Текст книги "Встреча с границей"
Автор книги: Иван Медведев
Соавторы: Владимир Беляев,Эдуард Талунтис,Евгений Воеводин,Майя Ганина,Михаил Абрамов,Павел Шариков,Владимир Любовцев,Николай Зайцев,Эдгар Чепоров,Семен Сорин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
2
Совсем немного времени потребовалось «Волге», чтобы из Берлина добраться до Эльбы. Стрелка спидометра будто прилипла к цифре «100». Справа, вдоль обочины дороги, с такой же скоростью уносились назад деревья, а слева, рассекая встречный ветер, мелькали «фольксвагены» – маленькие четырехместные машины, каких здесь много. Еще издали, по номерам можно определить западногерманские: три буквы и столько же цифр. Последние встречались часто. Перебравшись через Эльбу и уплатив за пользование дорогой, их владельцы устремлялись к Берлину. Господа выжимали из моторов все их лошадиные силы – видно там, в западном секторе этого города, этих господ ожидали срочные дела...
Эльба приближалась с каждым километром. Поля и перелески, временами так напоминающие наше Подмосковье, молоденькие тонкостволые березки на лесных опушках, курчавые дубки по лощинам – смотришь на них и забываешь, где ты... Горизонт чист и прозрачен. Столько простора, тишины и покоя в этой осенней немецкой степи, что невольно залюбуешься ею. А тут еще водитель, угадав твои мысли, переключает приемник на московскую волну, и вот уже льются знакомые мелодии, щемящей и одновременно какой-то необъяснимо сладкой болью отдаваясь в душе. Звенит родная песня, словно вместе с нами спешит к Эльбе. А тогда, в сорок пятом, по этой дороге мчались иные машины, и совсем иная мелодия звучала над полями, прикрытыми пеленой едкого порохового дыма. Далеко от Волги до Эльбы, но дойти сюда надо было. Надо было добить змею, уползавшую в свое логово. Не сделай мы этого, опять маршировали бы здесь фашистские молодчики, – и не миром, не тишиной и покоем дышала бы эта привольно раскинувшаяся степь...
С той поры много воды утекло в Эльбе, но еще больше перемен произошло в жизни. Родилась Германская Демократическая Республика. Прочен и вечен заложенный ею фундамент социализма. Из каждых ста крестьянских хозяйств девяносто шесть уже в кооперативах. Социалистический сектор в промышленности давно превысил девяносто процентов. Цифры, однако, не расскажут о том, как выросли и изменились люди. Вместе с новым строем родился новый человек. Он управляет государством, строит города и заводы, выплавляет сталь и создает новую культуру, обрабатывает землю и защищает границу...
Считанные километры оставались до Эльбы, когда, миновав старинный городок с узкими кривыми улочками и островерхими, готического стиля домами, мы увидели нескольких пограничников. За воротами, у которых медленно расхаживал часовой, в строгом порядке стояли одноэтажные здания. «Хозяйство» командира Ауста. Его подчиненные размещены на берегу реки, там где проходит государственная граница между Германской Демократической Республикой и ФРГ.
Прежде чем рассказать что-либо о границе, товарищ Ауст провел нас в дежурную комнату. Явился офицер. По знаку своего командира он подошел к стене, нащупал в деревянной панели замочную скважину, вставил ключ.
– Как видите, – улыбнулся командир, – у нас тоже граница на замке.
Карта участка, всегда закрытая и опечатанная, хранила многие тайны. Вдоль извилистой голубой ленты пограничной реки пестрели различные знаки и цифры. Когда быстрый взгляд Ауста останавливался на любом из этих обозначений, мы замечали: глаза его становились то задумчиво-серьезными – видно, ожившая в памяти пограничная операция была трудной и рискованной, – то веселыми, ликующими, то гневными.
– Вот эта синяя линия, – пояснил нам товарищ Ауст, – появилась на карте минувшей ночью. Точный маршрут американского вертолета.
– Значит, они висят не только над берлинской границей?
– Не только...
Ауст продолжает рассматривать карту.
– Здесь американцы установили радары. Днем и ночью прощупывают Эльбу... – командир на минуту задумался, потом, словно подытоживая сказанное, добавил: – Всюду свой нос суют...
– Ну, а как обычные нарушители?
– Этого добра тоже хватает. Лезут. Вот побываете на Эльбе, там вам столько расскажут. Нахальны, коварны и хитры. Взять хотя бы случай с чулком, – собеседник оторвался от карты, положил на стол указку. – Надо же было такое придумать: натянуть на голову черный дамский чулок! Ночью поверхность реки темная, и нарушителю казалось, что, спрятав голову и лицо в чулок, он незаметно проскользнет мимо пограничников... Впрочем, мало ли что им кажется. Однажды наш наряд заметил на реке плывущее бревно. Выловили – а под ним человек. Ему, наверное, тоже казалось, что пограничники не удостоят его своим вниманием. По Эльбе баржи, катера ходят, мало ли досок и бревен теряют в пути...
Эльба, знаменитая, навсегда вошедшая в историю Эльба, на берегах которой в мае тысяча девятьсот сорок пятого года встретились советские и американские войска! Подозревала ли она в ту далекую уже для нас весну, что ее глубокими водами, густыми туманами и лесистыми берегами будут пользоваться мастера темных дел, разведчики новой войны?
– Такие иногда попадаются экземпляры, – качает головой Ауст, – глазам не веришь... Настоящие головорезы. Немцы, конечно, но в душе, если она у них есть, – типичные фашисты. А западногерманская пропаганда из кожи лезет, пытается кого-то разжалобить: дескать, на Эльбе свой в своего стреляет. Листовки забрасывают: ты, мол, пограничник, – немец, и нарушитель – тоже немец. Кого же ловишь? Своего родного брата? Да еще и оружием угрожаешь. Кому? Такому же немцу, как и сам! Вот что они пишут, рассчитывая на простачков. Может, и удастся разжалобить наивных, выжать слезу? В этом, конечно, есть некоторый резон. Действительно, по обе стороны Эльбы немцы. Там тоже есть хорошие люди. Но хорошие-то тайно через границу не полезут, в ночь и туман, когда трудно их выследить. И оружие хорошим не нужно...
Ауст любезно приглашает нас в свой рабочий кабинет. Он выдвигает средний ящик массивного письменного стола и среди бумаг находит несколько фотографий. Сделаны они по горячим следам. Захваченные нарушители выглядят жалкими, беспомощными. Но еще за несколько секунд до своего провала они были очень опасны. Зазевайся пограничник, малость промедли – конец поединка был бы иной.
– У наших товарищей по оружию, советских пограничников, есть замечательная команда, – продолжает разговор Ауст, перебирая разложенные на столе фотографии.
– Какая?
– Они задержанному приказывают: «Стой! Руки вверх!»
– Да, вы правы. Но мы настолько привыкли к этим словам, что даже не задумываемся, чем же они так замечательны.
– А мы вынуждены были задуматься. У нас раньше солдаты говорили: «Стой, руки за голову!» И вот что получилось однажды, – Ауст положил перед нами одну из фотографий.
Молодой, видимо, очень хорошо натренированный парень стоит перед пограничниками с поднятыми за голову руками. Он кажется послушным: приказание исполнил тотчас же. Но своей жизнью заплатил бы солдат, если бы это «послушание» успокоило его: за воротником пиджака нарушителя остро отточенный финский нож.
– Пришлось нам подправить свои инструкции, – говорит пограничник. – Теперь поднимают руки над головой. Так надежнее... Конечно, враг и это учтет, и еще что-нибудь придумает. Но дремать мы не собираемся. Прошло то время, когда некоторые наши пограничники считали, что нарушители безопасны. Все мы – и командиры, и политработники так же, как наши партийные и молодежные организации, – воспитываем солдат в том духе, что нарушитель государственной границы – наш враг. Наши офицеры проводят эту работу с пограничниками на местах. Как я уже упоминал, для нас проблема «друг-враг» очень серьезная, ведь граница разделяет одну нацию. Но многое нам удалось уже сделать, – продолжает товарищ Ауст, – Командованию хорошо помогают члены и кандидаты Социалистической единой партии. Это очень надежная опора!
Командир Ауст называет имена передовых солдат, отличников службы и боевой подготовки, знакомит со штабс-фельдфебелем Францем Граве. Это профессиональный пограничник. Его грудь украшает серебряный шнур, которым штабс-фельдфебель награжден за меткую стрельбу. Заслужить такую награду нелегко – надо все упражнения выполнить на «отлично». Кроме того, стрелок держит особый экзамен – ему дают самое сложное огневое упражнение. И лишь после этого удостаивают почетной награды. Перед строем, торжественно...
– Мы с Граве почти одногодки, – смеется собеседник. – В смысле нашего пограничного возраста. Штабс-фельдфебель служит ни много ни мало одиннадцать лет.
– И вы столько же?
Ауст улыбнулся:
– Я сказал: почти одногодки.
– Значит, больше?
– Тринадцать лет... В пограничную охрану я пошел сразу, как только вернулся из лагеря военнопленных.
С трудом удается упросить товарища Ауста рассказать о себе. Как сложилась его жизнь? Какими тропами пробивался он на этот широкий и прямой путь? Ведь то, что довелось испытать ему, было уделом многих рядовых и не рядовых пограничников, всех, кому народ доверил свое счастье.
Когда вспыхнула война, Карл Ауст работал в речном флоте. Это традиция его семьи – и дед, и отец были речниками. Карл плавал на небольших судах, ходивших по Одеру и Эльбе. О войне, развязанной Гитлером против Советского Союза, он узнал со страхом. «Зачем она нам нужна?» – вот первый вопрос, над которым задумался юноша. Товарищи получали повестки. Карла тоже не обошли. Что было делать? В первую же ночь скрылся из дому. Но у фашистов собачий нюх, его разыскали. Правда, на фронт не послали – слишком мало доверия внушал он властям, но служить все-таки заставили: солдаты нужны были и в тыловых частях. Тем более, здесь не опасно – в плен не убежит, а проштрафится – должное всегда можно воздать. Наказывали его часто. Как неисправимого, переводили из одной части в другую. В конце концов послали в ремонтную мастерскую. Стрелять и шагать в строю не научился, так пусть мускулатуру развивает.
– Здесь я познакомился с русскими, – вспоминает Ауст. – Это были военнопленные. Привезли их, оборванных и голодных, и поставили на самую тяжелую работу. Кормили слабо, зато избивали крепко. Один пленный настолько истощал, что еле волочил ноги. Больно было смотреть на этого солдата. Но чем поможешь ему, если всюду недреманное око начальства?
Однажды Карл решился: переговорил с поваром и спровадил солдата на кухню. Для подкрепления... Поступок этот не остался незамеченным. Аусту объявили трое суток карцера. Он отсидел их с точностью до одной минуты. А когда вышел, снова отправил солдата на кухню.
Еще трое суток схлопотал. Отсидел их на следующей неделе. Так и жил: трое суток в карцере, трое – на свежем воздухе.
Но фронт приближался к Германии, бои шли уже на Одере. Гитлер бросал в бой последние резервы. Теперь пригодился фюреру и ненадежный Ауст: вручили Карлу автомат и поспешно отправили на восток. С такой же поспешностью, не сделав ни единого выстрела, он сдался в плен. На том и кончилась при Гитлере военная карьера Ауста, дослужившегося до штабс-ефрейтора. И совсем иначе сложилась его судьба, когда он стал солдатом Германской Демократической Республики: раскрылись недюжинные командирские способности. Его старание, повседневный ратный труд правительство отметило двумя медалями «За отличную службу на границе».
– Мы живем в ответственное время, – говорит товарищ Ауст. – Наше и все будущие поколения должны сохранить мир. Ради мира стоит отказаться от многих удовольствий.
Это его кредо. Может быть, оттого ранним утром на лице его заметна усталость, – пожалуй, добрую половину ночи, если не всю целиком, командир провел на границе. Черты лица его несколько грубоваты, взгляд прямой, открытый, под глазами – упорно пробивающиеся морщины. Но в голосе много мягкости, доброты, сердечности. А за внешней неторопливостью и даже некоторой мешковатостью скрыта такая внутренняя сила, что веришь: человек этот на пути служения своему народу не остановится ни перед чем.
– Непременно побывайте у наших катерников, – прощаясь, советует он. – Вот о ком надо писать. Такие люди достойны. К примеру Пауль Чикушинский. Присмотритесь к нему – это пограничник по призванию. С косточкой...
«Подопечные» офицера Чикушинского – на воде. Катера стоят у самого берега, прижавшись друг к дружке бортами. С первого взгляда они кажутся довольно безобидными. Невысокая волна плещется о низкие корпуса, слегка раскачивая их.
– Пожалуй, пройдемся с вами по Эльбе, – обещает Чикушинский. – Так будет нагляднее.
И тут же, подозвав к себе молоденького, расторопного унтер-офицера, приказывает ему готовить катер. У того веселое настроение, глаза радостно лучатся, из-под фуражки лихо выбивается прядь светло-золотистых волос. Бойко повторив приказание, унтер-офицер срывается с места.
– Рассказывал вам наш командир про «водолазов»? Наверняка, рассказывал. Так вот он, этот унтер-офицер, задержал их. Пока готовят катер, обрисую как дело было.
Голос рассказчика хрипловатый, видать, нахлебался сырого речного ветра, лицо в бронзовом загаре, взгляд теплый, задумчивый. Конечно же, видит он сейчас мартовский берег с потемневшим ноздреватым снегом в ложбинках, голые, усыпанные набухающими почками ветки кустарников, неторопливую волну на стрежне. Унтер-офицер С. (тогда он был еще ефрейтором), как и сегодня, повторил приказ: с наступлением темноты выйти в пункт Н. и держаться поближе к западному берегу. Небольшой туман, стелющийся над водой, использовать для маскировки. Всю ночь наблюдать за рекой. Прожектор включать лишь в крайних случаях.
Командир катера точно выполнил этот приказ. Он вовремя прибыл в назначенный пункт, причем последнюю милю прошел на самых малых оборотах. Темень и туман хорошо маскировали его. Когда заглушили двигатель, воцарилась сторожкая тишина. Оба берега словно притаились, невидимые глазу. Что происходило там под непроницаемым пологом мартовской ночи? Было ли известно Чикушинскому или он послал сюда только потому, что участок этот один из самых опасных? У реки сплошные кустарники, много мелких и глубоких оврагов, дно пологое, – форсировать здесь Эльбу в легком водолазном костюме не трудно.
На это и рассчитывали нарушители. После полуночи они пробрались к реке и, надев специальные костюмы, включив кислородные приборы, спустились в воду. Сильное течение – что попутный ветер. Их понесло вдоль берега. Бесшумно, плавно, почти неудержимо. Так можно доплыть и до самой Балтики. Но для них сейчас основное – точно выдержать маршрут. Об этом их строго предупредили, заверив, что избранное для перехода место меньше всего контролируется пограничниками.
Экипаж катера дежурил посменно. Унтер-офицер С. заступил на пост перед рассветом. Когда он поднялся на палубу, ему даже показалось, что туман рассеивается. Во всяком случае, несколько метров водной поверхности маслянисто отсвечивали за кормой. А дальше – он не столько видел, сколько угадывал – слегка подернутая рябью стремнина, там течение наиболее сильно.
В какое-то мгновение вода чуть взбугрилась. «Отчего бы это? – подумал унтер-офицер. – Не показалось ли?» Протер глаза, затаил дыхание. И снова какой-то бугорок появился на реке, но теперь не исчез, как тот, первый, а стал медленно перемещаться к западному берегу. Шлем, резиновый шлем! Вот и стеклышки очков блеснули. Водолаз! Нарушитель!
На катере включили прожектор. С трудом пробившись сквозь туман и темень, луч упал на воду. Обтянутое резиной тело мгновенно скрылось в реке. В воздухе лишь мелькнули руки в красных перчатках.
Унтер-офицер поднял весь экипаж. Чужой берег был близко, и он опасался, что нарушитель уйдет. Луч прожектора непрерывно шарил по воде.
Долго пробыв на глубине, лазутчик, видимо, израсходовал весь кислород. Не хотелось, а пришлось вынырнуть. Жадно глотнул воздух и тут же услышал окрик. Он понял, что на катере пограничники. Будут ли стрелять? Впрочем, есть еще реальная надежда. Западный берег так близко! Если часто нырять, можно и добраться.
Он еще раз услышал оклик и опять не подчинился, опять нырнул. Но в следующий раз перед самым носом по реке горячо полоснула автоматная очередь. Черные фонтанчики начисто отрезали ему путь к берегу. Пограничники серьезно предупреждали его. И это предупреждение было последним. Когда он вынырнул еще раз на какие-то считанные секунды, черные фонтанчики быстро устремились к нему и уклониться от них было уже невозможно.
– Второй оказался более осторожным, – заканчивая свой рассказ, говорит Чикушинский. – Не всплыл, пока не начал терять сознание. Не хватило кислорода. Когда его взяли, пульс еле прощупывался. Но потом отошел... Живучий!
Офицер бросил быстрый взгляд на пристань – там все уже было готово. Герой только что рассказанной истории стоял у руля своего катера.
– Пошли! – коротко сказал он.
Двигатель завелся с первого оборота. Пенистые буруны вскипели за низко сидящей кормой.
Приминая мелкую волну, катер развернулся и стал все быстрее удаляться от берега, нацеливаясь на фарватер реки. Там незримо пролег его обычный путь вверх или вниз по Эльбе, путь, на котором встречаются и друзья, и враги. Надо обладать большой выдержкой, чтобы не поддаваться провокациям с западногерманских судов. А они здесь часты. Расстояние между идущими встречным курсом катерами каких-нибудь два или три метра. Фашисты только и поджидают этого момента. Им ничего не стоит осыпать пограничников бранными словами или же на всю Эльбу выкрикивать реваншистские лозунги, горланить песни о том, что Германия превыше всего... Разнузданным, вконец развращенным молодчикам все нипочем. Одно время они повадились бросать на пограничные катера целлофановые мешочки, туго набитые порнографическими открытками. А когда увидели, что все их «подарки» летят за борт, придумали иное: стали выводить на палубу голых женщин...
– Разные берега у нашей Эльбы, – задумчиво говорит он. – Это особенно хорошо ощущаем мы, пограничники. И дело не только в том, что приходится ловить матерых лазутчиков. Вся жизнь на той стороне идет опасным курсом.
Пауль Чикушинский вспоминает совсем недавний случай. Там, где западный берег Эльбы стелется ровным полем, реваншисты вздумали провести показной митинг. Пусть, дескать, посмотрят и послушают живущие на восточном берегу.
Целый день зазывали на митинг жителей окрестных западногерманских сел. К вечеру набралось несколько сот человек. Организаторы митинга готовы были «приступить к делу», как совершенно неожиданно слово взял... Чикушинский. Он решил выразить свое отношение к фашистскому сборищу. Один из катеров на полном газу промчался по реке. Двенадцатицилиндровый двигатель заполнил все вокруг мощным рокотом. Как только на развороте гул его немного утих, над берегом послышался голос оратора, усиленный десятком громкоговорителей. Чикушинский понял – нужен еще катер.
– Я выслал тогда четыре катера, – улыбаясь, говорит он. – Представляете, что творилось на Эльбе: от грохота – а все моторы буквально надрывались – еле выдерживали барабанные перепонки. Митинг, конечно, не состоялся...
Офицер прикоснулся к плечу механика, подмигнул ему и тот прибавил обороты. Первое впечатление было такое, что катер чем-то сильно вдавили в воду. Он весь глубоко осел, с правого и левого борта над палубой поднялись зеленоватые гребни волн, за кормой потянулась широкая, долго не смыкавшаяся борозда. Все умолкли. Напрасны были сейчас любые слова. Можно было только восхищенно переглядываться, радуясь мощи этой маленькой машины, которая здесь, на Эльбе, так замечательно служит людям. А они, люди, умеют владеть ею, и, видимо, восхищаться-то надо прежде всего ими – солдатами демократической Германии.
3
Если подниматься вниз по Эльбе, граница уходит вправо, все дальше и дальше, пересекая поля и углубляясь в густые, уютно разросшиеся на горных склонах леса. А там незаметно проникнет она и в «зеленое сердце» Германии, как поэтически называют немцы обширные лесные массивы на юге страны.
Но прежде чем перед вами откроется горизонт в зубчатых изломах горных вершин, придется долго плутать в тумане, разлившемся по обе стороны Эльбы. Он одинаково плотный и днем и ночью, и все машины ползут на ощупь, подслеповато разглядывая дорогу тусклыми, словно слезящимися от напряжения фарами.
Туманы, особенно частые и продолжительные здесь весной и осенью, возбуждают к себе почти враждебное отношение не только водителей, но и пограничников. За дорогой еще уследишь, тем более, если она знакома с детства, а вот как уследить за нарушителем? Ведь у него неограниченный выбор троп, дорог, направлений. Каким из наиболее вероятных путей пойдет он в эту ночь, прикрываясь теменью и туманом, где именно попытается пересечь границу?
– Эх, научиться бы разгонять на Эльбе туманы, – сказал, глубоко вздохнув, встретивший нас пограничник. – И до чего же они у нас тут вязкие, ну прямо непробиваемые...
Солдат только что вернулся с границы. Он не спеша снял боевой костюм, сплошь покрытый для маскировки темными пятнами, сдал гранаты, ракетницу, патроны. Автомат он чистил быстро – дело, видать, привычное. К тому же после долгих часов полной тишины и одиночества его тянуло сейчас к товарищам. Они могут иногда и надоесть, но едва окажешься в разлуке, по ним сразу же начинаешь скучать.
Самое подходящее место для дружеской беседы – ротный клуб. Комната просторная, светлая, лучшая во всем здании, кресла мягкие, удобные, столы круглые – словом, все здесь располагает к отдыху и задушевной беседе. Есть и телевизор, и настольные игры, и библиотека. За стеклянными дверцами книжного шкафа – разноцветные корешки любовно изданных книг: политических, литературно-художественных, специальных.
– Узнаете? – спрашивает секретарь партийной организации Готфрид Рехенбергер, снимая с полки толстый томик в ледериновом переплете. – «Битва в пути» Галины Николаевой. А это – «Следопыт» Евгения Рябчикова. Про знаменитого Карацупу. Все прочитали. Залпом. Скажите, где он сейчас? Служит ли?
– Большой это пограничник, – присоединяется к нашей беседе ефрейтор Манфред, – у нас его каждый знает. И каждому хочется походить на него. Вот и я, когда столкнулся с тремя нарушителями, вспомнил о товарище Карацупе: а как бы он действовал на моем месте? Наверное, тоже хитрость бы применил. Схватить сразу троих не просто. Без хитрости не возьмешь. А я в тот вечер был старшим наряда...
И увлекшись, ефрейтор стал вспоминать, как его наряд встретился с тремя не совсем обычными нарушителями. Это были тоже провокаторы. Увидеть их не составляло особого труда, так как они подошли к границе открыто. Они и не думали маскироваться. Наоборот, очень шумели.
Зачем, спросите, с какой целью? А чтобы вызвать пограничников. Уговорить их, соблазнить Западом. Толкнуть на измену. Невероятно? Да, и однако таких попыток здесь было сколько угодно. Правда, глотку дерут они напрасно, обычно солдаты им и на глаза не показываются.
В тот раз один из провокаторов – женщина – вышел прямо на контрольную полосу. И опять никого нет, никто не бежит. Пошла дальше, в глубь участка, а за ней – остальные двое. Так и идут друг за дружкой, гуськом. Углубились уже порядочно, и тогда ефрейтор Манфред шепотом приказал своему напарнику скрытно обойти нарушителей слева, а сам быстро обошел их справа. «Клещи» получились надежные, прочные, вся эта троица назад не вернулась. Словом, пошли по шерсть, а оказались стрижеными.
Манфред гордится тем, что ему удалось взять врагов хитростью. Так же в свое время действовал и знаменитый советский пограничник.
Клуб наполняется свободными от занятий солдатами. Они бесшумно переступают порог, рассаживаются за столиками, прислушиваясь к разговору, который постепенно становится общим.
– В прошлом году, – говорит товарищ Рехенбергер, – к нам приезжали московские комсомольцы. Видели, у самого входа скульптуру Ленина? Это они подарили. Молодежная организация нашей роты лучшая в войсках. Вот они и преподнесли нам тогда этот бесценный подарок. Сказали: так держите!
– Держите?
– Пока позиций не сдаем. И не сдадим. Мы тогда клятву дали: опираться на долголетний опыт советских пограничников, охранять границу в духе великих заветов Ленина. Это такая клятва, отступать от которой нельзя. И когда, возвращаясь со службы, мы у входа в казарму встречаемся с Лениным, каждый из нас словно отчитывается перед ним, рапортует ему...
Подразделению есть о чем рапортовать: социалистические обязательства выполнены, весь личный состав подготовлен отлично, граница закрыта прочно. Только за последние месяцы на участке подразделения захвачены десятки нарушителей. Это не смирные овечки: они и свои клыки показали, на хитрость отвечали хитростью, на выстрел – выстрелом.
Солдаты в роте по-военному расторопные, здоровьем и силой не обижены. Самый богатырский вид у фельдфебеля: он и выше всех, и в плечах шире, и рука у него тяжеловатая. Был бы старшиной, наверное, слишком грозным, если бы не удивительная и совсем не подходящая к его внешнему виду мягкость характера. «Наша мать» – говорят о нем в роте.
– А командир? – спросил я у Рехенбергера. – Как о нем у вас говорят?
– Если старшина – мать, то командир – отец, – быстро ответил секретарь. – Мы знаем, что и у вас так же, – он вдруг улыбнулся и обвел собравшихся взглядом, поощряющим к откровенности. – А теперь прошу вопросы.
С этого началось наше мысленное путешествие по сухопутным и морским границам Страны Советов. Вопросам о советских пограничниках, об их жизни и быте, их службе не было конца. Побывали на Памире и Камчатке, в Заполярье и Туркмении, у Курильской гряды и на черноморских берегах. Прошлись по дозорным тропам, посетили заставы... Как дела у вас, товарищи по оружию? Часты ли схватки с вражескими лазутчиками? Крепка ли дружба с местным населением (многие немецкие пограничники смотрели фильм «Над Тиссой», так что кое-какое представление об этом уже имеют). Можно ли переписываться с отличной заставой, охраняющей границу в песках Туркмении?.. Через все расстояния потянулись к далеким советским заставам незримые нити. И это было не простое любопытство, удовлетворить которое не так уж трудно: в каждом вопросе, в том, как он был задан, в тишине, которая потом мгновенно воцарялась, чувствовалась искренность, идущая из глубины души, восхищение мужеством часовых первого в мире социалистического государства.
Время шло незаметно, о нем просто забыли. Даже фельдфебель, увлекшись, не поглядывал на часы – дел-то у него и сегодня хватало! Но свои заботы могут и подождать. Его тоже захватило это непредвиденное путешествие, и при первом же удобном случае он не преминул спросить о своем коллеге – старшине советской заставы. Как тот служит, каковы у него обязанности, называют ли и его солдаты матерью? В зале – короткая вспышка смеха, но фельдфебель не обиделся, лишь его полное, отмеченное здоровым румянцем лицо больше обычного смягчилось и покраснело... Ответ он слушал внимательно, кое-что уточнял через переводчика, тут же, как говорится, на ходу сопоставлял – так ли и он работает, что, может быть, следует позаимствовать, ведь учиться никогда не поздно. Он не замечал чуточку настороженных, все это время обращенных к нему солдатских глаз. Не опасались ли они, что фельдфебель с этого часа в чем-то изменится – подобреет или посуровеет, станет еще строже требовать или, наоборот, начнет со многим мириться, прощать грешки?..
В самом дальнем ряду поднялся штабс-ефрейтор, привычно расправил мундир под широким ремнем и, немного смущаясь, сказал:
– Я вот, как видите, штабс-ефрейтор... Сверхсрочник... Интересно, у советских пограничников тоже есть штабс-ефрейторы?
– А просто ефрейторы? – послышалось с другой стороны...
И опять вопросы, один за другим. Опять добрались до самой Камчатки – как это там пограничники на собачьих упряжках ездят? И на Памир снова заглянули: высоко ли в горах заставы, трудно ли служить на заоблачных высотах? Кто-то с явным сожалением заметил:
– Разве у нас такие горы!
– Ну, а в Тюрингии?
– Куда им до Памирских... Тысяча сто – самая высокая.
– Но там тоже трудно...
И вспомнился забавный анекдот, рассказанный накануне переводчиком. Среди бела дня на берлинской улице появился слон. Встал поперек дороги и ни с места. Регулировщик возмутился – ведь все движение застопорилось. Подбежал к слону, орет на него, а слон даже ухом не ведет. Стоит как вкопанный. Бился с ним, бился регулировщик – толку никакого. Машин скопилось видимо-невидимо. Шофера шумят, всем некогда, все спешат. Что делать? И тут откуда ни возьмись пограничник. Подошел к слону близко-близко, приподнялся на носках, дотянулся до самого уха и что-то шепнул. Упрямец слегка вздрогнул, покосился на солдата и потопал к тротуару, освобождая дорогу.
Все, конечно, удивились: что же сказал ему пограничник? Заинтересовало это и регулировщика. Он даже пост свой оставил, чтоб догнать солдата.
– Откройте секрет, товарищ пограничник, – умолял он, – этот негодяй еще какой-нибудь фокус выкинет...
– А тут никакого секрета нет, – ответил солдат. – Просто, я сказал ему: не уйдешь с дороги – пошлем на границу в Тюрингию...
Попрощавшись с солдатами отличной роты, пробираемся дальше на юг. Горы Тюрингии начинаются незаметно. Некоторое время дорога идет у самой границы. Справа, лишь в нескольких десятках метров – Западная Германия. Проволочные заграждения замысловато петляют: то почти под прямым углом свернут на запад, то вдруг, сбежав с холма, ворвутся в населенный пункт, разделив его на две части. Чей-то сарайчик одной стеной присоседился к самому заграждению. Всего лишь шаг – и ты уже на той стороне. Большой соблазн для лазутчиков, что и говорить! Они попробовали однажды воспользоваться сарайчиком. Перед вечером хозяйка пошла взять дров, смотрит – здоровенный детина в углу притаился. Только повернулась к двери – он к ней. Приложил палец к губам: молчи, дескать, старая, ни звука. Оцепенела женщина, похолодело в груди. Ну и встреча! Понимала, конечно, что на границе всякое может случиться, но не думала и не гадала, что все произойдет вот так и именно здесь, в ее сарае. Позвать кого-нибудь, но попробуй раскрыть рот! И все же надо что-то придумать, ведь это же глупо умереть от чужих рук в собственном дворе! Кто забрался в ее сарай – женщина поняла сразу. Только как он проник сюда? Вроде бы и во двор не входил... Сделал подкоп, что ли? С той стороны? Если оттуда – уйдет, когда стемнеет. Уйдет? Как это уйдет? Он же чужой, враг!
Молчание не могло продолжаться бесконечно. Первым заговорил «гость». Он сказал, что хозяйка поступит глупо, если вздумает кричать. Человек он решительный и ни перед чем не остановится. Слово его твердо. Он даже потряс перед ее носом пистолетом: жизнь у нее, конечно, на волоске, это ясно как божий день, но ничего не случится, если хозяйка проявит благоразумие. Она не должна уходить из сарая, пока не уйдет он...
