Текст книги "От Крыма до Рима(Во славу земли русской)"

Автор книги: Иван Фирсов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

« – Следуя из Ливорно быть всем неразлучно;

–   ни в какие порты без крайней нужды не заходить;

–   при разлучении за туманами, штормами и прочая быть в местах рандеву, мною указанным;

–   для салютаций и почестей морских поступать по правилам купецких кораблей;

–   купецких кораблей всех народов ни под каким видом не останавливать;

–   с морскими разбойниками в стычки не ввязываться;

–   в случае нужды в порты Средиземного моря христианских держав вы можете заходить без опаски, кроме французских, гишпанских и неаполитанских…

–   намерение сей экспедиции сверх перевоза товаров состоит в практике молодых офицеров, также и нижних служителей…

–   настоящая потребность в штурманах требует, чтоб за ними прилежнее наблюдали – брать обсервации, амплитуду и высоту солнца, исправление и высоту глаза, мест ширину и склонение компаса;

–   будучи в иностранных портах, служителей содержать во всяком порядке, чистоте и совершенной воинской дисциплине и крепко смотреть за ними, чтоб ни малейших непристойных поступков и побегов не чинили».

Зачитав скороговоркой основные пункты наставления, Козлянинов еще раз напомнил командирам:

– Сие все блюсти неукоснительно. Подробную инструкцию получите в свои канцелярии.

Первыми покинули рейд Ливорно фрегаты «Григорий» и «Наталия». Почти два месяца трепали их штормы, встречный ветер неделями заставлял лавировать. Иногда за сутки продвигались по курсу на две-три мили.

В первых числах декабря оба фрегата начали разгрузку товаров у причалов Константинополя.

29 декабря отдал якорь у острова Тенедос «Северный Орел». Из Ливорно Козлянинов повел остальные три фрегата к Мессинскому проливу. Пока не обогнули Апеннины, фрегаты держали строй. На траверзе Ионических островов ночью заштормило, поднялся ураганный встречный ветер, корабли раскидало в разные стороны. На первом рандеву, в Архипелаге, выяснилось, что все фрегаты потекли. Особенно пострадал «Павел». Козлянинов распорядился идти каждому по готовности, самостоятельно.

Спустя три недели после прихода «Северного орла» подоспели один за другим «Святой Павел» и «Констанция». Последним в Константинополе в начале февраля ошвартовался у причалов «Павел».

С появлением в Константинополе первых фрегатов Стахиев начал зондировать настроение турецких властей. Министр иностранных дел султана, рейс-эфенди, вначале уклонялся от прямого ответа, ссылался на необходимость согласования с капудан-пашой и таможенниками.

Пока «Григорий» и «Наталия» разгружались, из Петербурга пришла депеша: «Отдать отправленные на оных товары находящимся там комиссионерам и корреспондентам нашего придворного банкира барона Фредерикса, а по сдаче оных и по приемке в обратный путь грузов своих… отправить их обратно через Константинопольский пролив, яко суда нагруженные таможенными товарами прямо в Керченскую гавань. А за важную услугу от вас сочтем мы, когда предуспеете вы и прикрывающему военному фрегату исходатайствовать от Порты свободу пройти Константинопольским каналом в Черное море под равным предлогом конвоирования пришедших с ним торговых судов».

Читая депешу, посланник тяжко вздыхал: «Дай-то Бог суда с товарами пропустили бы нечестивцы».

Как раз в эти дни в Стамбуле сменилась власть, новым верховным визирем стал Мехмед-паша. Стахиев задумал произвести впечатление на склонных к пышным церемониям турок. Он попросил командиров фрегатов облачиться в парадные мундиры и сопровождать его к визирю.

– И прикажите вывести свои фрегаты в гавань при построении всех экипажей, дабы явить визирю ошеломление, – попросил Стахиев офицеров.

Получилось довольно неожиданно для турок, о чем сообщалось в записке, посланной в Петербург: «…с какою церемониею ее императорского величества чрезвычайный и полномочный министр Стахиев сделал свое первое посещение новому Верховному визирю – Посланник как из Перы в Царьград, так и обратно в Перу переправлялся в своей четырнадцативесельной барке, предваряем восемью шлюпками находящихся здесь четырех фрегатов российских, по четыре в ряд, а за ними следовали пять наемных турецких лодок. При мимошествии фрегатов матросы стоя там на реях кричали «Ура!».

Однако хотя картина получилась и впечатляющая, турки упорствовали и не соглашались пропускать фрегаты под купеческими флагами.

Рейс-эфенди ссылался на возражения капудан-паши.

–    Ваши фрегаты некоторые состояли в войне с нашим флотом в Архипелаге. Да и не только корабли, но и офицеры многие, на сих кораблях находящиеся.

–    Что было, то прошло, – ответил Стахиев, – не вечно же нам с вами враждовать.

Рейс-эфенди замотал головой, нахмурился:

–    Если ваши корабли покажутся у берегов Крыма, что подумают о высокочтимом султане наши крымские собратья?

–    Пусть ваш капудан-паша посмотрит наши фрегаты, что на них есть устрашающего, – настаивал посланник.

Спустя некоторое время на фрегаты наведались присланные капудан-пашой таможенники. Осмотрели все палубы, заглянули в крюйт-каморы. Везде пусто, никаких боевых припасов нет. По все равно визирь не давал разрешения судам идти в Черное море.

Стахиев слал депеши в Петербург, оттуда отвечали, настаивали на разрешении. Курьеры скакали две-три недели туда и столько же обратно. Экипажи томились на фрегатах, турки не разрешали сходить русским морякам на берег. Лошкарев донес из Дарданелл: «Здесь турки опять начали говорить о войне…»

Ушакову приелось монотонное, в жару, томление экипажа.

– Распорядитесь спустить шлюпки, – приказал он лейтенанту, – устроим гонки, пускай служители разомнутся.

Вместе с офицерами он спустился в одну из шлюпок, кивнул в сторону султанского дворца.

– Держать на ту лощину зеленую. Надобно на Босфор хотя бы издали взглянуть, там и наше родное море Черное…

Прогулка закончилась не совсем ладно. Пришлось объясняться с посланником.

«Покорнейший рапорт командующего фрегатом «Святой Павел» от 27 июня. В долговременную здесь в Константинополе с фрегатом бытность при нынешнем жарком времени летнем, находясь служители всегда на фрегате, не имея довольного моциона сего числа проезжая на шлюпке проливом в сторону Черного моря и подходя к месту, называемому Далма Бакчи, вблизи оного, против лощины, где нет никакого строения, я с бывшими на шлюпке офицерами сошли на берег, а шлюпка с семью человеками матроз при одном квартирмейстере осталась для обжидания нас близь берегу под парусами и, по несильному прохаживании возвра-тясь к тому месту, оной не нашли… Свидетели, местные жители сказали, что оная с гребцами взята под караул за то, якобы матрозы на оной песни пели…»

Видимо, в Петербурге в конце концов поняли, что упорство турок не сломить. Пробный камень не попал в цель. В последних числах сентября очередной кабинет-курьер доставил рескрипт императрицы.

«Усматривая из последних Ваших депешей от 24 июля, что министерство турецкое остается непреклонно в отношении пропуска наших фрегатов чрез Константинопольский пролив, признаем мы за нужное возвратить их сюда тем же путем, которым дошли они до места ныняшнего их пребывания».

22 октября «Святой Павел» с «Констанцией» выбрали якоря и последними покинули негостеприимный Стамбул. Еще месяц с лишним готовились к переходу в Ливорно фрегаты на рейде острова Тенедос.

Ураганные ветры крутили фрегаты на открытом рейде, якоря не держали. Ушаков получил предписание Козлянинова: «По худости здешнего рейда, как стоя на оном, ныне в зимнее время всегдашними крепкими ветрами суда с якорей, а особливо знаю порученный вашему высокоблагородию фрегат дрейфует, от чего и стояние здесь на якоре подвергается опасности. Соблаговолите ваше высокоблагородие, при первом способном ветре отправится отсель вместе с фрегатом «Григорий» в остров Зею… До моего прихода по способности тамошнего порта исправить фрегат сей следует, чтоб готов был к продолжению дальнего похода для надлежащей военной осторожности от барбарейских судов и от дульцениотов соблаговолите поставить, чтоб было у вас на фрегате по 10 пушек на стороне».

Прочитав предписание, Ушаков расправил плечи, вызвал лейтенанта, мичмана, констапеля.

– Порты расколотить! Пушки из трюма вызволить! Станки оборудовать!

Западные ветры задерживали выход эскадры. С якорей снялись за неделю до нового года.

Из шканечного журнала эскадры Козлянинова, в кампанию 1778 года.

« – 1 января. Эскадра лавирует у мыса Спартивенто.

–    11 января. Вошли в Мессинский пролив.

–    13 января. Стали на якорь в Мессинском заливе.

–    16 января. Снялись с якоря и пошли к N.

–    17 января. Стали на якорь на Ливорнском рейде.

–    29 января. С фрегата «Павел» выпалено 85 пушек.

–    5 февраля. Фрегаты «Святой Павел» и «Констанция» вошли в гавань.

–    9 апреля. Фрегаты «Павел» и «Констанция» вышли из гавани». Оба фрегата направились в африканский порт Танжер для отвозу посланника и производства описи города, порта и гавани.

«– 7 августа. Эскадра, фрегаты «Северный Орел», «Святой Павел», «Григорий», «Наталия», снялась с якоря и вышла в море под командой капитана 1 ранга Козлянинова. Новое звание ему присвоили еще в январе».

Эскадра направилась к Гибралтару, где было назначено рандеву с двумя фрегатами, которые прибыли спустя две недели. Эскадра была в полном сборе, но выяснилось, что на «Григории» и «Павле» открылась сильная течь. Козлянинов собрал на совет командиров. На «Григории» течь оказалась под самым днищем. В таком случае устранить неисправность можно было только на специальном оборудовании, на берегу, куда судно вытаскивали и наклоняли путем так называемого килевания. «…к продолжению похода к российским портам, – как доносил Козлянинов, – оказалось опасным, а особенно по столь позднему осеннему времени пуститься через океан, и как в Медитерании время для килевания еще позволяло, то с общего командующих согласия, положили: возвратиться для исправления фрегатов в тамошние порты, где и зимнее время препроводить. И отправясь из Гибралтара 13 сентября прибыл со своею эскадрою 29 числа на ливорнский рейд благополучно, где получил от вице-президента графа Чернышева ордер с прописанием высочайшего повеления, что зимовать ему эскадрою в италианских портах Ливорне или Ферао».

* * *

Не понапрасну Козлянинов предупреждал своих подчиненных о необходимости быть в готовности отразить возможные козни берберебийских пиратов из Ал-ясира и дульциниотов из Адриатики. Отправляя Ушакова из Константинополя в Ливорно, он предписывал: «По несогласию между Англией и американскими колониями, которые для поисков одних над другими имеют великое число арматорских судов на тех морях, которые мы проходить должны, то и должно иметь от них великую осторожность от внезапного нападения и как в числе последних бывают и французские корабли, тем более оная осторожность предписывается». Знал Козлянинов по прежней своей службе в английском флоте, что еще сотню лет назад, используя свое превосходство на море, «Владычица морей», на время войны, узаконила грабеж своими каперами-арматорами торговых судов нейтральных стран.

В теплом Медитеранском море готовилась переждать океанские штормы эскадра Козлянинова, а в ту же пору, на другом, противоположном конце Европы, у мыса Норд-Кап, американские и английские каперы потрошили торговые суда Голландии, Дании, Ганзы и россиян.

Об этом докладывал Екатерине первоприсутствующий Коллегии иностранных дел Никита Панин, которого за глаза величали «канцлером». По сути, он давно заслужил это звание, но императрица не удостаивала его своим вниманием за тесную связь с ее сыном, Павлом…

–    Ваше величество, посланники наши доносят из Европы, купцы терпят убытки великие на северных путях к Белому морю от разбоя каперов американских Да английских.

–    Сие прискорбно, не почитают державу нашу, – поморщилась императрица. – Приструнить их надобно. Обговори сие с графом Чернышевым.

При первом же появлении Чернышева в ее апартаментах она вспомнила доклад Панина и начала разговор без околичностей:

– Англичане с американцами не помирятся ни как, а нам в убыток их распря. Торговлю рушат нашу с европейцами.

«Не позабыла, – досадовал граф, – опять хлопот не оберешься. Послать-то в те края некого, флагманов достойных, раз-два, и обчелся».

– Англичане, ваше величество, по своим законам поступают. Прошлым столетием «Навигацкий акт»18 сочинили на свою пользу, прибыль немалую собирают с купцов. Нынче и нам следует свои интересы блюсти. О том мы с Никитой Иванычем соображение имеем.

Императрица впервые слышала о «Навигационном акте» англичан. Ее обычно раздражала неосведомленность, но сейчас она вида не подавала. Чернышев много лет провел в Англии и тамошние порядки знал лучше всех приближенных.

–   Теперь-то что предпримем, Иван Григорьевич?

–   Снарядим эскадру, ваше величество, пошлем по весне к Норд-Капу крейсировать. Урезоним арматоров.

–   Так-то по делу, – согласилась императрица, но графа не отпустила.

–   Помнится, Иван Григорьевич, ты мне запрошлым годом поведал о проделках герцогини Кингстон.

«Еще что», – не показывая виду, неприязненно подумал граф. На днях он получил письмо от англичанки. Она вдруг расщедрилась ни с того ни с сего и довольно назойливо просила его, графа Чернышева, принять от нее в дар полотна каких-то живописцев. Граф до сих пор был в недоумении, что ответить досужей дюкесе.

–   Как же, помню, ваше величество, – через силу улыбнулся граф, – довольно настырная особа.

–   Вот и я о том же толкую, – словно обрадовавшись, в тон Чернышеву ответила императрица. – Посол наш Симолин надоел мне письмами. Напрашивается сия персона в гости к нам. Якобы в Англии ее оскорбительно обижают. На днях посол переслал мне ее письмецо. Неизвестно по какой причине, вдруг предлагает принять от нее в дар несколько живописных картин.

Екатерина смолкла на мгновение. Список картин дюкеса сообщила, и императрица уже пометила желательные ей картины из галереи, доставшейся дюкесе по завещанию от мужа. Теперь Екатерине не терпелось не столько, чтобы поскорее познакомиться с герцогиней, сколько полюбоваться ее подношениями.

Как понял Чернышев, дело оставалось за малым, коим образом, без особой огласки, переправить подарки в Петербург.

–   У нас в Ливорно, ваше величество, эскадра Козлянинова зимует по вашему повелению. По весне оная прибудет в Кронштадт. Им как раз с руки, пойдут Английским каналом. Мыслю, для них сие не составит особых забот.

–   Вот и славно, Иван Григорьевич, распорядись об этом.

Гарновского императрица отправляла в Лондон с двумя поручениями.

– Явишься к послу, он сведет тебя с Чарлзом Фоксом. Оный наш дружок. Передашь ему мое письмо, – Екатерина протянула Гарновскому конверт. – Сей вельможа вхож в парламент. Пояснишь ему, что мы вскоре затеваем дело, дабы оградить нашу морскую торговлю от арматоров. В Лондоне наверняка об этом уже прознали. Посланник их Харрис, ты его знаешь, прохвоста, вне сомнения, повестил своего министра. Так ты обяжи Фокса, дабы он парламентариев своих от меня успокоил, что мы с Англией впредь Дружбу терять не станем.

Гарновский спрятал конверт, хотел встать, но Екатерина его остановила:

– Другое дело. Посол познакомит тебя с герцогиней Кингстон. Ты небось о ней наслышан. – Гарновский засмеялся. – Так вот тебе задача. Сию особу в Англии недолюбливают, житья не дают. Видимо, она куда перебраться желает. Поможешь ей во всем. Фоксу передашь, я его отблагодарю…

Гарновский в точности исполнил поручение императрицы. Фокс утихомирил разгоревшиеся было страсти парламентариев после сообщения министра иностранных дел. Герцогиня Кингстон в его сопровождении покинула Лондон и благополучно обосновалась на французском берегу в порту Кале, заодно, несмотря на преклонный возраст, страстно влюбилась в Гарновского.

* * *

Герцогство Тосканское по климату мало чем отличалось от своего южного соседа, Королевства Обеих Сицилии. И здесь и там времена года плавно, незаметно для глаза переходили из одного состояния в другое. Потому-то в первый весенний день на водной глади Ли-ворнской гавани яркие солнечные блики переливались точно так же, как и в предыдущий, последний февральский день. Русские моряки давно облюбовали эту уютную гавань в Тоскане, герцогстве, дружественном с Австрией, союзником России.

* * *

По бухте последние дни заметно оживилось движение шлюпок между берегом и кораблями русской эскадры. Корабли пополняли запасы провизии свежими овощами, наливались водой перед дальним переходом на Балтику. Предстоящая стоянка в Гибралтаре не бралась в расчет. Там предполагалось пробыть день-два.

Накануне выхода на борт «Северного Орла» поднялся курьер из Петербурга, доставил срочную депешу из Адмиралтейств-коллегий. Прочитав депешу, Козляни-нов долго вертел ее в руках, покашливая, поглаживал в недоумении бритый подбородок. Было от чего опешить. В этой бумаге ему предписывалось исполнить высочайшее повеление, и при том самым лучшим образом. Глядишь, и шею себе сломаешь, карьеру испортишь. Кого отрядить? Перебирал в уме всех командиров. Вроде бы, как на подбор, дело знают, служат исправно. Но задание-то было необычное, деликатное, связанное с женщиной. Как и всякий кронштадтский офицер помнил он, в свое время только и толковали промеж себя моряки об этой весьма авантюрной англичанке. А ну-ка шашни заведут по пути? Чем черт не шутит. Остановил свой выбор на Ушакове. Собой молодец, но един среди нас не падок до баб.

Вызвав Ушакова, досконально пояснил ему задачу, возможные нюансы.

– До Английского канала пойдем все вместе. Там по моему сигналу разделимся. Ты с «Констанцией» отправишься на рейд Кале. Отыщешь сию особу, перевезешь ее со всем скарбом на свой фрегат и присоединишься ко мне. На Доверском рейде буду вас поджидать. Там разберемся, что к чему. Подробную инструкцию получишь от меня на Гибралтарском рейде.

На следующий день эскадра Козлянинова снялась с якоря. На пристани толпились ливорнцы, махали руками, шляпами с лентами. Больше среди провожавших явно просматривалось женское сословие, дамы и девицы…

* * *

В Петербурге снег еще не сошел, Нева местами начала вздуваться. В Адмиралтейств-коллегий вице-президент и генерал по флоту Чернышев принимал контр-адмирала Хметевского. Опытный, пятидесятилетний моряк, герой Чесмы, бывший в том бою командиром Козлянинова, просился в отставку. У вице-президента намерения были совсем иные. Кроме Хметевского некому было возглавить экспедицию в предполагаемом дальнем вояже. Екатерина одобрила выбор Чернышева.

–   Болезни одолели, ваше сиятельство, поясницу часто ломит. Ногами слаб стал, ноют к непогоде, – виновато объяснял Хметевский, смущенно улыбаясь, – откровенно потянуло меня в последнее время к отчим местам в деревеньку на Переславщине…

–   Будет, Степан Петрович, – укоризненно ответил Чернышев, прохаживаясь по кабинету. – Деревенька потерпит годик-другой. Бери пример с начальника своего прежнего, Спиридова Григорья Андреича. Он тебя на полтора десятка годков старше, на палубах

кораблей, почитай, полсотни кампаний протопал, хворал частенько, ан в отставку запросился токмо три годика тому назад.

Хметевский смущенно опустил глаза, а Чернышев, меняя тон, продолжал:

– Ее императорское величество вручает тебе эскадру в пять вымпелов для пресечения каперских нападений на суда наши купецкие. В Северном море крейсировать предписывается от Норд-Капа до Кильдина и далее к осту. Эскадра твоя нынче в Ревеле зимует. – Чернышев добродушно ухмыльнулся. – Возвернешься, тогда и о деревеньке потолкуем, а быть может, и сам передумаешь.

* * *

Эскадра Козлянинова стала на якоря на рейде Гибралтара в день весеннего равноденствия. Вечером шлюпка доставила Ушакову ордер от капитана 1-го ранга Козлянинова. «21 марта 1779 года на Гибралтарском рейде, на якоре, – сообщал Козлянинов по всей форме. – Я, имея высочайшее повеление чрез его высокографское сиятельство графа Ивана Григорьевича Чернышева, чтобы обретающуюся в Кале госпожу дю-кес Кингстон, как оная оттуда изволит ехать в Россию морем, принять на врученную мне эскадру, того ради соблаговолите ваше высокоблагородие, с порученным вам фрегатом и с фрегатом «Констанциею» в продолжении нашего отсель путеплавания до Довера следовать вместе с эскадрою, а от Довера, или когда будет у меня на фрегате сигнал, на фор-брам-стеньге синий с красным в девяти штуках шахматный флаг, тогда следовать вам в Кале, а буде противные ветры идти вам к французским берегам не дозволяет, то имея вы лоцманов можете зайти в Доунс и там, проводя дурные погоды, следовать в Кале. Подходя к тому месту будут оттуда высланы к вам лоцманы, по прибытии ж вашем в Кале, явясь к госпоже дюкес с пристойною учтивостью донести, что вы приехали для нее, изъявив при том, что по неспособности тамошнего рейда, стоять весьма опасно и не должны вы пробыть там не более, как три дня, так как возвращение ваше к эскадре весьма нужно; ежели оная госпожа дюкес на ваши фрегаты изволит сесть, то принять ее со всяким почтением и учтивостью, а если на ваших фрегатах ехать не пожелаете, то испрося повеление, не мешкая следовать оттуда за мною; имеющихся у вас аглинских лоцманов ссадить по способности на аглинский берег с заплатою, сколько им следовать будет, я ж с эскадрою, пройдя Аглинский канал, буду вас поджидать, а ежели вы проходя Аглинский канал, меня около сих мест не найдете, то соблаговолите следовать в Ельсинор, где назначен генеральный рандеву всей эскадре, а ежели во время следования вашего до Довера в пути разлучимся, то соблаговолите для соединения со мной в прежде назначенный рандеву в Доуне, откуда вы имеете отправиться в Кале, о чем от меня господину командующему фрегата «Констанция» предписано».

Английский канал, как тогда именовали Ла-Манш, встретил эскадру Козлянинова неприветливо, встречным ветром и штормом. В середине апреля фрегаты отдали якоря у английских берегов, на рейде Дувра.

На «Северном Орле» затрепетал на ветру синий флаг с красными, в шахматном порядке, квадратами.

– Отрепетовать сигнал, – распорядился Ушаков и скомандовал тут же: – По местам стоять, с якоря сниматься! Паруса ставить!

Закрутился шпиль на баке, наматывая на барабан якорный канат. Забегали матросы, карабкаясь по вантам, расходясь проворно по реям, начали распускаться паруса.

–   Якорь встал! – донесся с бака зычный бас боцмана. Это означало, что якорь оторвался от грунта и теперь судно свободно держится на воде.

–   Лево на борт! – раздался голос командира. – На румб зюйд держать!

С правого, подветренного, борта выходила на ветер и заходила на корму «Святого Павла» «Констанция».

Пока переходили к Кале, море несколько успокоилось, шторм поутих. Отдав якорь, на «Святом Павле» спустили шлюпку. Принарядившись в парадный мундир, Ушаков отправился на берег. Затруднений в розыске дюкесы испытать не довелось. Знатную по роскоши и богатству англичанку знало полгорода. Да и сама дю-кеса, получив уведомление от графа Чернышева, не первый день прогуливалась неподалеку от пристани. Представившись, Ушаков доложил о прибытии, вежливо спросил о здоровье, и когда дюкеса пригласила к себе, галантно предложил руку.

По пути и беседуя в своем шикарном особняке, герцогиня без какого-либо стеснения, во все глаза, чуть ли не в упор разглядывала русского моряка. Любуясь его довольно привлекательной внешностью, дюкеса с разочарованием для себя отметила холодность командира фрегата и явное нежелание принимать какие-нибудь от нее знаки внимания и расположения. Казалось, что он пропускает мимо ушей все ее комплименты и с полным безразличием относится к ее персоне. Такое невнимание к себе дюкеса испытывала впервые.

Ушаков же только и расспрашивал герцогиню о ее планах, какой багаж предстоит принять на борт фрегата, какие есть просьбы.

Когда дюкеса сообщила, что не намерена отправляться в Петербург на фрегате, а только отошлет багаж, Ушаков обрадовался: «Слава тебе Господи! Баба с возу, кобыле легче».

Тут же она показала свою поклажу, несколько добротных ящиков, заколоченных наглухо. Дюкеса пояснила, что в них весьма ценное содержимое.

На следующий день не один рейс совершила шлюпка к пристани, пока не перевезли и не погрузили на фрегат несколько ящиков.

Из рапорта Козлянинова графу Чернышеву от 9 апреля 1779 года: «По отправлениям моем из Гибралтара прошедшего марта 22 числа со всею эскадрою прибыл я благополучно в Англию сего апреля 9 числа, и будучи близ Довера и в виду Кале, два малые фрегата «Св. Павел» и «Констанция» отправил для принятия дюкесы Кингстон, я ж с прочими фрегатами остановлюся у Довера для взятия лоцмана к прохождению банок в выходе канала и для обождания фрегатов «Павла» и «Констанции» по исполнении чего немедленно отправляюсь в путь».

Козлянинов внимательно просматривал в подзорную трубу дальний горизонт под французским берегом. На море вновь штормило, и Козлянинов снялся с якоря и перешел на видимость рейда Кале. Дальнейшие события он изложил в очередном рапорте Чернышеву: «По отправлении моем от Диля 21 числа апреля, подошед к Кале на вид онаго, я остановился на якоре для принятия дюкесы Кингстон, которая за продолжавшимися крепкими ветрами непрестанно, приехать на мой фрегат не могла. По утешении ж несколько сих ветров, она переехала на фрегат «Св. Павел» и с оным подошед к нам на близость, со всеми находящимися при нем грузами перешла на мой фрегат и ныне находится на оном. Имевшиеся некоторые вещи ее погрузив, как на мой фрегат, так и на фрегат «Св. Павел», немедленно в путь отправился, а сего мая 3 числа пришли в Копенгаген, на рейд, где соединилися с фрегатами «Григорий», «Наталия» и «Констанция», которые пришли сюда прошлого месяца 27 числа».

По пути в Кронштадт, на подходе «острова Борнхольма встретились с идущею для крейсерства нашею эскадрою под командою контр-адмирала Хметевско-го», – делился своими новостями Козлянинов в очередном донесении в Петербург. Обе эскадры подобрали паруса, легли в дрейф.

Нечасто выпадают такие встречи в безлюдном море. Пересеклись курсы боевых товарищей, сослуживцев. Десяток лет тому назад испытали огнем и водой, а потом и медными трубами братское единение Хметевскии и Козлянинов на одном корабле в Чесменском бою. Как не сойтись, не пропустить чарку-другую? Доведется ли свидеться еще раз? Море, стихия своенравная, сантименты для нее пустой звук…

13 мая эскадра Козлянинова завершила последний переход, и флагман рапортовал вице-президенту Адмиралтейств-коллегий: «Ныне же имею счастие донести B.C., что по окончании кампании нашей со всей врученной мне эскадрою пришел благополучно в Кронштадт; команда служителей на всех эскадры моей фрегатах, обстоит благополучно».

Зная, с каким нетерпением императрица ожидает прибытия фрегатов, Чернышев буквально на следующий день доложил об успешном окончании плавания и положил на стол «Всеподданнейший рапорт мая 15. Находившиеся в иностранных местах, отправленные в прошлом, 1776 году с товарами 3 фрегата и один для эскорту сего мая 13 числа под командою флота капитана 1 ранга Козлянинова прибыли к Кронштадтскому порту. С ними также прибыли оставшиеся после бывшей турецкой войны в Ливорне 2 малых фрегата «Павел» и «Констанция».

Взяв перо, Екатерина заученно наложила высочайшую резолюцию: «Разоружить». И тут же вопросительно подняла глаза на Чернышева.

– Все в полной сохранности, ваше величество. Весь присланный багаж доставлен в Зимний дворец…

* * *

А что же дюкеса? Едва фрегаты скрылись из виду, она поднялась на борт стоявшей здесь, у пристани, роскошной собственной яхты. На кормовом флагштоке яхты развевался французский флаг. Для поездки в Петербург герцогиня Кингстон за баснословную цену купила яхту. Зная, что между Англией и Северной Америкой война и американские каперы не тронут судно под флагом дружественной им Франции, она упросила морского министра Франции разрешить поднять на яхте французский флаг.

Солнечным майским днем яхта герцогини отдала якорь на Неве, неподалеку от Зимнего дворца. Не успела она сойти на берег, как ей любезно сообщили, что все посылки доставлены в полной сохранности и вручены согласно сопроводительным письмам императрице…

Первым делом дюкеса занялась своим обустройством и сняла один из роскошных особняков на Невском проспекте. Не жалея денег, она, не стесняясь, всюду старалась блеснуть своим богатством. Удостоенная высочайшего внимания, герцогиня Кингстон стала пользоваться среди знати и придворных особым вниманием, то и дело получая приглашения на званные вечера и встречи, посещая придворные балы. Одному из первых дюкеса отослала письмо графу Чернышеву и отправила с письмом в подарок несколько картин. Во всех салонах она блистала драгоценностями, бриллиантами были отделаны все ее нарядные платья.

На одном из вечеров она была представлена графу Чернышеву.

– Вы безмерно порадовали меня своим подарком, – признался граф, который был большим знатоком живописи. – Такие полотна Рафаэля, Клодта, Ло-реиля, поверьте мне, ценятся не менее десяти тысяч фунтов стерлингов.

Герцогиня была несколько обескуражена. Она до сих пор не знала истинной цены картин в галерее, оставленной ей мужем. Она пыталась исправить свою оплошность и стала распространять слухи, что якобы передала картины графу на сбережение, пока приводят в порядок ее особняк. Узнав об этом, граф показал дарственное письмо герцогини, и она прикусила язык. Вскоре выяснились и истинные намерения дюкесы в Петербурге. Она воспылала желанием обязательно получить звание статс-дамы при императрице. Придворные особы пояснили дюкесе, что для такого положения необходимо, по крайней мере, владеть какой-либо собственностью, недвижимостью в России. За чем дело стало? Прошло немного времени, и на имя герцогини Кингстон приобрели имение в Эстляндии с водочным заводом.

Надо сказать, что за время пребывания дюкесы в Петербурге лишь один человек сторонился ее и за глаза называл не иначе как графиня Бристольская, по званию, соответствующему ее первому законному браку. Джеймс Харрис, английский посол, строго соблюдал решение суда. По-видимому, императрица была осведомлена об этом, и когда узнала о замыслах дюкесы, велела объявить ей, что звание статс-дамы никогда не присваиваются иностранкам…

С тех пор дюкеса потеряла интерес к пребыванию в Петербурге, тем более что ее возлюбленный полковник Гарновский вдруг женился на балерине… Близилась осень, и яхта дюкесы без прежнего внимания покинула Неву. Дюкеса отбыла несолоно хлебавши. Как она предполагала и рассчитывала, в России простаков не оказалось.

В Кронштадтскую гавань один за другим втягивались корабли, располагаясь на бочках, разоружались. Отвязывали паруса, спускали реи и стеньги, выгружали пороховые заряды, готовились к зимней стоянке. Втянулся в гавань и «Георгий Победоносец» под командой нового командира, капитан-лейтенанта Федора Ушакова. Когда гавань сковало льдом, поступило предписание Адмиралтейств-коллегий откомандировать его в Петербургскую корабельную команду.