Текст книги "Встреча с границей"
Автор книги: Иван Медведев
Соавторы: Владимир Беляев,Эдуард Талунтис,Евгений Воеводин,Майя Ганина,Михаил Абрамов,Павел Шариков,Владимир Любовцев,Николай Зайцев,Эдгар Чепоров,Семен Сорин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Парень несколько раз затягивается и, обжигая пальцы, протягивает окурок:
– Держи, «Вапцар».
Петко узнал: «Вапцаром», именем поэта-революционера Николы Вапцарова, прозвали редника Стефанова за смелость и удаль.
Пока Петко старался не замечать такого обращения их друг к другу. Было даже интересно послушать, кого как называют. Народ меток на прозвища. Одно слово – и весь характер человека, назовут – как припечатают. И ему, как офицеру, это небезынтересно.
Просидел с солдатами до боевого расчета. А потом вместе с ними пошел на границу. Пробыл почти всю ночь. После подъема уже проводил политзанятия.
– Вот так-то лучше, – говорил ему командир. – Я-то уже подумал: не потянет Петков.
Командир, видимо, успел поговорить и с Наткой. Петко увидел ее в заставской библиотеке. Она приводила в порядок книги и так была увлечена работой, что не заметила Петко. И он не стал отрывать ее от дела, сквозь стеклянную дверь смотрел на нее. Вот Натка подошла к столику, налила воды в стакан и полила крохотный цветочек, стоявший на подоконнике. Раньше его здесь не было. Значит, она посадила. Маленькие цветочки в тепле пахли – даже в коридор проникал тонкий, сладковатый аромат, чем-то напоминающий запах розоварен. Петко понял: Натка хочет разделить свою любовь и нежность на всех. Молодое сердце отходчиво.
* * *
Несколько дней и ночей на сопредельной стороне шла какая-то подозрительная возня, и все то время Петко не было дома. Он забегал к Натке лишь на несколько минут – и снова на заставу.
За дальним бугром спряталось солнце. Прошелестели и стихли дубы. Проплыл вдоль дороги тополиный пух. Небо вздыбилось, заворчало. Смолк вороний грай в дубовой роще. Насторожился миндаль с заломленными верхушками. Две его скрюченные ветки, похожие на антенны, щупали предгрозовую тишину. Пересохшие миндалины звенели, как бубенцы.
Петко посмотрел на свою квартиру и увидел Натку. Он знал: раз на границе тревожно, она не будет спать до тех пор, пока он не заглянет домой. Велик мир, а вот для Натки маленькая застава – дом родной, вмещающий все горести и радости, все очарование этого большого мира.
Вывело Петко из раздумья степенное покашливание стоявшего в дверях старшины Митева. Он шел в наряд вместе с молодыми редниками и ждал, когда ему поставят боевую задачу. Петко осмотрел экипировку. Все ладно, ничего не забыто. Старшина – парень крепкий, плечом воз столкнет. Рядом с ним щупленький редник Стефанов, с обметанным веснушками лицом и наивно распахнутыми глазами, казался ребенком. Как не тянулся, все равно шинель у него дыбилась горбом. Редник слушал приказ и шмыгал носом. Старшина недовольно косился на него. А Петко монотонно отдавал приказ. Чувствовал, что он шаблонный: и прежде так действовали наряды. А сейчас обстановка другая, в любую минуту может произойти нарушение.
Приказ отдан. Старшина просит разрешения на выход. Но Петко медлит. Потом жестом подзывает старшину, рывком отодвигает занавеску, прикрывающую схему участка.
– Все, что приказывал, отменяю. Вероятное нарушение может произойти в районе дубовой рощи, – уверенно говорит Петко. – Она близко к границе, грунт там твердый, следы трудно обнаружить. Поэтому приказываю сузить рубеж охраны. Нести службу испытанным методом.
Старшина удивился. Он никогда раньше не слышал об этом методе. Начальство сверху выдумало или сам Петко?
Петко понял: приказывает непонятно.
– Будешь все время ходить от исходного рубежа до назначенного – туда и обратно. Прослушаешь местность – идешь дальше, опять прослушаешь – и дальше. Дошел до камней, поворачивай обратно. Опять прослушаешь – двигаешься дальше.
– Теперь понял, товарищ капитан.
Петко сдвинул занавеску и, приложив руку к козырьку, хотел произнести: «Выполняйте приказ», – но сказал не по уставу:
– Берегите тишину, берегите темноту – это главное в вашей службе.
Наряд ушел в ночь. Петко заполнил пограничную книгу, просмотрел конспект очередного занятия, прильнул к окну, поглядел на свой дом. Темно. Спит. Вдруг мыльная темнота в окне растворилась. «Не спишь, родная».
Призывно зазвонил телефон. Петко взял трубку. Минуты, и ночь разбужена тревогой. Плеснула вспышкой ракета, разливая вокруг мертвенно-голубой свет.
Петко выскочил из заставы, и... Натка. К груди прижимает узелок, руки дрожат.
– И я с вами, Петко.
– Останешься здесь.
Натка вздрогнула, как лозинка. Пограничники ушли. На нее навалилась ночь. Тишина. Что происходит там, на границе?
Она решила ждать у крыльца. Задумчиво названивал дождик по черепицам. Плоские капли били по платку Натки, стучали по коленям. А она ждала, ждала, кажется, уже целую вечность.
Но вот послышались шаги. Из темноты вынырнул неизвестный, одетый в салтамарку [3] 3
Безрукавка.
[Закрыть]. Сперва она различила склоненную яйцевидную голову, покрытую свалявшимися волосами и зеленовато поблескивавшую под светом электрического фонаря. Сзади, в двух шагах от него, – старшина и два молодых редника. Мужчина на миг остановился, зажмурился от света. Натка теперь разглядела его запавшее бледное лицо, желтую мятую рубаху. Когда незнакомец повернулся к старшине, она усидела связанные руки, покрытые рыжими волосами. Старшина подтолкнул прикладом нарушителя, показывая ему, куда двигаться. Они прошли мимо Натки.
– А где же Петко? – она уж хотела крикнуть «Петко!», но услышала, как кто-то идет, то и дело останавливаясь. Вскоре показалась и вдруг застыла перед Наткой фигура, недвижная и расплывчатая.
– Петко!
Он пошел навстречу, припадая на одну ногу. «Почему он хромает?» Натка бросилась к нему, развязывая на ходу узелок.
– Ты ранен? Да?
Петко не понимал, о чем спрашивает жена. И только когда увидел развязанный узелок с бинтами, расхохотался.
– Да упал я, ушиб ногу. Даже царапинки нет! – успокаивал он жену. – А упал потому, что еще участок плохо знаю. Вот и разбиваю колени...
Она быстро свернула узелок и прижалась к нему.
Натка сразу же побежала домой накрывать на стол, а Петко пошел в канцелярию, чтобы доложить коменданту о задержании нарушителя, о своей первой победе. Но прежде чем доложить, он решил записать задержание в пограничную книгу. На счету заставы это был сто четвертый нарушитель.
Пока вызывали коменданта, Петко не отрывал глаз от своего окна. Оно горело ярко, отбрасывая полосы света на кизиловый куст, где рдели, словно звездочки, спелые ягоды. Он вспомнил еще в детстве слышанный рассказ: жили-были на свете две ягоды – зло и добро. Зло в волчью ягоду обратилось, а добро взошло в кизиле. Добро прибавляет силы. Так и Натка. Своей добротой прибавляет силы не только ему, но и всем ребятам.
Отправив нарушителя в комендатуру, Петко забежал домой. В углу огнем полыхает оранжевое алиште [4] 4
Покрывало.
[Закрыть]. Как будто не из козьей шерсти, а из песни сердца соткано оно. В различное время суток по-разному переливаются цвета, и на этом фоне стоит его Натка, точеная, словно елочка. Алый платок стягивает ее черные волосы, а клетчатый фартук – талию. Все она, кажется, вобрала в себя: и краски гор, и сияние солнца, и золото пшеничных полей. В этих красках Петко видел и себя, свою дорогу, крутую, как радуга, которую он осилит вместе с Наткой.
А на столе стоял глиняный горшок, завернутый в полотенце и чем-то напоминавший древний ритон. Из него вился парок, приятно щекотавший ноздри. В нем любимое блюдо Петко – телятина с картофелем и перцем, запеченные под яичной корочкой.
* * *
С офицером Ганевым мы встретились снова, но уже в Москве, в Музее пограничных войск. Стояли и рассматривали фотографию пятидесятых годов. Она была подарена музею болгарскими пограничниками. С нее смотрел сам Ганев – один из тогдашних героев границы.
– Устарела, – покачивая головой, говорит он. – Теперь другие герои. С ними надо знакомить советских пограничников.
Когда Ганев произнес: «Теперь другие герои», я подумал о Петко Петкове и спросил, как он поживает.
– О, Петко у нас герой! Два года застава образцовая. На его счету несколько задержаний. Готовится в академию...
– А Натка?
– Натку на заставе приняли в партию. Родился у нее сын, и назвали его в честь Николаевой-Терешковой Валентином... Да, чуть не забыл, – спохватился Ганев и начал что-то искать в портфеле. Вытащил конверт. – Вот, от Петко...
В конверте небольшой листок бумаги и аккуратно завернутый значок, на котором изображен поэт-революционер Христо Ботев. Некоторые слова зачеркнуты по нескольку раз. Видно, Петко подыскивал их, чтобы лучше выразить свои чувства. Читаю первые строки:
«Как хочется преподнести каждому советскому пограничнику дружеский подарок. Но это физически невозможно. Поэтому ограничусь значком, который станет символическим подарком всем часовым советских границ. Кому его вручить? Вручите первому встретившемуся солдату по имени Петр. Я представляю моего тезку. Это боевой пограничник, славный парень...
Крепко обнимаю тебя, Петр, мой советский тезка, друг по сердцу, товарищ по оружию.
Да здравствует Советский Союз – матерь моих лучших чувств!»
Пока я не встретил Петра. Но встречу обязательно. Может быть, в Карпатах, а может быть, и на Памире. Пока значок лежит в моем кармане. Но это не просто значок, а значок-награда. Будь уверен, Петко, ее получит достойный пограничник – представитель нашей гордой молодости.
Владимир Любовцев
«ПСОГЛАВЦЫ»
1
– А я раньше был капиталистом...
Шофер, одной рукой держа руль, полуоборачивается к нам, сидящим сзади.
– Да, да капиталистом, не делайте больших глаз! Буржуем, если хотите. Ну, не то чтобы очень богатым, однако свой мануфактурный магазин имел. Маленький, но свой! Вы спросите, как это старый Гонза шофером стал, почему с капиталами за границу в сорок восьмом не удрал? Потому что Гонза, как немцы к нам пришли, не захотел торговать, партизанил, с настоящими людьми в подполье познакомился. Знал ли он до войны рабочих? Откуда ему было знать их? В моем магазине они не покупали: дорогой магазин был. А в войну узнал. И когда народ власть в руки взял, Гонза сказал себе: «С кем ты, старый пень?» И остался, чтобы новую жизнь строить. Пускай даже простым шофером!
Уловив на моем лице недоверчивую усмешку, шофер возмущенно всплескивает руками, на мгновение оставляя машину без управления:
– Вы думаете – Гонза неискренен, Гонза врет?! Да, да, я читаю это в ваших глазах! И все же я всегда и везде кому хотите прямо скажу, что раньше Гонзе жилось вовсе неплохо. Может, даже лучше, чем сейчас. Потому что он буржуем был. И тысяче или там десяти тысячам таким, как он, маленьким буржуям хорошо было, зато миллионам чехов и словаков – худо. А трухлявый пень Гонза, увидев в партизанах замечательных людей, понял: пусть лучше пострадают десять тысяч, но выиграют миллионы. Ведь и старый пень иногда способен зазеленеть, пустить новые побеги, не так ли?..
Я слушаю вполуха, вцепившись руками в сиденье и не отрывая глаз от спидометра. Конечно, все, что рассказывает Гонза, чрезвычайно любопытно. Но не мог ли бы он говорить, не оборачиваясь ко мне и держа руль как положено? Стрелка спидометра дрожит уже у цифры «140», «шестотройка», как здесь ласкательно именуют машину «Татра-603», мчится по великолепной, но неширокой дороге. А навстречу летят грузовики и легковушки. Того и гляди...
Однако сидящий рядом со мной капитан Ярослав Ярош невозмутимо спокоен. Видимо, уверен в водительском мастерстве Гонзы, а потому и не проявляет никакой нервозности. Дав шоферу выговориться, он просит его ехать немножко быстрее. Куда уж там быстрее! Но Гонза согласно кивает, и стрелка спидометра сразу подскакивает к цифре «160». Кажется, машина вот-вот оторвется от асфальта и взмоет в воздух.
Словно обретя необходимую обстановку, начинает рассказывать Ярош. Он сотрудник пограничной газеты, в войсках уже двенадцать лет, начинал с рядового. Человек начитанный, много знающий, Ярослав может поведать уйму интереснейших вещей. Я уже в этом убедился. На этот раз он начинает довольно неожиданно. Постукивая указательным пальцем по голове собаки в петлице своего кителя, спрашивает, знаю ли я, почему чехословацкие пограничники носят такую эмблему. Пожимаю плечами: откуда мне знать.
– Это любопытная история, – Ярослав устраивается поудобнее на сиденье. – Понимаешь, на Шумаве – это на баварской границе – с незапамятных времен жили ходы. Свободные люди, которые не зависели от феодалов, не знали крепостного права. Только несли королевскую пограничную службу. Ну, вроде ваших казаков – донских или кубанских. Одевались они интересно: белые халаты до пят, высокие сапоги, широкополые черные шляпы. В руках – секира, на поводке – собака. Знамя у них было белое, в центре – голова черного пса. В семнадцатом веке, после сражения у Белой горы, самостоятельное чешское королевство перестало существовать. Захватили нашу страну иноземные феодалы, которым австрийский император дал земельные наделы в Чехии. Ну, в других районах народ противился не очень долго: не все ли равно, какой национальности пан – немец, чех или австриец. Спину гнуть на каждого надо. А ходы, искони вольные, не пожелали стать рабами, отдать свою землю захватчикам. Восстали. Долго сражались, но в конце концов потерпели поражение. Вождя восставших Яна Козина вместе с ближайшими сподвижниками казнили, остальных заставили тянуть лямку на панов. А символ ходов – голова пса – почти триста лет был под запретом, потому что знаменовал собой верность свободе и гражданскому долгу. Когда же мы создавали свои пограничные войска, то восстановили этот древний символ. Правда, содержание его сейчас намного шире, чем у ходов было, но основной смысл тот же: бессонно хранить родную землю...
С шоссе сворачиваем на проселочную дорогу. Гонза, недовольно ворча, сбрасывает скорость до пятидесяти. Что ж, теперь можно и в окно посмотреть. Прежде, на той сумасшедшей скорости это было бессмысленно: ничего не разглядишь. Мимо проплывают деревни. То там, то тут видишь добротные каменные дома с пустыми, незастекленными глазницами окон. Ярош, перехватив мой недоуменный взгляд, поясняет:
– Людей не хватает. Раньше-то здесь жили в основном судетские немцы. После войны они в большинстве своем перебрались в Западную Германию. Те, у кого рыльце было в пуху, конечно, не захотели жить в народной Чехословакии. Мы вынуждены были заселять эти места добровольцами. Однако полностью заселить пока не можем. Почему? Людей мало. И еще одна причина есть: боятся, не решаются. Что ни говори, а район этот опасный: реваншисты под боком, в нескольких километрах, то и дело всякие провокации устраивают...
2
На заставе, по-здешнему – в роте, нас встречает надпоручик Карел Мича. Самого начальника заставы нет, он в служебной командировке.
В канцелярии завязывается оживленный разговор. Мича, как и большинство мужественных людей, с которыми мне доводилось встречаться на наших заставах, о себе рассказывает неумело и неохотно. В самом деле, говорит выражение его лица, разве это тема для разговора?! Зато о своих товарищах может говорить долго, с увлечением.
Представляет нам младших командиров. Ротмистр Франтишек Сохор, сверхсрочник, старшина роты. На счету у этого парня десятки задержанных нарушителей, не раз бывал в серьезных схватках и переделках. Ротный Ярослав Бацо, командир отделения служебных собак. Его питомцы разве что говорить не умеют, а в остальном работают с точностью электронных машин. Между прочим, учился у нашего известного собаковода из Закарпатья старшины Акима Сызранова. До сих пор с восхищением вспоминает своего учителя и его друга Дона: «Вот это пес!»
Вообще о советских пограничниках здесь говорят с подкупающей дружеской теплотой. Не потому, чтобы угодить мне, советскому гостю, сделать приятное. Просто на самом деле наши пограничники очень во многом помогали и помогают чехословацким, щедро делятся своим богатым опытом. Тесные связи поддерживают с заставами Закарпатья: условия-то сходные, такая же гористая местность. И климат похожий: частые туманы, дожди.
Служба тут тяжелая. Тревожная и бессонная, как на любой другой границе. Но есть и своя специфика. Самое трудное – быть твердым, выдержанным, когда тебя постоянно провоцируют. А провокации – на каждом шагу, ежедневно. Идет наряд, а западногерманские пограничники и американцы пулеметы на него наводят, автоматами грозят, постреливают в воздух, всякие оскорбительные словечки выкрикивают, камнями бросают. А то примутся швырять в солдат плитками шоколада и пачками сигарет: «Эй вы, нищие голодранцы, возьмите на пропитание!»
– Тут уже сцепишь зубы намертво, кулаки сожмешь, всю волю в узел завяжешь и идешь, точно ты глухой или никого на той стороне не существует, – надротмистр Франтишек Недведь показывает, как это делается.
Лицо его каменеет, на скулах вздуваются твердые желваки, на губах появляется легкая презрительная усмешка. И я вдруг отчетливо понимаю, каких внутренних сил требует эта железная выдержка.
– К этому мы уже привыкли, – добавляет Ярослав Бацо. – Хуже, когда судетские немцы, бывшие жители этих краев, собираются на свои реваншистские шабаши. Понимаете, сгрудятся толпами человек по двести, по триста, толкутся у самой границы, размахивают лозунгами, знаменами со свастикой; некоторые группки заходят на нашу территорию метров на сто. Все пьяные, крикливые, хвастливые, вооруженные. Иногда начинают обстреливать наряды, набрасываются на пограничников...
Да, здесь служба – на сплошных нервах. Сорваться, поддаться на провокацию нельзя: этого реваншисты только и ждут. И все же в истории роты нет ни одного случая безнаказанного перехода границы. Никому из нарушителей не удалось еще пройти в тыл. А идут многие. Нарушители тоже разные. Есть шпионы, диверсанты, контрабандисты. Есть и такие, кого нужда гонит из ФРГ, кто не может там найти работу или не желает служить в бундесвере. Через границу с ГДР им пройти трудно: полно войск, особенно американских. Поэтому и идут через Чехословакию в ГДР. Этот путь им кажется более безопасным. Верят, что чехословацкие пограничники обратно их в боннский «рай» не отправят...
Надпоручик Мича вызывает в канцелярию четверых молодых солдат. Юные лица, обветренные морозами и обожженные солнцем, четкая выправка, особенная, свойственная пограничникам и у нас, некоторая щеголеватость в одежде, сдержанность и немногословность. На кителе у каждого знак с надписью «Не пройдет!» Этот нагрудный знак вручается тем, кто заслужил право быть старшим наряда, это боевой клич бойцов-антифашистов республиканской Испании: «Но пассаран!»
Знакомимся.
– Воин Франтишек Бенедикт. Второй год службы. Был кочегаром на паровозе.
И – не предусмотренная уставом – смущенная улыбка: на первый-то взгляд, здесь легче, чем на паровозе. Но ведь все время живешь, как боек на боевом взводе. Это, конечно, трудно. Но – надо: республика положилась на него, Бенедикта.
– Воин Ярослав Шимек. Первый год. Бывший каменщик.
– Воин Антонин Бенко, первый год, крановщик на металлургическом заводе.
– Воин Мирослав Грабовский, второй год. Клепальщик с завода «Татра»...
– Мирослав, – предлагает надпоручик, – расскажи товарищу, как ты позавчера задержал двух нарушителей.
Грабовский краснеет, минуту молчит, потом обращается к Мяче:
– Товарищ надпоручик. разрешите не рассказывать... Неудобно об этом. Вот если бы схватка была, тогда другое дело. А таких задержаний у нас хватает...
– Давай, давай!
– Ну, были мы с воином Грубым в секрете. Видим, двое пробираются. Темно было. Прошли они мимо нас, мы им в спину: «Хальт, хенде хох!» Они на землю попадали. Мы думали, отстреливаться начнут. Тихо. Подползли к ним. Видим – парень и девушка. Обыскали, доставили в роту. Оказалось: жених и невеста. Ушли из Западной Германии. Он безработный, к тому же повестку получил, а служить в бундесвере не хотел. Вот и все...
Дверь канцелярии бесшумно приоткрывается, дежурный передает надпоручику записку. Мича читает ее, улыбается:
– Тут ребята просят, чтобы вы выступили, рассказали о Советском Союзе, о ваших пограничниках. Вы уж простите, но народ у нас очень любознательный. Недавно Рауль Роа, министр внутренних дел Кубы, приезжал, так они его два часа не отпускали.
– Ну, я рангом куда ниже, так что... словом, как решит капитан Ярош, я сейчас в его подчинении...
– Да, Мича, мы должны быть еще в одном месте, а уже дело к ночи. Впрочем, двадцать минут можно.
– Вот и отлично, – широко улыбнулся надпоручик.
Конечно, мы задержались не на двадцать минут, а на добрых полтора часа. Да и как можно было уйти от этих славных парней, которые забрасывали вопросами: расскажите, пожалуйста, о том, об этом. Многое они знали из газет, журналов, кинофильмов, радиопередач. Но одно дело читать, а другое – услышать рассказ человека, живущего в Стране Советов, которую здесь глубоко и нежно любят.
Пограничники живо интересовались всем: целиной и космонавтами, строительством и спортом, службой и бытом наших часовых границ. Кругозор у них широкий: в войска пограничной стражи берут людей, имеющих законченное восьмилетнее образование или техникум, ибо пограничная служба, как и у нас, доверяется только лучшим из лучших. Сюда направляют преимущественно ударников производства, членов бригад социалистического труда, передовиков, активистов Союза молодежи. Потому что слово «пограничник» пользуется в Чехословакии не меньшим почетом, чем у нас.
А потом нас потащили, не повели, а действительно потащили в столовую ужинать, сколько мы ни твердили, что нам пора ехать. Да и с какой, скажите, заставы отпустят гостей, не попотчевав их пограничными харчами? Повар – воин Людек Веселый – должен был скоро выходить в наряд, но все же нашел время, чтобы уговорить нас поужинать и оценить его мастерство...
