Текст книги "Окно в Союз (СИ)"
Автор книги: Кабир Ким
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
Окно в Союз
Глава 1
Маршрутку качнуло на ухабе так, что моя видавшая виды сумка с инструментами и нехитрым провиантом едва не слетела с колен. Старая «Газелька», дребезжащая всеми своими сочленениями, кажется, помнил еще Ельцина. В салоне пахло сырой землей от мешков с рассадой, какой-то кислой капустой из авоськи у бабки напротив и, конечно, бензиновым выхлопом, который просачивался через щели в полу. Классический аромат дачного экспресса в конце апреля. Раньше я вдыхал его только по выходным, а теперь – вот она, новая реальность. Добро пожаловать в лигу пенсионеров.
Пенсия.
Слово-то какое странное. Вроде как финишная черта, за которой только лавочка у подъезда и домино с такими же ветеранами труда. Заводской гудок больше не для меня. Целых сорок лет я вставал по его негласному зову, шел в мастерские и цеха, где пахло озоном и машинным маслом. А теперь все. Оттрубил. Константин Александрович Плотников, электрик шестого разряда, специалист по всему, что искрит и бьется током, сдан в архив. Свобода. Только что с ней делать, с этой свободой, инструкцию выдать забыли. Может, она в пенсионном удостоверении мелким шрифтом прописана на последней странице, без очков не разглядел?
– Костя, ты ли это? А я гляжу, лицо знакомое, – раздался рядом скрипучий голос. Тетя Нюра с соседнего участка, божий одуванчик в цветастом платке, вцепилась в свою тележку с саженцами.
– Здравствуйте, тетя Нюра. Я, кто ж еще, – я попытался улыбнуться.
– Совсем запропал, городской житель. Надолго к нам?
– Да вот, на вольные хлеба вышел. На пенсию, – слово все еще казалось чужим, будто не про меня.
– Ох, пенсия – дело хорошее! – она заговорщически подмигнула. – Только поначалу-то, ой, как непривычно. Будто из колеи выбили. Ничего, втянешься. Земля, она, знаешь, лечит. Картошку сажать будешь?
– А как же. Куда ж я без своей-то картошки. Но без фанатизма, пары мешков урожая хватит. Да и зелень, куда ж без витаминчиков.
Она понимающе кивнула, и наш разговор затих так же внезапно, как и начался. Тетя Нюра задремала, убаюканная качкой, а я снова уставился в окно. За стеклом проносились березовые перелески, подернутые нежной зеленой дымкой. Весна в этом году ранняя, наглая. Все вокруг оживает, тянется к солнцу, а у меня, получается, осень жизни. Хотя какая к черту осень. Шестьдесят – это еще не приговор. Мужики и в семьдесят вон какие фортели выкидывают. А я что? Руки-ноги на месте, голова пока варит. Правая нога, правда, на погоду ноет, старый афганский «привет», но это уже как часть меня. Привык.
Наконец маршрутка, чихнув на прощание сизым дымом, высадила нашу дачную гвардию у поворота. Воздух. Вот ради чего стоило трястись час в этой душегубке. Чистый, прохладный, с запахом влажной земли и прошлогодней листвы. Я закинул рюкзак на плечо, взял в руку сумку и, прихрамывая, зашагал по гравийной дороге. Каждый шаг отдавался знакомой тупой болью в ноге – напоминание о неудачном прыжке и жестком приземлении. Иногда мне кажется, что я до сих пор лечу вниз, а земля все никак не кончается.
Наш дачный поселок – место тихое, почти сонное. Покосившиеся заборы, скрипучие калитки, яблони, похожие на скрюченных старух. Здесь все друг друга знают. Вот дом Петровича, вечно у него музыка орет из открытых окон. А вот дача Семеновых, у них самые вкусные яблоки. Мой участок почти в самом конце улицы. Шесть соток, доставшиеся когда-то от родителей, в далекие советские времена. Небольшой одноэтажный домик, крепкий еще сарай, туалет типа «скворечник». Никаких излишеств. Моя пенсионная теперь уже крепость.
У калитки я остановился, перевел дух. За зиму тут все немного одичало. Трава пробилась сквозь прошлогодний слой, забор в одном месте выглядел подуставшим. Работы будет – начать да кончить. И это было хорошо. Это было правильно. Физический труд всегда приводил мысли в порядок лучше любого психолога. Сначала нужно будет проверить проводку в доме, а то мало ли что. За зиму мыши могли пир устроить. Потом крышу на веранде стоило бы осмотреть да подлатать, был от нее намек в прошлом году.
Щелкнул замок. Дверь с легким скрипом поддалась, впуская меня в прохладный, пахнущий пылью и деревом полумрак. Нужно будет смазать петли. Я опустил сумку на пол и прошел к окну. Сдернул старое одеяло, которым занавешивал его на зиму, и впустил внутрь косые лучи вечернего солнца. Пылинки закружились в золотистом столбе света, словно маленькие планеты в собственной вселенной. Дом медленно просыпался, оживал. И я вместе с ним.
Первым делом – чай. Крепкий, горячий, с лимоном. Я поставил на старенькую электроплитку пузатый чайник, налил воды из полторашки, которую привез с собой. Пока он закипал, я вышел на крыльцо. Закурил. Сколько раз бросал, да начинал потом снова. Сигаретный дым смешался с чистым вечерним воздухом. Тишина. Только где-то далеко лаяла собака да стучал дятел. Ни городского гула, ни сирен, ни вечной суеты. Здесь время текло иначе. Медленнее, осмысленнее.
На соседнем участке, у Михалыча, было темно и тихо. Обычно он приезжал раньше всех, уже в середине апреля начинал копошиться. Странно. Впрочем, мало ли какие у человека дела. Я докурил, бросил окурок в консервную банку, приспособленную под пепельницу, и вернулся в дом. Чайник уже вовсю свистел, призывая к церемонии. Налив себе почти полную кружку кипятка, я опустил в нее пакетик «Азерчая», отрезал ломтик лимона и отправил его туда же. Сел за стол и откинулся на спинку стула.
Вот оно. Начало новой жизни. Без начальников и планов. Только я, мой дом и шесть соток земли. Скоро майские, а потом и сам май, и целое лето впереди. Поживем – увидим.
***
Это умиротворение с раздумьями за чашкой чая продлилось ровно до настойчивого стука в дверь, который эхом отдавался в гулкой тишине дачного домика. Стук был нерешительным, но упрямым – так стучат люди, которым очень надо, но очень неудобно.
– Иду, иду! Кого там черти принесли? – проворчал я.
Снаружи оказался Михалыч. Мой сосед справа, бывший преподаватель истории, а ныне такой же, как и я, вольный пенсионер. Выглядел он растерянно и немного виновато. В руках он мял свою вечную кепку, а его седые усы, обычно торчащие с аристократической гордостью, печально обвисли.
– Константин, извини, ради бога, что прямо с дороги тебя беспокою, – начал он заискивающе. – Не очень помешал?
Я хмыкнул.
– Теперь-то что, раз пришел. Что у тебя стряслось, Михалыч? Пожар? Наводнение? Снежный буран? Космоса черные дыры?
– Хуже, Костя, хуже! – трагически выдохнул он. – Свету нет! Ночью потухло электричество мое. Я думал, может, на всей линии так, починят быстро, а утром глянул – музыка у соседей, лампочки горят. Значит, только у меня беда. А у меня морозилка! Там же мясо, Костя! Жена с дочкой приедут, я шашлык обещал!
Проблема была ясна. Классика дачного жанра. Старая проводка и паника «гуманитария», для которого электричество – это чистая магия, существующая где-то за розеткой. Я вздохнул. Прощай, мое утреннее, неспешное распитие чая с видом на просыпающийся сад. Здравствуй, трудовая пенсия.
– Да не кипишуй ты, историк. Мясо твое не успеет испортиться, – я попытался его успокоить, хотя внутри немного злился на нарушенное уединение. – Чай пить будешь?
– Какой уж тут чай, Костя! – Михалыч чуть не плакал. – У меня же там… шея свиная! Я, конечно, морозилку не открывал, тепло не запускал. Укатал ее одеялами, день продержится точно, а то и два. Она ж как зверь морозит теперь, после того, как ты компрессор поменял. Но мясо же! Выбирал, покупал, вез…
– Понял я, понял. Шашлычок на даче – дело святое. Ладно, дай умоюсь, и приду посмотрю, что там у тебя коротнуло. Инструменты только захвачу.
Сосед просиял, как медный таз. Он еще минут пять благодарил меня, обещая «не остаться в долгу», а потом поспешил к себе, видимо, сторожить драгоценное мясо от порчи. Я же, отхлебывая крепко заваренный чай с лимончиком, думал о том, что от себя не убежишь. Можно уволиться с завода, сбежать из города, но если у тебя руки растут из нужного места, они всегда найдут себе работу. И это, как ни странно, было даже приятно. Чувствовать себя нужным.
Собрав свою верную сумку с инструментами, видавшую и не такие аварии, я направился к участку Михалыча. Его дача была полной противоположностью моей аскетичной «крепости». Ухоженный газон, клумбы с какими-то заморскими цветами, резное крыльцо и даже садовый гном у входа. Все кричало о том, что здесь обитает человек, ценящий уют и порядок. Но вот с техникой у него всегда была беда. В прошлом году я чинил ему морозилку, в позапрошлом – газонокосилку, а до этого насос. Стабильность.
– Ну, показывай, хозяин, где у тебя тут эпицентр катастрофы, – сказал я, входя во двор.
Михалыч тут же подскочил, суетливо размахивая руками.
– Да вот, Костя, нигде ничего не работает! Ни одна лампочка! Я в щитке пробовал этот… как его… автомат! Щелкал им туда-сюда – ноль эмоций! Мертвый он!
Я прошел в дом. Первым делом, по привычке, щелкнул выключателем в прихожей. Тишина. Никакого результата. Это было очевидно, но рефлекс есть рефлекс. Подойдя к электрическому щитку – старому, еще советскому, с черными автоматами – я достал из сумки индикаторную отвертку.
– Так, спокойно. Паника – худший помощник электрика, – пробормотал я, скорее для себя, чем для соседа, который дышал мне в затылок. – Сначала проверим ввод. Электрика, Михалыч, это у нас что? Правильно! Электрика это наука о контактах!
Осторожно коснувшись щупом клеммы на входе в счетчик, я увидел, что огонек на отвертке не загорелся. Фазы не было. Это означало, что проблема не в доме, а снаружи. Электричество до щитка попросту не доходило. Это одновременно и упрощало, и усложняло задачу.
– Михалыч, дело не в твоих автоматах. Напряжение на дом не поступает. Идем на улицу, будем смотреть линию.
– Ой, как же так? – запричитал сосед. – Неужели провод оборвало?
– Если бы оборвало, он бы лежал на земле и красиво искрил. И ты рядом с ним тоже… искрил бы. Скорее всего, где-то на вводе в дом контакт отошел или провод перебило веткой. Вчера ветрюга была?
Сосед кивнул. – Была вечером, Костя. Да вроде не сильно задувало, – ответил он.
– Сильно, несильно… Сейчас посмотрим, – успокоил его я.
Мы вышли обратно на улицу. Я задрал голову, изучая провода, тянувшиеся от столба к стене его дома. Старый, еще алюминиевый провод, покрытый потрескавшейся от времени изоляцией, провисал под собственной тяжестью. И вот оно. Прямо у «гусака» – изогнутой трубы, через которую провода заходили под крышу – я заметил то, что искал. Большая ветка старой яблони, очевидно, отломившаяся во время грозы, застряла между проводами, и один из них был неестественно натянут.
Вот она, причина, скорее всего.
– Нашел, похоже – констатировал я факт. – Вон, смотри. Ветка твой провод повредила. Нужно лезть, убирать ее и смотреть, что с контактом. Может, просто скруточку сделаем, а может, и кусок провода менять придется. Есть у меня в закромах провод, не переживай.
Михалыч посмотрел наверх, прищурившись от солнца, и его лицо вытянулось.
– Ох, высоко-то как… А у меня голова кружится от высоты. Я даже на табуретку встать боюсь.
– Никто и не просит тебя лезть, – я усмехнулся. – Для этого есть специально обученные люди. То есть я. У тебя стремянка есть нормальная? Только не та хлипкая дюралевая, что в прошлом году под тобой сложилась. Да и лучше токонепроводящую, диэлектрическую. Деревянную там. Есть же?
– Есть! Есть деревянная, от тестя осталась! Крепкая, надежная! Сейчас принесу! – обрадовался Михалыч и скрылся в сарае.
Через минуту он с трудом вытащил из пристройки на свет божий массивную, сколоченную из толстых досок стремянку. Она действительно выглядела надежной, хоть и весила, наверное, как половина меня. Мы подтащили ее к стене дома и установили прямо под местом аварии. Я подергал ее, проверяя устойчивость. Вроде стоит крепко. Земля после вчерашнего дождя была влажной, но не раскисшей.
– Ну что, Михалыч, смотри, не трогай щиток электрический. Во избежание, – сказал я, доставая из сумки пассатижи и изоленту. – Работают люди! А я пока полезу, посмотрю на это безобразие поближе.
Я перекинул ремень сумки через плечо, чтобы не мешала, и начал подъем. Деревянные ступени под моими старыми рабочими ботинками скрипели протяжно, будто жалуясь на жизнь. Каждый шаг отдавался легкой ноющей болью в правом колене – старый «привет» от неудачного приземления с парашютом, который с годами становился все назойливее. Но я упрямо лез вверх, цепляясь за шершавое, рассохшееся дерево. С земли доносился тревожный бубнеж Михалыча.
– Костя, ты там поаккуратнее! Она не шатается, стремянка-то?
– Не каркай, историк, – бросил я через плечо, не останавливаясь. – Стоит как Брестская крепость. Лучше отойди подальше, а то еще инструмент на твою седую голову уроню.
Он послушно отскочил на пару шагов, но продолжал задирать голову, не сводя с меня испуганных глаз. Добравшись до верха, я уперся коленом в стену дома для большей устойчивости и оценил масштаб трагедии. Все было ровно так, как я и предположил снизу. Толстенная ветка, отломанная ветром, вклинилась между двумя проводами СИПа, идущими от столба. Один провод, фазный, был натянут до предела, и в месте контакта с острым сучком изоляция была содрана, оголив алюминиевую жилу. Контакт с гусаком, судя по всему, тоже отошел от такого натяжения.
Делов-то на десять минут.
– Ну что там, Костя? Всё очень плохо? – донеслось снизу.
– Жить будешь, – заверил я его. – И мясо твое тоже. Сейчас ветку спихну, потом надо будет на столбе автомат отрубить, чтобы спокойно тут все зачистить и соединить.
Первым делом нужно было избавиться от виновницы торжества. Я потянулся, ухватил ветку и с силой дернул на себя. Она поддалась не сразу, зацепившись за что-то, но после второго рывка с треском выскочила из проводов и с глухим стуком рухнула на мягкую землю у ног Михалыча. Тот аж подпрыгнул.
– Осторожнее! – пискнул он.
Я только хмыкнул и полез в сумку за пассатижами. И вот тут все и пошло наперекосяк. Земля под одной из ножек стремянки, размякшая от ночного дождя, чуть просела. Всего на пару сантиметров, но этого хватило. Стремянка качнулась. Я потерял равновесие, инстинктивно взмахнув свободной рукой, чтобы ухватиться за что-нибудь. И ухватился.
За тот самый оголенный провод.
Мир взорвался. Не было боли, не было даже мысли. Была только ослепительная белая вспышка перед глазами и чудовищный, всепоглощающий спазм, который прошил тело от кончиков пальцев до пяток. Время растянулось в бесконечную липкую секунду. Я почувствовал, как мышцы свело в один каменный узел, как меня с силой отбрасывает назад, отрывая от стремянки. Я видел небо, провода, крышу дома Михалыча – все это кувыркалось в каком-то безумном калейдоскопе. Последней мыслью было что-то до обидного простое и глупое: «Вот и отработался». А потом – темнота.
Возвращение было медленным и неприятным. Сначала пришел звук – чей-то отчаянный, срывающийся на визг голос. Потом – запах. Запах мокрой земли, озона и чего-то металлического во рту. Я разлепил веки. Надо мной было голубое небо, а сбоку, прямо перед глазами, тряслось белое, как полотно, лицо Михалыча с выпученными глазами.
– Костя! Костенька! Ты что, всё? Ой, мамочки! Убило! – причитал он, тряся меня за плечо.
– Нас так просто не возьмешь, – прохрипел я. Голос был чужим, слабым. Каждое слово давалось с трудом. – Дай… встать.
Всем телом я чувствовал тупую, разлитую боль, как после хорошей драки. Особенно гудела спина и затылок. Но кости вроде были целы. Я попытался сесть, опираясь на локти. Мир качнулся, но удержался на месте.
– Не вставай! Лежи! Я сейчас «Скорую» вызову! – Михалыч заметался рядом, доставая из кармана мобильник. Наверное, это было самое логичное, что можно было сделать в такой ситуации, но одна мысль о врачах, больницах и нудных расспросах вызвала у меня приступ тошноты. И было стыдно. Акела промахнулся.
– Отставить «Скорую», – приказал я, собравшись с силами. – Живой я, живой. Просто встряхнуло немного. Бывало и похуже.
Это была чистая бравада. Хуже, конечно, бывало. В Афгане однажды так досталось, что в госпиталь попал надолго. Но тогда мне было двадцать, а не шестьдесят. Сейчас каждый такой «встрях» мог стать последним. Я с трудом поднялся на ноги, игнорируя протестующие вопли соседа. Голова кружилась, в ушах стоял тонкий звон, но я стоял. Это было главным.
– Да ты посмотри на себя! Бледный весь! – не унимался Михалыч. – Костя, не дури, давай врачей. Я все оплачу! Я виноват, это из-за меня!
– Виноват тут Ньютон со своим законом тяготения, – я попытался усмехнуться, но получилась какая-то кривая гримаса. – И моя собственная глупость. Проводку тебе потом доделаю, когда мир перестанет в глазах двоиться.
Я пошатнулся, и Михалыч тут же подхватил меня под руку. Его поддержка была скорее моральной, чем физической, но я был благодарен и за это. Опираясь на него, я сделал несколько шагов в сторону своего участка. Каждый шаг был маленькой победой над ватными ногами и головокружением.
– Да бог с ней, с проводкой! Тебя надо в больницу! Может, детей твоих вызвать? Заберут, присмотрят. Давай номера, позвоню им!
– Не надо никого, – отрезал я резче, чем хотел. – Дети заняты, у них своя жизнь. А в больницах я уже належался на всю жизнь вперёд. Ты лучше иди чайник ставь, и валерьянки себе накапай. А я к себе пойду. Отлежаться надо.
Я высвободил руку и, стараясь идти как можно ровнее, побрел к своей калитке. Спиной я чувствовал его растерянный и виноватый взгляд. Было немного совестно за свою резкость, но сейчас мне хотелось только одного – остаться в одиночестве. Добраться до своей кровати и провалиться в небытие, чтобы дать организму прийти в себя после такого шока. Мысли в голове путались. Электрический разряд словно всколыхнул всю застоявшуюся тину на дне памяти.
Кое-как добравшись до своего крыльца, я тяжело опустился на ступеньку. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали. «Старый дурак», – выругался я про себя. «Полез, не обесточив. Техника безопасности, написанная кровью… твоей же чуть и не дописалась. Тут был мастер-электрик. Он больше не будет». Я посидел так минут пять, глядя в одну точку, пока дыхание не выровнялось, а дрожь в руках не унялась. Потом поднялся и вошел в дом. Первым делом – к умывальнику. Плеснул в лицо ледяной водой. Стало немного легче. Захотелось пить.
Я прошел на кухню, машинально протягивая руку к наполовину полной полторашке воды, стоявшей на столе. И замер.
Что-то было не так. Какая-то деталь выбивалась из привычной картины, резала глаз. Я медленно обвел взглядом маленькое помещение. Печка, стол, пара табуреток, старый холодильник «Саратов»… Окно.
Окно, выходящее на улицу, на заросший сиренью палисадник. Точнее, не само окно, а его деревянная рама, обработанная морилкой и покрытая лаком.
Изнутри она светилась. Неярко, но отчетливо. Словно под слоем лака кто-то зажег гирлянду из золотистых светодиодов. Свет был неровным, он едва заметно подрагивал, пульсировал, как живой. Я моргнул, потряс головой. Последствие удара током. Конечно. Что же еще?
Но свечение не исчезало.
Оно было абсолютно реальным. Мягкое, теплое, золотое сияние, исходившее от старого, но еще крепкого дерева оконной рамы. Я сделал шаг вперед, потом еще один, словно завороженный. Протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся подоконника. Дерево было обычным. Прохладным и гладким на ощупь. Никакого жара, никакого электричества. Ничего, что могло бы объяснить это сверхъестественное, невозможное явление.
А рама продолжала светиться.
Глава 2
Я стоял столбом посреди своей кухни, как дурак на ярмарке, и пялился на светящееся окно. Голова гудела ровным, монотонным звоном, будто внутри поселился трансформатор. Мысли ворочались медленно, неохотно, как сонные мухи. Я отлепил руку от подоконника и посмотрел на пальцы. Обычные пальцы, никаких ожогов, ничего. А рама светится. Мягко так, заманчиво, будто это не старое дерево, а какой-то артефакт из фантастического романа. «Контузия», – вынес вердикт мой внутренний прагматик. «Обыкновенная контузия от электричества. Сейчас пройдет». Но она не проходила. Сияние становилось только ровнее, увереннее.
Чушь собачья.
Сделав над собой усилие, я заставил ноги сдвинуться с места. Подошел вплотную, почти упершись носом в стекло. За окном должно было быть крыльцо соседа, его аккуратные грядки с клубникой и новенький парник из поликарбоната. Вместо этого я видел нечто совершенно иное. Там, где еще час назад был вымощенный плиткой проезд, теперь вилась простая грунтовая дорога, кое-как присыпанная серым щебнем. Да и дома… Вместо двухэтажных коттеджей из пеноблоков, обложенных сайдингом, стояли скромные, одноэтажные домишки, сколоченные из чего бог послал. Фанерные, щитовые, с маленькими оконцами и кривыми трубами.
– Да что за… – вырвалось у меня вслух. Голос прозвучал хрипло и чужеродно.
Я прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть детали. Картинка была до жути реальной. Не размытое пятно, не игра света и тени, а четкий, ясный пейзаж. Вот у одного из домиков на веревке сушится белье – простыни, какие-то рубахи. А вот чей-то заборчик из штакетника, покосившийся и облупившийся. За ним – чахлые яблоньки. Все какое-то… настоящее. И до боли знакомое, словно из далекого, почти забытого сна. В нос ударил фантомный запах – смесь пыли, дыма от печки и цветущей сирени. Я тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, но оно вцепилось в меня мертвой хваткой.
Внезапно тишину нарушил нарастающий рокот. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, выкатился автобус. Старый, округлый, желто-красный ЛИАЗ-677. «Луноход», как мы их звали. Он тяжело переваливался на ухабах, дребезжал стеклами, и я почти физически ощутил знакомый с детства запах выхлопа и перегретого металла. Автобус медленно прополз мимо моего окна, и я успел разглядеть номер, нарисованный белой краской на черной табличке: 32-26 КШФ. Внутри сидели немногочисленные пассажиры. Их лица были нечеткими, но я видел их – уставших дачников с корзинками и авоськами. Автобус проехал и скрылся за деревьями, оставив после себя лишь облако пыли, медленно оседающее на дорогу.
– Кино снимают, – уверенно сказал я сам себе, отступая от окна. – Точно. Понаставили декораций. А Михалыч, старый пень, и не предупредил. Вот же… артисты.
Теория была стройной и логичной. Она объясняла все: и старые дома, и дорогу, и автобус. Конечно. Что же еще? Я даже почувствовал облегчение. Но оно было недолгим. Потому что вслед за автобусом на дороге показался другой транспорт. Легковушка. Вишневая «копейка», ВАЗ-21011, если быть точным. Она пронеслась гораздо быстрее, взвизгнув шинами на повороте. Я снова прилип к стеклу, успев зацепить взглядом номер – черный, с белыми цифрами 07-75 КШЩ. За рулем сидел какой-то усатый мужик в кепке. Он посигналил кому-то, и машина скрылась из виду.
– Хорошо подготовились, – пробормотал я, но уверенности в голосе поубавилось. – И реквизит откуда-то достали… Прямо музей на колесах.
Мой взгляд заметался по улице за окном. Появились люди. Женщина в ситцевом платье в горошек и с цветастым платком на голове несла в руках плетеную корзину. Она остановилась у соседнего домика, поговорила с вышедшим ей навстречу мужчиной в растянутой майке-алкоголичке и трениках с вытянутыми коленками. Они жестикулировали, смеялись. Я не слышал их голосов, стекло было надежной преградой, но я видел их. Они были одеты так, как одевались… давно. Очень давно. В моем детстве. В семидесятых, в начале восьмидесятых. Никаких джинсов, никаких ярких кроссовок, никаких мобильных телефонов в руках.
Это уже не было похоже на съемочную площадку.
Там всегда суета, камеры, осветители, люди с рациями. А здесь была… жизнь. Обычная, неторопливая дачная жизнь из прошлого. Холодный комок подкатил к горлу. Дыхание сперло. Я отшатнулся от окна, как от прокаженного. Сердце заколотилось где-то в районе кадыка, отдаваясь глухими ударами в висках. Звон в ушах усилился до предела.
– Так, Костя, спокойно, – я начал ходить по кухне из угла в угол, растирая ладонями лицо. – Гал-лю-ци-на-ци-я. Повторяй за мной. Последствия удара током. Мозг перезагружается.
Я говорил это вслух, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в стену собственного рассудка. Нужно было зацепиться за реальность. Что реально? Реальна эта кухня. Вот стол, вот табуретка. Я пнул ее носком ботинка. Больно. Реально. Вот графин с водой. Я подошел, налил полный стакан дрожащей рукой, залпом выпил. Вода обожгла горло, немного приведя в чувство. Я посмотрел на свое отражение в темном стекле выключенного телевизора. Бледный, осунувшийся почти старик с безумными глазами.
– Никакого прошлого за окном нет, – сказал я своему отражению. – Тебе просто надо отдохнуть. Лечь и поспать.
Но ноги сами понесли меня обратно к источнику безумия. К окну. Я остановился в паре шагов, боясь подойти ближе. Рама все так же светилась. А за ней все так же текла чужая, невозможная жизнь. По дороге прошел паренек в спортивном трико и олимпийке с надписью «СССР». Он вел за руль велосипед «Орленок». Остановился, чтобы подкачать колесо. Этот простой, будничный жест окончательно выбил меня из колеи. Это было слишком реально. Слишком подробно для галлюцинации.
Я заставил себя отвернуться. Спиной чувствуя это потустороннее золотое сияние. Не смотреть. Главное – не смотреть. Это просто сбой в системе. В моей собственной голове. Нужно перезагрузиться. Лечь спать. А утром все пройдет. Обязательно пройдет. Потому что не может не пройти. Потому что автобусы из прошлого не ездят по дорогам будущего. Так не бывает.
***
Спиной я все еще чувствовал фантомный жар от этого невозможного сияния, но заставил себя не оборачиваться. Нельзя. Если повернешься, если снова посмотришь – оно опять тебя зацепит, утащит в эту кроличью нору для свихнувшихся пенсионеров. Я стоял посреди кухни, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. Сердце колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в ушах гулким, тяжелым «бум-бум-бум». Нужно было что-то делать. Что-то простое, реальное. Проверить. Да, точно, нужно было просто выйти на улицу и своими глазами убедиться, что там нет никаких «Луноходов» и мужиков в трениках. Что там стоит XXI век.
Очень простой и надежный план.
Он придавал сил. Я отпустил стол и, стараясь не смотреть в сторону окна, прошаркал в прихожую. Каждый шаг был испытанием воли. Мозг, этот предатель, подсовывал яркие картинки: вот я открываю дверь, а там – пионеры в красных галстуках играют в «Зарницу». Или еще хуже, стоит милиционер в серой форме и спрашивает документы. Я тряхнул головой, отгоняя бред. Хватит. Старый тертый жизнью мужик, а испугался собственного глюка.
– Костя, с тобой все в порядке? – раздался снаружи приглушенный голос Михалыча. – Может, воды принести?
Его голос, реальный и до одури знакомый, стал спасательным кругом. Я толкнул от себя тяжелую входную дверь. Она со скрипом поддалась. Яркий вечерний свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Я сделал шаг через порог, на старые деревянные ступени крыльца. И замер, вдыхая прохладный, влажный воздух. Воздух родного 2025 года. Пахло мокрой после дождя травой, шашлычным дымком от соседей через три участка и чем-то еще неуловимо современным – смесью бензина от газонокосилки и какой-то цветочной отдушки от кондиционера для белья. Никакой пыли от проселочной дороги, никакого печного дыма.
Мир был на своем месте.
Напротив, как и положено, стоял двухэтажный коттедж Михалыча, обшитый бежевым сайдингом. На ухоженном газоне красовался его новенький парник. У забора был припаркован его же серебристый «Рено Дастер» с обычным номером, оканчивающимся на 163. Все было до тошноты привычным и правильным. Сам Михалыч стоял у своей калитки, с тревогой глядя на меня. В руках он держал мобильный телефон, готовый, видимо, в любую секунду вызвать все спасательные службы мира.
– Ты чего выскочил? Тебе лежать надо! – запричитал он, делая шаг в мою сторону.
– Проверить вышел, не началось ли вторжение марсиан, – буркнул я, спускаясь с крыльца. Ноги все еще были ватными, но держали. – Все спокойно, вроде. Можешь отбой давать.
– Какие марсиане? Костя, у тебя от удара током… это… помутнение! Я серьезно! Ты белый, как смерть!
– Смерть, говорят, черная, с косой. Хиторо заплетенной. Не похож, – я подошел к своему забору из профнастила, провел по нему рукой. Холодный, рифленый металл. Реальный. Я посмотрел вдоль улицы. Асфальтированная дорога, кое-где в заплатках. Навороченные дома с высокими заборами. У одного из них стоял подросток в модных кроссовках и пялился в смартфон. Обычный дачный поселок нашего времени. Облегчение было таким сильным, что у меня подогнулись колени. Я оперся о забор, чтобы не упасть.
Это был просто глюк. Яркий, очень детальный, но всего лишь сбой в моей старой башке.
– Ты уверен, что не надо в больницу? – Михалыч не унимался. Его искренняя забота начинала раздражать. Мне хотелось, чтобы он просто исчез, оставил меня в покое с моими собственными тараканами.
– Уверен, как в том, что завтра снова взойдет солнце, – отрезал я. – Иди уже, историк, чай пей с валерьянкой. И проводку свою не трогай. Завтра приду, доделаю.
Я не стал дожидаться ответа, развернулся и побрел обратно к дому. За спиной я услышал его тяжелый вздох, но больше он ничего не сказал. Слава богу. Зайдя в дом, я плотно прикрыл за собой дверь, словно отгораживаясь от всего мира. Постоял с минуту в темной прихожей, прислушиваясь к собственному дыханию. Оно выравнивалось. Паника отступала, оставляя после себя мерзкую, липкую усталость. Теперь можно было посмотреть.
Я медленно вернулся на кухню, мысленно готовясь ко всему. Но ничего не было. Обычное окно. Старая деревянная рама. Никакого золотого свечения, никакой пульсации. Я подошел вплотную и посмотрел сквозь стекло. За ним был все тот же «Рено Дастер» Михалыча и его парник. Вид был до зевоты скучным и абсолютно правильным.
– Старый дурак, – сказал я вслух, обращаясь к своему бледному отражению в стекле. – Дожил до глюков на старости лет.
На душе стало одновременно и легче, и гаже. Легче – потому что я не сошел с ума окончательно. А гаже – потому что тело так подло напомнило мне о моем возрасте и уязвимости. Один щелчок тока – и мозг уже показывает тебе кино из прошлого. А что будет дальше? Буду с портретом Брежнева разговаривать?
Нужно было выпить.
Не для того, чтобы напиться, а чтобы сбить эту нервную дрожь, окончательно заземлиться. Я подошел к своему старому холодильнику «Саратов», который гудел и вибрировал, как маленький трактор. Открыл дверцу. Из морозилки пахнуло намороженным льдом. На полке, рядом с банкой тушенки и пачкой масла, стояла она – запотевшая бутылка самарского «Жигулевского». Нечастный гость в моем рационе, но иногда, в жару, после работы в огороде, – самое то. А сейчас был как раз такой случай. Нервный эквивалент тяжелой физической работы.
