги на ногу студент с тощим портфелем, судорожно пересчитывающий мелочь в ладони. Я сунул руку в карман джинсов, нащупывая мелочь.
– Следующий! – гаркнула атомно-ледокольная капитанша, вытирая руки о передник.
Я шагнул вперед. В животе громко забурчало.
– Три чебурека, пожалуйста. И чай, – произнес я, глядя на запотевший титан с кипятком.
– Чай три копейки, чебуреки по шестнадцать. С вас пятьдесят одна, – отчеканила она, ловко доставая из алюминиевого поддона щипцами один за одним три полумесяца с кружевными краями.
– А лимончика не найдется? – спросил я с надеждой.
– Не найдется, – она даже не посмотрела в мою сторону.
Я забрал свою добычу, выложенную на тарелку из глянцевого картона, и нашел свободное место у столика рядом с окном. Поставил тарелку, надкусил первый чебурек. Горячий бульон брызнул внутрь рта, обжигая язык, но я даже не поморщился. Вкус был что надо, каждая калория и жиринка на своем месте. Тонкое тесто, фарш, в котором лука было больше, чем мяса, но при этом всё вместе создавало гармонию. Еда соответствовала месту и времени на все сто. Вкус юности, вкус времени, когда деревья были большими, а мы – молодыми и сильными балбесами.
И чай оказался именно таким, каким и должен был быть в советской чебуречной: сладким, едва теплым и с легким привкусом веника. Не иначе грузинский. Но он тоже был к месту.Я стоял, жевал чебуреки и чувствовал себя совершенно уютно, как кабель в лотке в окружении таких же кабелей.
Доедая второй чебурек, я подумал о Сереге. Надо бы ему еще гостинец принести. Не «Яву», а поинтереснее.
Например, коньяк.
Я допил чай, вытер губы серой салфеткой и вышел на улицу. Насколько я помнил, до магазина «Вина-Воды» было рукой подать, буквально пара кварталов.
Магазин встретил меня прохладой и специфическим запахом: смесью кислого вина, сырости и стеклянной тары. Горбачевская эпоха трезвости, как нормы жизни, еще не началась, и на полках рядами стояли бутылки: «Ркацители», «Агдам», водка «Русская» с бескозыркой. Но водка и вино будет не в уровень. Я скользнул взглядом по верхним полкам, откуда продавцам приходилось брать бутылки не так уж и часто, потому что там стояли бутылки, каждая из которых по ценнику превышала водку. Народ в основном брал что попроще.
Я подошел к продавцу – мужику лет сорока пяти с пышными усами.
– Добрый день, – сказал я вежливо. – Мне, пожалуйста, «Варск…», – я запнулся, пытаясь выговорить название коньяка, – «…влави». Три бутылки.
Продавец, который до этого лениво протирал прилавок тряпкой, замер. Его усы дрогнули. Он поднял глаза и посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом перевел взгляд на мою одежду. Джинсы (хорошие, но не новые), куртка. Вроде не номенклатура, не иностранец.
– Три бутылки? – переспросил он. – Сейчас посмотрю, есть ли три.
Продавец встал на цыпочки, доставая с полки немного пыльные бутылки.
– С вас пятьдесят девять рублей сорок копеек, – объявил он, глядя на меня с интересом, видимо, мой простецкий вид в его глазах не соответствовал покупке.
Почти двадцать рублей за бутылку! Чувствительно для советского человека.
Я не спеша достал бумажник. Раскрыл его. Внутри, среди трешек и пятерок, лежала она – сторублевая купюра. «стольник» с профилем Ленина в овале. Бежево-коричневая, большая, солидная бумажка. В восемьдесят первом году это были очень чувствительные деньги. На них можно было жить месяц, без шика, но можно.
Я вытянул купюру и положил её на прилавок. Ленин смотрел на меня с укоризной.
Продавец вздохнул, взял купюру, проверил её на свет. Потом пробил чек, открыл кассу и начал отсчитывать сдачу мятыми трешками и пятерками.
Пока он считал, я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Словно холодком по затылку потянуло. Я чуть повернул голову, делая вид, что разглядываю витрину. У выхода стояли двое. Парни лет двадцати пяти, может, чуть старше. Один высокий, худой, в спецовке и кепке, надвинутой на глаза. Второй пониже, коренастый, в болоньевой куртке и тоже в кепке. Типичные уличные «пацаны», каких в любом районе хватало даже в мое время.
Они не смотрели на витрины. Они смотрели на мои руки. На то, как я сгребаю сдачу. На то, как продавец выставил три бутылки коньяка.
«Эх, Костя, Костя, – подумал я про себя, чувствуя легкий укол тревоги. – Расслабился ты, дед».
– Ваша сдача, – буркнул продавец, пододвигая ко мне сверток и гору денег.
Я небрежно рассовал купюры по карманам, стараясь не показывать спешки, сложил бутылки в сумку, сразу ставшую тяжелой, и направился к выходу. Проходя мимо парочки у дверей, я встретился взглядом с коренастым. Он сразу отвернулся и сплюнул сквозь зубы себе под ноги.
Я решил выйти из магазина и сразу свернуть в соседний двор, срезать дворами, выйти к гаражам и переждать возможные неприятности, а там перемахнуть через забор к частному сектору. Я вроде бы помнил эти проходные дворы, в беседках которых в юности была выпита не одна бутылка вина и пива.
Я ускорил шаг, сворачивая в арку. Выйдут – а меня нет. Сумка с бутылками приятно оттягивала плечо, позвякивая при каждом шаге. «Варсквлави». Серега оценит. Мы сядем на кухне, откроем бутылочку, помянем ребят…
Шаги сзади я услышал почти сразу. Не таясь, нагло, уверенно. Шлеп-шлеп подошвами по асфальту. Я сжал свободную руку в кулак. Надо было найти место поуже, чтобы они не могли зайти с двух сторон. Вон тот проход между трансформаторной будкой и стеной дома идеально подойдет.
Я нырнул в тень деревьев, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Рациональная часть мозга шептала: «Уходи. Их двое. Молодые и резкие. Не связывайся».
– Эй, мужик! Стой, где стоишь! – голос раздался совсем близко.
Я начал разворачиваться, освобождая правую для удара. Я рассчитывал увидеть их перед собой. Я был морально готов к неизбежной драке.
Но я просчитался. Передо мной стоял только тот, в болоньевой куртке.
«Второй сзади! – понял я. – А этот отвлекает…»
Додумать до конца свою догадку я не успел. Была только вспышка – яркая, ослепительно белая, взорвавшаяся внутри черепа. Земля ушла из-под ног, небо и асфальт поменялись местами. А потом кто-то выключил рубильник, обесточив весь мир разом.
***
Капитан Морозов стоял у окна, глядя на серый двор, по которому ветер гонял обрывок газеты. Ему не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что делают его подчиненные: лейтенанты Сухонин и Барсуков сидели за сдвинутыми столами тихо, как мыши под веником, ожидая раздачи слонов. Они знали, что он вернулся от начальства и гадали, чем им придется заниматься.
Тишина затягивалась.
Морозов резко развернулся, и лейтенанты синхронно выпрямили спины. Капитан прошел к своему столу, на котором в идеальном, почти хирургическом порядке были разложены три стопки черно-белых фотографий. Он постучал пальцем по первой стопке, словно проверял ее на прочность.
– Итак, орлы, – голос Морозова звучал сухо, без лишних эмоций. – Нужно установить трех человек.
Он взял первую фотографию и небрежно бросил её через стол в сторону лейтенанта Сухонина. Снимок скользнул по полированной поверхности и замер у самого края.
– Твой клиент – «Газетчик». Мужик похож на шпиона из плохих детективов. Наблюдает поверх газеты. Проверь всех жильцов в радиусе видимости его скамейки. Может, ревнивый муж следит за неверной супругой? Или, наоборот, любовник ждет сигнала, когда рогатый супруг свалит на смену? Может это просто городской сумасшедший или неудачливый Ромео. А может, и нет.
– Понял! – бодро откликнулся Сухонин, с интересом разглядывая фотографию.
Морозов перевел взгляд на второго оперативника. Ему капитан протянул снимок «Звонаря» – пожилого мужчины у телефонной будке.
– Барсуков, тебе достается «Звонарь». Этот фрукт интереснее. Крутится у телефонной будки, но не звонит. Может, тайник? Или проверяет, не следит ли кто? Твоя задача – установить наблюдение. Если он что-то оставит в будке или заберет – ни в коем случае не спугни. Проводи его до дома. Установи, где живет.
– Будет сделано, товарищ капитан! – кивнул Барсуков.
– А этого, – Морозов взял в руки последнюю фотографию мужчины, которого они условно окрестили «Туристом». – Этого я отработаю сам.
Капитан снова всмотрелся в лицо на снимке. Обычное лицо, такое встретишь в троллейбусе и через минуту забудешь. Но именно эта обыденность и настораживала. Профессионал всегда стремится быть незаметным, серым, никаким. Этот «Турист» исчезал из поля зрения с пугающей легкостью. Оперативники клялись, что он заходил в подъезд – и всё. Сквозь землю проваливался. К чердаку не поднимался, подвал опечатан. Значит, квартира. Какая-то конкретная квартира в обычном панельном доме.
– Все свободны, – скомандовал Морозов. – Работаем.
Когда дверь за подчиненными закрылась, Николай Сергеевич закурил, глубоко затягиваясь. Дым наполнил легкие привычной горечью. Еленин прав, тут что-то нечисто. Либо это проверка из Центра, и тогда любой прокол будет стоить погон, либо они действительно нащупали что-то интересное. Морозов затушил бычок в пепельнице, братской могиле таких же окурков, и снял трубку телефона. Пора навестить «землю».
Через полчаса служебная «Волга» высадила его в одном из спальных микрорайонов. Здесь, среди типовых девятиэтажек, жизнь текла своим чередом: бабушки оккупировали лавочки, детвора носилась по площадке, мужики стучали в домино. Морозов прошел мимо песочницы, чувствуя на себе цепкие взгляды местных пенсионерок – главной разведывательной сети Советского Союза. У третьего подъезда его уже ждал участковый инспектор, старший лейтенант Зихарев.
Зихарев выглядел уставшим и слегка помятым, как будто спал в форме.
– Здравия желаю, – кивнул участковый, стараясь выглядеть браво, но в глазах читалась тоска: опять эти комитетчики, опять лишняя головная боль, а у него и так на участке два дебошира и кража белья с балкона.
– Привет, Степан Ильич, – Морозов пожал протянутую руку. Ладонь у участкового была шершавой и теплой. – Есть дело по твоему профилю.
Участковый тяжело вздохнул, доставая из кармана носовой платок и промокая лоб под фуражкой.
– Слушаю, Николай Сергеевич. Что на этот раз?
– Ищем человека, – Морозов кивнул на подъезд, в чреве которого неделю назад бесследно сгинул «Турист». – В этом подъезде у нас человек пропал. Зашел – и не вышел. Сквозного прохода нет. Значит, он в одной из квартир. Либо живет там, либо гостит.
– Так у меня все жильцы на учете, – обиженно протянул Зихарев. – Я свой контингент знаю. Алкаши из тридцать восьмой, интеллигенты из сорок второй, да бабка скандальная с первого этажа. Сигналов о чужаке не было. Во всяком случае, о ком-то приметном.
Морозов усмехнулся. Участковые всегда уверены, что знают всё на своей территории.
– Вот и проверим, Степан Ильич. Организуй, пожалуйста, поквартирный обход. Предлог – проверка паспортного режима. Взгляни на портрет, – он протянул фотографию участковому. – Основные приметы: мужчина лет шестидесяти, среднего роста, не лысый, седой, прихрамывает на правую ногу. Лицо со шрамом. Одежда добротная, но не новая. Может быть с синей инструментальной сумкой на плече.
– Понял, – изучил фотографию незнакомца Зихарев. – Хромой, седой, шрам. А если найду?
– Самодеятельности не проявлять. Задерживать не пытайся. Просто фиксируй: квартира такая-то, кто открыл, кто прописан, кто фактически проживает. И сразу мне на телефон. Понял?
– Так точно. Сейчас и начну, чего тянуть, – вздохнул участковый, возвращая фотографию капитану.
Морозов остался во дворе, наблюдая, как широкая спина участкового исчезает в темном проеме подъезда. Дверь за ним хлопнула, и капитан достал очередную сигарету, но прикуривать пока не стал. Он чувствовал азарт охотника. Хотелось верить, что ребята не ошиблись, что старик остался в подъезде, и он, Морозов, его найдет.
Тем временем старший лейтенант Зихарев начал свою работу. В подъезде вкусно пахло жареной картошкой с лучком, и участковый вздохнул – обед явно откладывался до ужина.
Зихарев подошел к первой двери на площадке второго этажа и нажал кнопку звонка.
За дверью послышалось шарканье, потом щелкнул замок, и на пороге возникла старушка в цветастом халате, с бигуди на голове, похожими на антенны связи с космосом. Она посмотрела на милиционера поверх очков с толстыми линзами.
– Чего надо, милок? – спросила она скрипучим голосом.
– Участковый, гражданочка. Проверяем соблюдение правил прописки, – заученно отбарабанил Степан Ильич, стараясь заглянуть через плечо старушки вглубь квартиры. – Посторонние проживают?
– Какие еще посторонние? – возмутилась бабка. – У меня только кот Васька проживает, да и тот без прописки, потому что паспорт в паспортном столе не выдали! А ты, ирод, лучше бы хулиганов в третьем подъезде ловил, чем честных пенсионерок пугать!
Васькой в квартире действительно пахло.
– Проверим и хулиганов, – примирительно буркнул Зихарев. – А мужчину хромого не видели? Седой такой, приличный с виду.
Старушка прищурилась, и Зихарев понял, что сейчас начнется долгий рассказ. В таких делах главное – терпение.
– Хромого? – переспросила она. – Был тут один… На прошлой неделе. Я как раз мусор выносила. Идет, значит, прихрамывает. Я думала, это электрик или сантехник из ЖЭКа. С сумкой такой, как для инструмента, в спецовке. Лифт не ждал, пошел по лестнице.
– А к кому он зашел? – насторожился участковый, чувствуя, что, возможно, сразу попал в точку. Прихрамывающий старик не поехал на лифте, а пошел пешком. Опыт подсказывал Зихареву, что старик не поднялся выше второго этажа. Максимум, до третьего.
– Да откуда я знаю! Пошел себе и пошел. Может, розетку кому чинил, или лампы в подъезде проверял. На моего мужа покойного чем-то похож, а Коля у меня монтером работал.
Зихарев попрощался с бдительной старухой и двинулся к следующей двери, за которой кто-то громко слушал Высоцкого.
Но на втором этаже никого постороннего не было. На третьем тоже, к сожалению участкового, которого невероятный запах жареной картошки встретил в одной из квартир третьего этажа. Зихарев методично обходил этаж за этажом, выслушивая жалобы на текущие краны, шумных соседей и лай собаки в квартире сверху по ночам. Люди реагировали по-разному: кто-то удивлялся, кто-то с любопытством разглядывал его, а кто-то равнодушно совал паспорт. Но следов чужака больше не попадалось. Никто не видел незнакомого старика. С каждым этажом ноги участкового гудели всё сильнее, а уверенность в успехе таяла.
На восьмом этаже ему открыл дверь лысеющий мужчина в майке-алкоголичке, от которого разило перегаром так, что можно было закусывать воздухом.
– Участковый, – устало представился Зихарев. – Кто в квартире находится?
– Я нахожусь! – гордо заявил мужик, пытаясь сфокусировать взгляд на погонах. – И моя законная супруга… где-то там. А вы с какой целью интересуетесь? Мы, между прочим, трудовой народ!
– Хромого видели? – перебил его поток сознания участковый.
– Кого? Хромого? – мужик задумался, морща лоб. – Серега Хромой? Так он в тюрьме сидит. Или вы про Кольку, которому на заводе ногу отдавило? Так он не здесь живет, он в общежитии…
Зихарев махнул рукой и пошел дальше. Безнадега. Но служба есть служба. Оставалось еще два этажа.
На улице уже начинало темнеть, когда Зихарев, злой и голодный, добрался до последней квартиры. Никаких следов. Никаких зацепок. Только исписанный блокнот с жалобами жильцов, которые теперь придется разгребать ему же. Он распахнул окно на лестнице, закурил и посмотрел вниз, во двор, где уже зажглись фонари.
Нужно позвонить комитетчику, тот ждал результата. А результата не было. Человек просто растворился в бетоне этой панельной коробки. Зихарев сплюнул вниз и поправил фуражку. Значит, плохо искал. На завтра осталось проверить несколько квартир, жильцов в которых он не застал сегодня.
***
Сознание возвращалось рывками, словно кто-то неопытный пытался запустить мощный двигатель на просаженной линии. Сначала появился звук – назойливый, пищащий, будто в ухе застрял комар-мутант размером с воробья. Затем пришла боль. Она не просто болела, она хозяйничала в моей голове, как пьяный электрик в щитовой: дергала за оголенные нервы, устраивала короткие замыкания в затылке и разливалась тяжелым, свинцовым гулом по всему черепу. Казалось, что черепная коробка стала тесной, и мозг отчаянно пытался найти выход наружу через уши.
Темнота.
Я попытался открыть глаза, но веки казались чугунными люками. Сквозь ресницы пробивался мутный, грязно-желтый свет, который тут же полоснул по зрачкам острой бритвой. Я застонал. Звук собственного голоса показался чужим, хриплым, словно карканье старой вороны, наглотавшейся пыли. Во рту было сухо, как в Регистане в полдень, а язык напоминал кусок наждачной бумаги номер сорок.
– Очнулся, что ли? – произнес женский голос где-то рядом. Тон был деловитый, без особого сочувствия, так говорят о закипевшем чайнике, который наконец-то свистнул.
Я сделал вторую попытку поднять веки. На этот раз получилось чуть лучше. Мир вокруг плавал, двоился и раскачивался. Надо мной нависал потолок, выкрашенный белой краской, которая местами облупилась, напоминая карту какого-то неведомого архипелага. В углу зловеще гудела лампа дневного света, одна из трубок которой нервно моргала, намекая на скорую кончину стартера. Этот мигающий ритм отдавался в висках новыми вспышками боли.
Повернув голову, я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Желудок скрутило спазмом, хотя в нем, судя по ощущениям, было пусто. Я лежал на кровати, которая ощутимо провисала под моей тяжестью. Пахло немного хлоркой и тем специфическим, ни с чем не сравнимым ароматом казенного дома.
– Эй, мужчина, слышите меня? – Женщина лет сорока в белом халате и белой же шапочке склонилась надо мной. Лицо у нее было усталое, с темными кругами под глазами, но глаза смотрели внимательно.
– Слышу… – прохрипел я. Слова давались с трудом, словно я разучился управлять речевым аппаратом. – Где я?
– В больнице вы, где же еще, – хмыкнула медсестра, поправляя капельницу, которую я только сейчас заметил. Игла торчала в вене на сгибе локтя, и прозрачная жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою кровь. – Лежите тихо, не дергайтесь. Сейчас врача позову.
Ничего себе, сходил за коньячком!
Медсестра вышла, шоркая босоножками по полу, и я остался один на один со своей болью и паникой. Попытался пошевелить руками и ногами. Вроде работают. Но правая нога, моя вечная проблема, ныла сильнее обычного, видимо, при падении я её неудачно подвернул. Я осторожно ощупал голову. Бинты. Плотная, тугая повязка, пропитанная чем-то засохшим. Щека тоже саднила. Красота, Константин Александрович. Теперь ты выглядишь ровно так, как себя чувствуешь – как битый жизнью пес.
Дверь снова открылась, впуская в палату мужчину лет пятидесяти. Высокий, сутулый, в очках с толстой оправой. Халат на нем сидел хорошо, из нагрудного кармана торчали дужки фонендоскопа и пара шариковых ручек/
– Ну-с, голубчик, – произнес он басом, подходя к кровати и доставая из кармана маленький фонарик. – Решили вернуться в наш бренный мир? Это похвально. Давайте-ка посмотрим на зрачки.
Он бесцеремонно оттянул мне веко и посветил прямо в глаз. Боль вспыхнула с новой силой, я зашипел сквозь зубы.
– Терпи, казак, атаманом будешь, – буркнул врач, переходя ко второму глазу. – Сотрясение тяжелое, ушиб головного мозга. Рассечение кожи на затылке.
Он убрал фонарик и посмотрел на меня поверх очков. Затем посчитал пульс, взяв меня за левое запястье.
– Следите за пальцем, – он начал водить перед моим лицом указательным пальцем. Я попытался, и к горлу немедленно подкатил ком тошноты.
– Так, реакция есть, хоть и заторможенная, – констатировал он. – Тошнит?
– Угу, – промычал я.
– Это нормально. Голова кружится?
– Да.
– Тоже ожидаемо. – Врач присел на край стула, стоявшего у кровати, и достал из кармана блокнот. – А теперь давайте о главном. Вас доставили к нам вчера. Документов при вас не было. Денег тоже. Вас нашли в проходном дворе местные жители, вызвали «Скорую». Имя, фамилия, отчество? Год рождения? Место работы?
Я на несколько секунд притих, пытаясь просчитать ситуацию явно травмированным мозгом.
Придется врать. Но врать аккуратно, чтобы не запутаться. Лучшая ложь – та, которая на девяносто процентов правда.
– Я… – начал я и запнулся, изображая мучительное вспоминание. – Я не… не уверен. Голова гудит, словно трансформатор под нагрузкой.
Врач кивнул, что-то черкнул в блокноте.
– Какой сейчас год, день, помните?
– Нет, – выдохнул я, пытаясь казаться ничего не понимающим растерянным человеком, сильно стукнутым по башке. Что, в общем-то, было правдой больше чем наполовину. – Не помню…
– А работаете кем? Откуда вы?
– Электрик я, – это вырвалось автоматически. Профессиональная деформация, ее ломом не выбьешь. – Шестой разряд. Всю жизнь с проводами.
– Электрик – это хорошо, – одобрил врач. – А где работаете?
– На пенсии я, – вздохнул я, прикрывая глаза. – Не работаю. Так, шабашу иногда по мелочи. Розетку починить. Проводку поменять.
– Имя? – настойчиво повторил врач.
– Константин… – выдавил я. Имя менять не стал, на имя реакция подсознательная, во сне отзовешься. А вот фамилию… – Не помню. Вертится на языке, а поймать не могу. Вроде на «П»… Или на «С»… Тошнит меня, доктор.
Я немного приоткрыл глаза и посмотрел на него с максимально растерянным видом. Врач внимательно изучал мое лицо.
– Ладно, Константин, – он захлопнул блокнот. – Не насилуйте мозг. Память – штука капризная, после такой встряски может и погулять выйти. Вернется. Главное сейчас – покой. Лежать, не вставать, резких движений не делать. Утка под кроватью. Вставать категорически запрещено! Попытаетесь встать – можете навсегда остаться лежачим! Это понятно?
– Понятно, – прохрипел я. – Буду лежать.
Он встал, оправил халат.
– А это… вещи мои? – спросил я тихо. – Одежда?
– В камере хранения, опись составлена, – отмахнулся он. – Только там и хранить-то особо нечего. Куртка грязная, джинсы в крови. Кто вас так отделал, помните?
– Ничего не помню, – почти прошептал я. – А водички можно мне?
– Пока не нужно вам водички. Потерпите пару часиков, мы вам лекарство докапаем, полегче станет с жаждой. А потом сестричка вам поможет немножечко попить. Угроза отека мозга – вещь неприятная, много жидкости не стоит принимать.
Он направился к выходу, но в дверях столкнулся с кем-то, кто пытался войти. Я скосил глаза. За плечом врача маячила фигура в темном костюме.
– Товарищ доктор, разрешите? – голос был молодой, напористый. – Мне опросить потерпевшего нужно.
Сердце пропустило удар. Только милиции мне сейчас не хватало. Если начнут пальчики катать или фото в картотеку… Точно, откатают пальчики, и фото сделают. Будут личность устанавливать. Хотя, стоп. Моих пальчиков в базе 1981 года нет. Я не привлекался, отпечатки пальцев никто у меня в 1981-м не снимал, моего фото в возрасте шестидесяти лет ни в какой картотеке здесь быть не может. ДНК-анализа еще нет. Так что получат отпечатки неизвестного, если, конечно, я-молодой не попаду в картотеку. А если попаду – наука сломает себе голову, как у двух разных людей могут быть одинаковые отпечатки пальцев.
Врач, к моему удивлению и облегчению, встал в дверном проеме, как скала, перекрывая вход.
– Куда? – спокойно сказал он. – Вы в своем уме, товарищ следователь? У человека тяжелая черепно-мозговая травма. Он только что в сознание пришел, лыка не вяжет, имена путает. Какой опрос? Вы хотите, чтобы он у меня тут инсульт получил?
– Да мне только пару вопросов… – попытался оправдаться человек, но уверенности в его голосе поубавилось.
– Никаких пока вопросов! – отрезал врач. – Когда состояние стабилизируется, тогда и придете. А сейчас – кругом марш. Следователь пытается нарушить лечебный режим? Хотите рапорт на работу?
– Ну чего вы сразу, Эдуард Витальевич… – пробурчал голос из коридора. – Понял я, ухожу. Завтра зайду.
– Не раньше, чем через неделю! – буркнул врач и захлопнул дверь перед носом стража порядка. Постоял секунду, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и обернулся ко мне.
– Спите, Константин. Сон – лучшее лекарство. А память… память, глядишь, и вернется.
Врач вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием лампы на потолке и храпом соседа за ширмой, которого я до этого не замечал.
Я закрыл глаза, чувствуя, как пульсирует боль в висках. Ситуация – дрянь, конечно. Я в Куйбышеве, с травмой мозга. Лекарства тут, конечно… советские. Вставать нельзя. И я понимал, что вставать мне пока действительно не стоит, врач не шутил.
Но самое паршивое – это ощущение собственного бессилия. Я привык решать проблемы. Замыкание? Найти и устранить. Обрыв? Срастить. А здесь… Здесь схема погорела капитально, и у меня нет ни схемы, ни инструментов, ни даже изоленты. Только гудящая голова и вера в советскую медицину. Но я жив. Голову не проломили окончательно – уже плюс. Любое мое действие теперь нужно обдумать, а то надавлю бабочек…
В животе снова заурчало, напоминая о пропущенных обедах и ужинах. Интересно, чем тут кормят?
«Лежи, Костя, – сказал я сам себе мысленно. – Набирайся сил. Здесь тебе ничего не грозит. Установить твою личность невозможно. Преступлений ты не совершал. Нужно время. Хотя бы несколько дней, чтобы мозги встали на место и ноги перестали дрожать. А там… там придумаем, как найти окно. Ты всегда найдешь выход».
Я успокоился и провалился в сон без сновидений.
