Текст книги "Окно в Союз (СИ)"
Автор книги: Кабир Ким
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Глава 12
Утро следующего дня встретило старшего лейтенанта Зихарева мелким, противным дождём, который не мыл асфальт, а лишь размазывал по нему серую городскую пыль. Степан Ильич стоял перед знакомым подъездом, хмуро разглядывая лужу у первой ступеньки. В луже плавал размокший окурок, и участковый почувствовал с ним некое экзистенциальное родство. Ноги гудели ещё со вчерашнего вечера, а список непроверенных квартир в блокноте раздражал.
Зихарев вздохнул, поправил фуражку, которая за годы службы стала, кажется, частью его черепа, и шагнул в темноту подъезда. На этот раз ничем вкусным и дразнящим здесь не пахло. Он достал блокнот, сверился с записями. Вчера он пропустил пять квартир: не открыли, видимо, хозяев не было дома.
Лифт, натужно скрипнув, вознёс его на третий этаж. «Ноги не казенные», – подумал участковый. Зихарев подошёл к двери, обитой дерматином с декоративными гвоздиками, шляпки которых были соединены тонкой проволокой в геометрический узор. Квартира двенадцать. Звонок был старый, черный, похожий на кнопку запуска какой-нибудь ракеты.
За дверью послышались быстрые шаги, лязгнул замок, и на пороге появился парень лет шестнадцати-семнадцати. Высокий, вихрастый, в домашней клетчатой рубашке с закатанными рукавами. В руках он держал большой металлический пинцет, из квартиры сквозняком потянуло знакомым вкусным запахом разогретой канифоли.
– Участковый инспектор Зихарев, – представился Степан Ильич, козырнув. – Проверка паспортного режима. Взрослые дома?
Парень шмыгнул носом и переложил пинцет в другую руку.
– Мать на смене, отец в командировке. Что-то случилось?
– Ничего не случилось, плановый обход участка, – успокоил его Зихарев, цепким взглядом окидывая прихожую. На вешалке висела штормовка, в углу стояли лыжи. Обычная семья. – Смирновы, верно?
– Верно. Я Смирнов. Виктор, – ответил парень.
– Смирнов Виктор, – повторил участковый, делая пометку в блокноте. – Учишься, работаешь?
– Учусь. В техникуме.
Зихарев кивнул. Хороший парень, сразу видно. Не шляется по подворотням, делом занят. Вон, пинцет в руках, канифоль – значит, паяет что-то, а не бутылки пивные открывает. С таким можно и поговорить по-человечески.
– Скажи-ка, Виктор, – участковый понизил голос, переходя на доверительный тон. – Ты же тут во дворе часто бываешь? С друзьями гуляешь?
– Ну, бывает, – насторожился Виктор. – А что?
– Ищем человека. Мужчина пожилой. Седой. Прихрамывает на правую ногу. Не видал такого? Может, крутился у подъезда, на лавочке сидел?
Виктор нахмурился, глядя куда-то поверх плеча милиционера. Видно было, что он перебирает в памяти события последних дней. Зихарев терпеливо ждал. Опыт подсказывал: не дави, дай человеку вспомнить. Память – она как рыбалка, дернешь раньше времени – сорвется.
– Хромой, говорите… – медленно произнес парень. – И шрам тонкий на левой щеке? – И он провел пальцем по своей, показал, какой он, это шрам.
– Точно, – подался вперед Зихарев. – Есть такой?
– Видел я его, – уверенно кивнул Виктор. – Несколько раз видел. Крутился тут одно время.
У Степана Ильича внутри словно пружина распрямилась. Есть! Наконец-то. Не зря ноги бил.
– Так-так, давай подробнее, Витя. Где видел, когда? Что он делал?
– Да ничего особенного не делал, – пожал плечами парень. – Сидел на скамейке у песочницы. Иногда у соседнего подъезда. Смотрел на нас. Мы с Андрюхой и Ленкой стояли, болтали, а он сидит и смотрит. Курит. Я еще подумал: чего ему надо? Может, знакомый чей? Но одет не по-нашему как-то. Куртка у него… интересная, фасон не видел такой раньше.
– Когда это было последний раз?
– Да дня три-четыре назад, наверное. Перед выходными. Он еще потом встал и пошел за нами, когда мы к остановке двинули. Но отстал где-то, или свернул. Может, не за нами шел, а по своим делам, так совпало просто.
– А в подъезды заходил? В квартиру, может, чью?
– Вроде заходил. В наш точно заходил. В соседний вроде тоже. А вот чтобы в квартиру какую заходил, или на этаже другом – не видел. И вот еще – я как-то мусор выносил, а он у почтовых ящиков стоял. Я поздоровался – ну, мало ли, вдруг сосед новый или гость. А он посмотрел пристально, кивнул и отвернулся. Лицо у него… знаете, такое… Не знаю, как описать. Вроде и знакомое что-то, а не могу понять, на кого похож.
Зихарев захлопнул блокнот. Очень хорошо. Удача. Можно не обходить остальные квартиры.
– Спасибо, Виктор, – участковый крепко пожал парню руку, не обращая внимания на масляные пятна. – Очень помог. Ты пока никуда не уходи, ладно? Может, еще вопросы будут. Может, еще с одним товарищем подойду. Ты уходить не собираешься пока?
– Да я дома, приемник чиню, – растерянно ответил Смирнов. – А что, он вор какой-то? Преступник? Выслеживает, кого бы обокрасть?
– Есть и такое подозрение, – уклончиво ответил Зихарев и быстро зашагал вниз по лестнице. Лифт ждать не стал – адреналин гнал вперед лучше любого мотора.
Выскочив на улицу, он первым делом направился к телефонной будке на углу. Двухкопеечная монета со звоном провалилась в щель автомата. Зихарев набрал номер, который ему дали «для оперативной связи», и, дождавшись, когда на том конце линии ответит знакомый голос, сказал:
– Николай Сергеевич? Это Зихарев беспокоит. Есть контакт. Нашли свидетеля. Думаю, опознает по фото на сто процентов.
***
Черная «Волга» въехала во двор через сорок минут. Она двигалась мягко, почти бесшумно, словно хищная рыба в мутной воде. Морозов вышел из машины, не хлопая дверью. Он был одет в гражданское – серый плащ, неприметная кепка, но выправку под гражданским тряпьем не спрячешь. Зихарев, переминавшийся с ноги на ногу у подъезда, вытянулся в струнку, но Морозов жестом показал: «без церемоний».
– Где? – коротко спросил капитан.
– Квартира двенадцать, третий этаж. Паренек, учащийся техникума. Виктор Смирнов. Говорит, видел вашего клиента неоднократно.
– Ну, пойдем, – кивнул Морозов.
Поднимались молча, по лестнице Морозов на ходу оценивал обстановку: типовая планировка, слышимость на лестнице отличная.
Увидев участкового с незнакомым мужчиной, Виктор слегка напрягся.
– Здравствуй, Виктор, – мягко, но весомо произнес Морозов, проходя в прихожую. – Я из уголовного розыска. Ваш участковый сказал, что у тебя глаз-алмаз и память отличная.
– Да какой там алмаз, – смутился парень. – Просто видел мужика.
– Это важно, Виктор. Любая мелочь важна, – Морозов достал из внутреннего кармана плаща фотографию. Это был увеличенный кадр оперативной съемки. Качество зернистое, телеобъектива в отделе не было, и увеличение не пошло на пользу качеству снимка, но лицо было видно вполне отчетливо. – Взгляни внимательно. Это он?
Виктор взял снимок, поднес его к свету лампы. В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем ходиков на кухне. Морозов следил за лицом подростка, ловя малейшие изменения мимики. Ему не нужно было словесное подтверждение, он читал ответ по глазам.
– Он, – наконец выдохнул Виктор, возвращая фото. – Точно он. Вот он, этот шрам… И куртка, вроде, похожая.
– А ты не видел, разговаривал он с кем-нибудь? Может, передавал что-то? Или забирал?
– Нет, при мне ни с кем. Только смотрел. И один раз у почтовых ящиков стоял, но в руках ничего не было.
– Хорошо, Виктор. Ты молодец, – Морозов впервые за все время позволил себе скупую улыбку. – Настоящий советский человек. Только вот что… Про наш разговор никому. Ни друзьям, ни родителям. Это в интересах следствия. Понял?
– Понял, – серьезно кивнул парень. – Могила.
– Ну, могила не могила, а язык за зубами держи. Если увидишь его снова – не подходи, не окликай. Телефон есть у вас? – Виктор кивнул. – Позвони мне по этому телефону, спроси Николая Сергеевича. Договорились?
– Договорились, – еще раз кивнул Виктор.
Выйдя из подъезда, Морозов закурил. Руки слегка подрагивали – сказывалось напряжение последних дней. Теперь у них была привязка к месту. «Турист» не просто проходил мимо, он, возможно, «пас» этот двор или даже подъезд. Зачем? Кого он здесь выслеживает? По данным учета никто из опекаемых КГБ не проживал ни в этом подъезде, ни даже в этом доме. Впрочем, в соседних домах тоже никто из «интересных» людей не проживал.
– Степан Ильич, – обратился он к участковому, выпуская струю дыма в сырой воздух. – Спасибо тебе огромное. Дальше мы сами.
Зихарев, явно обрадованный тем, что с него сняли ответственность, козырнул и поспешил удалиться.
Вскоре в жизни капитана Морозова началась рутина, которую в кино обычно показывают под быструю музыку за тридцать секунд. В реальности же это были дни, похожие друг на друга, как близнецы. Фургон с надписью «Аварийная Горгаз» встал так, чтобы просматривать вход в подъезд и детскую площадку. Оперативники сменяли друг друга.
Первый день прошел в напряженном ожидании. Каждое движение во дворе вызывало всплеск активности в фургоне. Бабушка вышла с собачкой – фиксация. Почтальон принес газеты – проверка документов (дистанционно, по внешнему виду). Школьники вернулись с занятий – внимание на лица.
Но объект не появлялся.
Второй день принес дождь и уныние. Стекла фургона запотевали, внутри пахло несвежими бутербродами и дешевым табаком. Морозов лично проводил в засаде по шесть часов, изучая двор, запоминая каждого жителя, каждую кошку. Он пытался понять логику «Туриста». Если он так привязан к этому месту, почему исчез?
– Может, спугнули? – предположил Барсуков на исходе третьих суток, когда они жевали холодные пирожки.
– Исключено, – отрезал Морозов. – Зихарев работал чисто, парень не болтун. Мы тоже не светились. Что-то случилось. Либо он залег на дно, либо…
Либо он уже сделал то, что хотел, и ушел. Эта мысль не давала капитану покоя. Но интуиция твердила: нет, здесь не закончено. Этот взгляд, о котором говорил Виктор… «Словно жалел». Человек с таким взглядом вернется.
Четвертый день. Пятый. Неделя.
Двор жил своей жизнью. Виктор и его друзья – Андрей, Костя и Лена, девушка Кости – пару раз собирались на той самой скамейке. Они смеялись, обсуждали музыку, учебу, спорили о чем-то, совершенно не подозревая, что каждое их слово слышат в фургоне неподалеку. Это был обычный треп молодежи: экзамены, мопеды, дефицитные пластинки, кто с кем танцевал.
Ни слова о «Туристе». Никаких странных контактов.
К концу недели напряжение сменилось глухим раздражением. К этому времени стало понятно, что «Газетчик» и «Звонарь» не представляют особенного интереса. «Газетчик» оказался писателем, переживающим кризис идей, как он объяснил. Он выбрал этот жилой двор, потому что здесь его никто не знал, а после уходил погулять в расположенный неподалеку парк, чтобы подумать над книгой. Газету он использовал, чтобы не смущать людей разглядыванием. От «Звонаря» ушла жена, и он приходил сюда в обеденный перерыв, всё хотел позвонить ей, но всё не решался, зная, что она живет с другим.
Пустышки.
Операция буксовала. Начальство начинало задавать неудобные вопросы. «Где результат, Морозов? Где твой „Турист“? Ты тратишь силы и время на наблюдение за пустым двором? Москва ждет!».
Морозов чувствовал себя шахматистом, чей противник просто встал из-за доски и ушел пить чай, пока у него тикают часы.
– Где же ты? – прошептал капитан, обращаясь к невидимому оппоненту. – В какую щель ты забился?
Он не мог знать, что разгадка находится в нескольких километрах отсюда. Что объект его охоты не прячется в конспиративных квартирах и не уходит тайными тропами за кордон. Что он лежит на продавленной койке в палате номер двенадцать медсанчасти авиационного завода, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, как его зовут, под бдительным присмотром врачей, которые лечат его от тяжелого сотрясения мозга, полученного при ограблении из-за трех бутылок коньяка и пятидесяти двух рублей семидесяти шести копеек. Ирония судьбы, достойная пера Зощенко, но совершенно недоступная сейчас аналитическому уму капитана КГБ.
«Нужно раскинуть невод пошире», – подумал капитан.
***
Больничное время – субстанция особая, тягучая, как старый, загустевший битум. Оно не течет, а капает, причем норовит капнуть тебе прямо на темечко, как в китайской пытке. Лежишь, смотришь в потолок, изучаешь географию трещин на побелке и чувствуешь, как твоя жизнь медленно, по миллиметру, просачивается сквозь пружинную сетку панцирной кровати. А потолок здесь был знатный: с лепниной по углам, правда, местами отвалившейся, словно кто-то проверял её на прочность.
Скука.
Вторые сутки моего вынужденного «отдыха» в 1981-м тянулись бесконечно. Голова, слава богу, гудеть перестала, сменив гнев на милость, то есть на тупую, ноющую тяжесть, будто я носил чугунную каску на размер меньше положенного. Зато задница наверняка превратилась в сплошной синяк. Советская медицина свято верила в целебную силу внутримышечных инъекций, причем кололи с таким усердием, словно хотели пробить иглой не только ягодичную мышцу, но и матрас под ней.
– Поворачиваемся, больной, не стесняемся, – проворковала медсестра Людочка, женщина необъятных размеров и такой же необъятной доброты, заходя в палату с металлическим лотком. В лотке зловеще позвякивало стекло.
– Людочка, может, не надо? – жалобно простонал я, пытаясь вжаться в подушку. – У меня там уже живого места нет. Сплошное короткое замыкание нервных окончаний.
– Надо, Костя, надо, – она с профессиональной ловкостью откинула одеяло. – Витаминчики группы «Б» – это тебе не фунт изюма. Нервную систему восстанавливать будем. Ну и еще лекарствочко, чтобы мозги не скисли. А то будешь потом как овощ на грядке, ни «бе», ни «ме», ни «кукареку».
Щелчок ампулы, бульканье набираемой жидкости, запах спирта, от которого в носу засвербело. Я зажмурился. Одноразовые шприцы в 1981 году были такой же фантастикой, как и смартфоны. Здесь царили многоразовые стеклянные монстры, которые кипятили в стерилизаторах. Иглы у них порой были с заусенцами – тупые, как сибирский валенок. Вхождение такой иглы в плоть напоминало пробой изоляции на высоковольтной линии: резко, больно и с искрами из глаз.
– Ой, ё! – вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.
– Не дергайся! – прикрикнула Людочка, вводя лекарство. – Вот мужики пошли, тьфу! В космос летаем, на Олимпиаде ставим рекорды, БАМ строим, а укола боимся, как дети малые. Всё, готово. Теперь лежи смирно, лед поправь.
Она положила мне на лоб резиновый пузырь со льдом, завернутый в вафельное полотенце. «Холод, голод и покой» – три кита, на которых держалась советская неврология при черепно-мозговых травмах. С холодом проблем не было, покоя – хоть отбавляй, а вот голод начинал донимать всерьез. Жрать хотелось так, что я готов был сгрызть тумбочку, покрытую потрескавшимся лаком. Но врач был непреклонен: первые три дня – только сладкий чай. Чтобы не провоцировать рвоту и не нагружать организм.
Когда дверь за медсестрой закрылась, с соседней койки донеслось кряхтение.
– Злая она сегодня, – просипел мой сосед, дед с перевязанной головой и загипсованной рукой. Звали его Матвей Кузьмич, и попал он сюда после неудачного падения с лестницы, когда полез менять лампочку в подъезде. Коллега, можно сказать, пострадал на электрическом производстве. – У неё мужик, говорят, запил. Вот она на нас и отыгрывается.
– Да нормальная она, Кузьмич, – отозвался я, осторожно поворачиваясь на спину. – Работа такая. Ты попробуй целому отделению задницы исколоть, тут рука бойца колоть устанет.
– Скажешь тоже… – проворчал старик. – А ты всё так и не вспомнил, кто таков будешь?
Я тяжело вздохнул. Легенда с потерей памяти была моей единственной защитой, моим диэлектрическим ковриком под ногами. Она давала мне время и защищала от вопросов, на которые я не смог бы ответить. Время, чтобы оклематься, встать на ноги и найти способ добраться до удобного окна.
– Не помню, отец. Как отрезало, – соврал я, стараясь, чтобы голос звучал грустно. – Вспышками что-то пробивается… Вроде провода, щитки, гул трансформатора…
– Погудеть и я не дурак! – Кузьмич хрипло рассмеялся, но тут же закашлялся, схватившись за грудь. – Как трансформатор! Который триста восемьдесят получает, двести двадцать отдает, а на остальные гудит! ,
Я даже улыбнулся этому бородатому анекдоту. Спасибо, Кузьмич. Не даешь впадать в уныние.
И снова ненадолго уставился в окно, с трудом повернув голову. Вид оттуда открывался вполне себе индустриальный. Кирпичная кладка соседнего корпуса, пожарная лестница, а дальше, за забором – верхушки тополей и трубы. Много труб.
И только к вечеру второго дня, когда ветер разогнал облака и солнце позолотило верхушку водонапорной башни вдалеке, меня осенило. Меня прошибло, как от 220 вольт мокрыми руками. Я узнал эту башню. Узнал расположение корпусов. Узнал даже запах, который затягивало в форточку. Практически родной, только сильно разбавленный химией лекарств и хлорки.
Мать честная…
Глава 13
Я находился в медсанчасти номер три. МСЧ № 3 Куйбышевского авиационного завода. Моего завода! Того самого завода, где я, Константин Александрович, отпахал без малого тридцать лет электриком. Где я знал каждый кабель-канал, каждый рубильник, каждую подсобку. Вот это ирония судьбы! Судьба не просто пнула меня в прошлое, она швырнула меня в мою собственную профессиональную колыбель.
В палату заглянул Эдуард Витальевич.
– Ну, как самочувствие? – бодро спросил он, проходя к моей кровати. – Голова не кружится? Тошноты нет?
– Терпимо, доктор, – отозвался я. – Я же не встаю. А лежа не кружится, но тяжелая. И покушать уже хочется. Может, хоть каши дадите? А то желудок сам себя переваривает.
Врач полистал историю болезни, висящую на спинке кровати, что-то пометил ручкой.
– Голод – это лекарство при ушибе мозга, голубчик. Снимает отек, разгружает системы. Но, так и быть, вечером кефир выпишем. Актовегин начали колоть?
– Наверное, начали, – буркнул я. – Если эта болючая зараза это оно.
– Зато он эффективный. Кровь гоняет, кислород к мозгу доставляет. Вам сейчас это жизненно необходимо. У вас там, – он коснулся ладонью своего затылка, – синяк. И этот синяк должен рассосаться. Так что терпите. Лежать вам у нас минимум три недели.
Три недели!
Сердце ухнуло куда-то в пятки. Три недели в 1981 году, без связи, без возможности проверить окно, под колпаком у врачей. А если милиция… Стоп. Спокойно. Паники не надо. Паника жрёт кислород, а он мне нужен для мозга. Пальчиков моих в 1981-м нет. Я – призрак. Никто меня не найдет, если я сам не сдамся.
– Доктор, а… гулять когда можно будет? – спросил я осторожно.
– Гулять? – врач удивленно поднял брови. – Вы, я уверен, сейчас даже в утку с трудом ходите. Какой «гулять»? Постельный режим. Строгий. Вставать только по нужде. Читать нельзя. Напрягаться нельзя. Лежать и думать о вечном.
– О вечном скучно, – вздохнул я.
– Тогда о прекрасном. О женщинах, например. О детях.
При упоминании детей меня кольнуло. Мои дети, те, что в 2025-м, даже не заметят, что отец пропал. Позвонят раз в месяц, услышат «абонент не доступен», и успокоятся. А здесь… здесь я-молодой где-то бегает, живой, здоровый, с двумя ногами, готовится к армии. Интересно, а если я встречусь с самим собой в больничном коридоре и пожму себе-молодому руку? Вселенная схлопнется или просто предохранители выбьет?
Врач ушел, оставив шлейф запаха табака и лекарств. Я снова остался наедине с потолком и Кузьмичом, который уже начал рассказывать третьему соседу, молчаливому парню с перевязанным ухом, историю про то, как он в сорок пятом брал Берлин. Судя по деталям, брал он его в одиночку, вооруженный одной саперной лопаткой. И флягой спирта.
Вечер опускался на Куйбышев синей вуалью. За окном зажглись фонари – те самые, с желтым, теплым светом ламп накаливания, которые так уютно освещали лужи на асфальте. В коридоре загремела тележка с ужином.
– Ужин! Есть тут живые и голодные? – донесся из коридора зычный голос раздатчицы.
Я с трудом сел на кровати, чувствуя, как мир слегка покачивается, словно палуба корабля. Мозг бултыхнулся в черепе. Странное чувство – быть запертым в собственном прошлом и не иметь возможности даже выйти в коридор.
В палату вплыла раздатчица – в белом халате поверх цветастого платья, с половником наперевес, как с маршальским жезлом.
– Новенький? – она строго посмотрела на меня. – Тебе только кефир положен. Держи кружку.
Я пил из казенной кружки с отбитой эмалью. Кефир был густой, прохладный, кислый. Вкусный. Я пил его мелкими глотками, наслаждаясь вкусом, и думал, что в этой ситуации есть и плюс. Например, я пил настоящий советский кефир, который наверняка налили из стеклянной бутылки с зеленой крышечкой из фольги.
– Давай спать, что ли, – зевнул Кузьмич. – Завтра обход будет, профессор придет. Говорят, очень головастый мужик. Светило куйбышевской медицины. Может, и тебе мозги вправит.
Я лег, осторожно укладывая гудящую голову на жесткую подушку. Внутренний вольтметр показал падение напряжения.
Ситуация была патовая. Но электрик знает: если нет напряжения на одной линии, запитай инструмент от другой. Или кидай «перемычку». Я отлежусь, наем морду на казенных харчах, пусть и скудных, дождусь, пока ноги перестанут дрожать. А потом найду способ свалить. Окон много, главное, чтобы не выше первого этажа. Только подгадать момент, когда там никого не будет.
Я провалился в сон – который выключил мое сознание сразу, как рубильник.
***
Неделя в советской больнице – это вам не курорт в Анталье и даже не санаторий «Волжский утес». Это, доложу я вам, особое испытание на прочность изоляции нервной системы. Время здесь не шло, оно ползло, как улитка по наждачной бумаге, оставляя за собой липкий след из тоски, запаха хлорки и переваренной капусты. Голова моя, слава богу, перестала напоминать трансформаторную будку, в которую ударила молния, и теперь гудела ровно, почти привычно, как старый холодильник «ЗиЛ».
Скука.
Вот что было самым страшным врагом. Телевизора в палате, естественно, не было, смартфоны еще не изобрели, а читать мне запретили злые медики. Поэтому с шести утра до девяти вечера я слушал радиоточку с программой «Маяк». Из его передач я узнал доподлинно даже то, сколько центнеров с гектара планируют собрать в колхозе «Путь Ильича» и кто победил в соцсоревновании в цеху координатно-расточных станков. Соседи по палате тоже были изучены мною вдоль и поперек. Кузьмич со своими байками про взятие Берлина уже начал повторяться, путаясь в показаниях: то он брал Рейхстаг с ППШ, то с трофейным «Вальтером», а вчера вообще заявил, что лично расстрелял толстого Бормана, когда тот пытался выбраться из горящего Берлина. Второй сосед, молчун с защемлением какого-то нерва в пояснице, только кряхтел.
Пресловутый профессор ничем помочь в деле с восстановлением моей памяти, конечно же не смог, но он сказал, что «Москва не сразу строилась», и медицинская наука еще не испробовала на мне всей своей мощи.
– К тебе пришли, «потеряшка», – голос медсестры прозвучал как гром среди ясного неба. Людочка заглянула в палату, и вид у неё был встревоженный, словно она обнаружила утечку фазы на корпус кровати. – Из милиции. Следователь.
Ну вот, началось.
Сердце, старый мотор, пропустило такт, а потом застучало с удвоенной силой, отдаваясь в висках глухой пульсацией. Я знал, что они придут. Не могли не прийти. Мужик с разбитой головой, без документов, с амнезией – пройти мимо этого советская милиция не могла. Я поглубже натянул одеяло и приготовился.
В палату вошел мужчина.
Лет тридцати пяти, не больше. Форма сидела на нем хорошо, видно было, что носить ее он умеет и любит. Фуражку мужчина держал в руках, крутя её за козырек. Лицо у него было усталое, серое, с глубокими тенями под глазами – печать хронического недосыпа и бесконечных дежурств. Но взгляд цепкий, колючий. Такой взгляд я видел у старых мастеров в цехе, которые могли с трех метров определить, где халтура в срощенном из кусков кабеле.
– Здравствуйте – произнес он без особого энтузиазма, окидывая взглядом палату. Кузьмич тут же подобрался, вытянул шею, как гусь, и сделал вид, что спит с открытыми глазами. – Кто тут у нас неизвестный? Вы?
Он подошел к моей кровати, придвинул ногой стул – тот скрипнул жалобно, как несмазанная петля, – и сел, положив на колени черную папку с завязками.
– Следователь Никаноров, – представился он, раскрывая папку. – Ну что, гражданин, будем знакомиться или продолжим играть в прятки с собственной биографией?
– Я бы рад познакомиться, товарищ старший лейтенант, – прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал максимально жалко и растерянно. – Да вот беда… Контакты окислились. Не помню я ничего. Тут помню, тут не помню, а в основном – белый шум, как в телевизоре ночью. Даже не настроечная таблица.
Никаноров хмыкнул, достал ручку и начал что-то писать в протоколе. Писал он быстро, размашисто, экономя время.
– Шум, говорите… – протянул он, не поднимая головы. – Это бывает. Ушиб головного мозга – штука серьезная. Врачи говорят, ретроградная амнезия. Но мы-то с вами люди взрослые, понимаем, что память – она как карман: если там что-то было, то бесследно исчезнуть не может. Давайте по порядку. Очнулись вы здесь. А до этого? Какой последний момент в памяти зафиксирован?
Я прикрыл глаза, изображая мучительный мыслительный процесс. На самом деле я лихорадочно перебирал варианты. Сказать, что помню вокзал? Проверят билеты, начнут шерстить проводников. Сказать, что местный? Спросят адрес. Нужно что-то нейтральное, обтекаемое, как солидол.
– Вспышка, – выдавил я наконец. – Удар сзади. Боль. Темнота. А до этого… Вроде улица была. Дома. Вечер. Иду, а куда иду – хоть убей, не знаю. Словно пленку засветили.
– Улица, значит, – кивнул следователь, продолжая строчить. – А что за улица? Что помните на ней? Магазин, может, какой? Кинотеатр?
– Вроде деревья были… Тополя. И забор. Бетонный такой, с ромбиками.
– В Куйбышеве половина заборов с ромбиками, – вздохнул Никаноров. – Ладно. Давайте зайдем с другой стороны. Одежда. На вас были джинсы, фирма «Дениме», сделаны в Японии. Синие, сильно не новые уже, потертые, но ткань добротная, плотная. Куртка тоже интересная, опять же японская, фирма «Эдвин». Где такие вещички достали, не подскажете? В Японии не довелось побывать?
Вот тут он меня подловил. Мои джинсы и куртка, хоть и были классикой, но не сказать чтобы очень распространенной в Союзе с его товарным дефицитом. Когда я одевался, я в первую очередь, думал об удобстве, а не о том, что милиция будет пристально разглядывать бирки на моей куртке. Да если бы не бирки, хрен бы он что заподозрил! Наверное.
– Не знаю, – честно соврал я, пожимая плечами, отчего шею прострелило болью. – Но сильно сомневаюсь. Где я, и где Япония. А может, подарил кто. Родня, например. Или купил в комиссионке. Говорю же, чистый лист в голове. Смотрю на свои руки – вроде рабочие, мозолистые. Значит, не художник. Вроде бы электрик я.
Никаноров перестал писать и внимательно посмотрел на меня. В его глазах я не увидел ни сочувствия, ни злости. Только усталость.
– Руки действительно рабочие, – согласился он. – Электрик, говорите? Врачам тоже так представились. Почему электрик?
– Так ведь… само вырвалось, – я усмехнулся криво, одним уголком рта. – Розетку вон вижу перекошенную, и сразу мысль, как починить ее. Руки помнят. Голова забыла, а руки помнят. А вот с остальным… не очень. Даже в имени своем не уверен.
– Константин, – подсказал он, глядя мне в глаза.
– Вроде бы, – кивнул я. – Откликаюсь. Но может, так друга зовут моего? Или начальника?
– А вот «Электрик» вполне может быть и прозвищем, – Никаноров отложил ручку и почесал переносицу. – Это мы проверим. Пальчики мы у вас сейчас откатаем. Если вы у нас гостили, картотека покажет. Или сами вспомните, как вас зовут? Сэкономите время?
Я сглотнул. Пальчики. В 1981 году моих отпечатков в базе нет. Я – пионер Костя, ученик техникума, у меня пальцы в чернилах и канифоли, но никак не в базе МВД. А мои нынешние, шестидесятилетние пальцы – они для этой системы чужие. Инородные. Пусть катают. Ничего они не найдут.
– Катайте, – согласился я, протягивая руку. – Мне самому интересно. Хоть знать буду, за что сидел, если сидел.
Никаноров усмехнулся, но усмешка вышла невеселой.
– Шутите. Это хорошо. – Он достал из портфеля плоскую жестяную коробочку с типографской краской, валик и бланки, где для каждого пальца было чистое пока еще «окошечко». – Давайте сюда вашу ладонь. Не напрягайте пальцы. Расслабьтесь, как будто ваши руки спят...
Процедура была быстрой. Черная, липкая краска покрыла подушечки пальцев, въелась в линии жизни, которые у меня теперь были переписаны заново. Следователь профессионально прокатывал каждый палец по бумаге: большой, указательный, средний… Я смотрел на черные оттиски и думал: вот он, мой след в истории. Стопроцентное доказательство того, что я существую в этом времени.
– Готово, – он протянул мне пропитанный чем-то лоскут ветоши. – Вытирайте сразу. Краска въедливая, потом не отмоешь.
Пока я оттирал руки, он аккуратно убрал бланки в папку. Потом посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.
– А не подскажете, откуда у вас такие специфические шрамы на левом плече и правой ноге? Врачи при поступлении осматривали вас, говорят, осколочные ранения, не иначе. Воевали?
– Может, и воевал, – сказал я задумчиво. – А кто у нас не воевал с фашистами? Может, и воевал…
– Значит так, гражданин Константин Неизвестный. Ориентировку на вас я разошлю. Приметы: рост, возраст, шрамы, родинки. Фотографию в больнице уже сделали, приобщим. Будем проверять по базе пропавших без вести. Если кто-то из родственников заявление подавал – найдем. Если вы откуда-то приехали – сложнее, но тоже реально. Всесоюзный розыск подключим, если понадобится. Не может быть, чтобы человек вот так взял и исчез из жизни, и никто его не хватился.
Я кивнул, стараясь не выдать облегчения. Ищите. Ищите ветра в поле, ищите прошлогодний снег. В 1981 году меня-старого не существует. Мои дети еще не родились, моя жена ходит в школу с белыми бантами, а мои родители… мои родители живут в этом городе, но их сын Костя сейчас юноша, а не старикан с разбитой головой. Все в комплекте, только вот я тут был дополнительным неучтенным ещё человеком. Ну а теперь, пожалуй, и я попал на учёт. Пока ещё безымянным.
– Спасибо, товарищ старший лейтенант, – сказал я искренне. – Надеюсь, найдете. А то странно без имени жить.
– Найдем, – уверенно пообещал он, вставая и надевая фуражку. – Работа у нас такая – находить. А вы лечитесь. И вспоминайте. Если вдруг что всплывет – какая-нибудь деталь, фамилия, название города – сразу врачу скажите, он мне позвонит. Понятно?
– Так точно. Понятно. Мне бы память вернуть, – вздохнул я.
Никаноров кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь. В палате повисла тишина, нарушаемая только сопением Кузьмича.
