Текст книги "Встреча с границей"
Автор книги: Иван Медведев
Соавторы: Владимир Беляев,Эдуард Талунтис,Евгений Воеводин,Майя Ганина,Михаил Абрамов,Павел Шариков,Владимир Любовцев,Николай Зайцев,Эдгар Чепоров,Семен Сорин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Семен Сорин
РЫЦАРИ В ЗЕЛЕНЫХ ФУРАЖКАХ
Первое мая тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Вся страна, по обыкновению украсившись празднично, пела, веселилась, ликовала. А на кладбище в Симферополе перед молчаливым строем пограничников опускали в могилу обтянутый кумачом гроб. Удары о крышку первых комьев земли заглушил троекратный ружейный салют. Среди венков и цветов осталась дощечка с надписью:
«Капитан Семихов Иван Федорович. Погиб при исполнении служебных обязанностей»...
Случилось это накануне Первомая, в красивейшем уголке южного побережья Крыма. Над корпусами санатория, жилыми домами, магазинами и ларьками нависает крутая скала, называют ее – «Спящий рыцарь». И верно: стоит приглядеться, как увидишь лежащего навзничь каменного великана в доспехах, в шлеме с закрытым забралом, со скрещенными на груди руками.
Неподалеку от этой живописной местности в годы Великой Отечественной лейтенант Терлецкий с горсткой солдат оборонял важный рубеж в горах. Лезли егерские батальоны, прямой наводкой стреляли танки, но храбрецы не отступили, пока не выполнили задание. Лишь задержав врага более чем на сутки, лейтенант Терлецкий с пятью оставшимися в живых пограничниками вырвался к партизанам. Много еще подвигов совершил он в священной борьбе: взрывал вражеские склады, гранатами сбрасывал грузовики в черные ущелья, а когда прерывалась связь с центром – переходил линию фронта. Однажды во время такого перехода он наступил на мину и, тяжело раненный, попал в плен. Фашисты, обвязав его длинной веревкой, кинули в пропасть. Вытаскивали обратно и снова кидали. Но в смертный свой час он прошептал только два слова: «Живи, Севастополь!»
В конце пятидесятых годов в эти места приехал капитан Иван Федорович Семихов, служивший до этого и на островах Дальнего Востока, и в Каракумах, и на заоблачных высотах Тянь-Шаня. Сотни километров пешком покрывал он от стойбища к стойбищу, не раз попадал в снежные обвалы, в боях с диверсантами смотрел смерти в глаза. Мог ли он думать, что в Крыму, где служба, что ни говори, куда легче, его ожидает гибель?
В тот день Иван Федорович встал пораньше, хотя почти не спал, как всегда перед праздниками. Неторопливо натянул брюки, зашнуровал ботинки, поставил на плитку чайник. Покуда чайник не вскипел, читал вчерашние газеты: свежие привозили только к вечеру. Радио не включал – боялся разбудить жену и детей. Брился «безопаской» перед маленьким зеркальцем, в котором лицо его никак не умещалось полностью. Он видел то один свой глаз, серый, под сдвинутой к переносью бровью, то другой, то короткий вздернутый нос, то подбородок с ямкою посередине – самое неудобное место для бритья. С подбородком всегда была морока: попробуй выбрей его начисто и при этом не порежься.
Добрился он все-таки благополучно, облегченно вздохнул: неудобно же поцарапанным появляться на людях. На краешке газеты черкнул для памяти: «Пора купить электробритву, ленинградскую».
Пока с мылом и полотенцем он выходил во двор к колонке, а вернувшись в комнату, надевал вычищенный, отутюженный китель, жена еще спала. Но стоило ему собраться уходить, как послышался ее голос:
– А завтракать?
– Потом, Надюша. Скоро вернусь, – сказал он. А на ее просьбу завернуть в магазин, купить дрожжей для пирога шутливо откозырял:
– Будет сделано!
Не ведала она, исколесившая с ним всю страну, разделявшая его радости и беды, родившая ему двоих детей, что слышит его голос в последний раз.
Меньше часа оставалось до его гибели, и все-таки много еще людей успело увидеться и поговорить с ним.
Старшина Николай Алтухов, бывалый воин, от плеча до плеча увешанный медалями и нагрудными знаками, провожал его до ворот. Капитан интересовался, каким праздничным меню порадует старшина солдат. Разрешил, если утихнет море, отрядить лодку с двумя-тремя бойцами для ловли ставриды.
– И накоптить на вертелах, – добавил он. Помолчав, улыбнулся: – Может, и мне штуки четыре перепадет – на семью, а?
И тут же с тона шутливого перешел на серьезный. Такими внезапными переходами он как бы заставал собеседника врасплох, вынуждая отвечать по существу и чистую правду.
– Как Попов? – спросил он жестко. Слишком уж занимал его мысли Попов, бывший сержант, с которого недавно на вечернем расчете он снял командирские лычки. Иначе нельзя было. Оскорблял Попов молодых солдат. А докатился до чего? Вернулся «на взводе» из городского отпуска. Нет, начальника мучило не то, что пришлось прибегнуть к почти крайней мере. Мера справедлива. Но пойдет ли это Попову на пользу – вот в чем заковыка.
Старшине не хотелось омрачать праздничного настроения капитана, он думал: «Потом доложу». Однако, застигнутый врасплох, вынужден был отвечать напрямик:
– Худо ему, товарищ капитан. Вчера письмо пришло, брат его, шофер, на машине зашибся.
Семихов закусил губу, молчал. Выйдя из ворот, низко на лоб надвинул фуражку. Так он делал всегда, когда принимал трудное решение.
– Надо отпустить домой, – сказал он. – Вернусь – оформим. – И зашагал мимо виноградников к поселку. А часы на левой руке отсчитывали минуту за минутой, сближая его со смертью.
Под ноги ему ложилась извилистая, подымавшаяся вверх дорога. Он слышал глухой шум прибоя, а взойдя на бугор, увидел море в белых барашках. «Шторм стихает, – определил он, – к вечеру совсем успокоится. А дождика не миновать...».
В ложбине, у гаража, навстречу попались сержант Себельников и рядовой Каноныхин. Они возвращались с правого фланга и на минуту остановились, чтобы накинуть плащ-палатки – стало накрапывать. Старший наряда сообщил, что на участке все спокойно. И между прочим добавил:
– Метрах в двухстах от берега что-то плавает. Не то бочка, не то буй. Волной пригнало.
– Буй так буй, – сказал Семихов. – Ступайте отдыхать.
Не найти на побережье человека, который бы не знал Семихова. Его знали все от мала до велика. К нему тянулись, верили ему, просили совета, а бывало – и помощи. Поэтому он тоже знал всех, и не только в лицо или по фамилии. Он знал о людях то, что положено знать лишь близким друзьям. Он и был другом всех хороших людей. Вот почему на пути от заставы до поселка ему досталось столько приветливых кивков и улыбок!
Со всеми конечно не постоишь, не покуришь. Но вот с Басалаевым, высоким сутуловатым вахтером, как не поговорить, тем более им в одну и ту же сторону, к поселку.
– Здорово, Василий Дмитриевич!
– Доброго здоровья, – ответил Басалаев, протянув левую руку. Правый пустой рукав его пиджака был засунут в карман – память о боях за Киев. Он оглядел бритого, с надраенными до блеска ботинками и пуговицами капитана: – Видать, праздник для тебя уже наступил?
Семихов лукаво подмигнул:
– Заранее готовлюсь. Знаешь, дел навалится...
Они шли рядом, разговаривая о всякой всячине. Но за обыденностью их разговора угадывалось значительно большее: глубокое уважение друг к другу. Основания для этого были. Басалаев работал в народной дружине, всеми силами помогал пограничникам. И Семихов не оставался в долгу. Зимы в Крыму тоже бывают суровые, трудно тогда вахтерам в демисезонной одежке. А куда, кроме Семихова, обратиться за валенками и полушубками?
Капитан ни разу не отказал, отвечал безо всяких проволочек:
– Старшина выдаст, я приказал.
Да мало ли других запросов, на которые ежедневно, ежечасно с готовностью откликался Иван Федорович! Он уважал людей, видел в них своих единомышленников и соратников.
А как не постоять с Андреем Андреевичем Сидоренко! Вот он вышел в своей расшитой косоворотке из аккуратного, обсаженного тополями домика – поселкового совета. Здесь он работает председателем.
Взаимные приветствия, рукопожатия, вспыхивают огоньки папирос.
Они познакомились уже давно, когда Семихов приехал сюда. Зашел как-то в поссовет, увидел немолодого человека за письменным столом, обратил внимание на его старенький мундир без погон, разговорился. Оказалось, оба еще до войны служили в одном погранотряде, может быть, даже и не раз виделись. Не беда, что сдружиться привелось лишь двадцать лет спустя. Сдружила их общая депутатская работа, а еще больше – общая беда, в которой они не постеснялись друг другу признаться. Беда эта – нехватка образования. Солдатская судьба забрасывала их в такую глухомань, что при всем желании было не до учебы. К счастью, здесь оказалась вечерняя школа. Поговорили по душам и решили:
– Молодости мы не первой, но надо...
И к прежним заботам добровольно прибавили новые.
Трудно взрослым людям привыкнуть к низеньким детским партам. Еще труднее чуть ли не с азов браться за школьную премудрость. И если русский язык, литература, история свободно доходили не только до сознания, но и до сердца, то алгебра и тригонометрия – хоть плачь. Сколько и без того скудных часов отдыха отнимали они у Семихова!
Собственно, эти формулы, эти тангенсы и котангенсы и стали сейчас предметом беседы Семихова с Сидоренко. Приближались экзамены, и Иван Федорович крепко рассчитывал на помощь друга.
– Значит, пойдешь в репетиторы? – спросил на прощание Семихов.
– Конечно. Стаж-то у меня дай бог! – сказал Сидоренко, намекая на то, что заниматься с Семиховым ему не внове.
Еще на несколько минут задержал его возле склада комендант санатория Петриченко. Жаловался, что кто-то растаскивает доски. Уже четыре пропало.
– Не твои ли стараются? – высказал догадку комендант.
Семихов нахмурился:
– Если мои – сегодня же вернут. А если твои – смотри, поссоримся.
Прежде чем зайти за дрожжами, он завернул в промтоварный. Собственно, это было тайной целью его прогулки: сделать подарок жене. Директор Анатолий Пушкин предложил шляпки из синтетического волокна. Иван Федорович повертел в руках одну, другую, подивился безвкусной конфигурации – и решил примерить сам.
Снял с головы зеленую фуражку и нахлобучил одно из этих синтетических сооружений. Глянул в зеркало и решил вслух:
– Ну ежели мне не идет, жене и подавно. Как думаешь, Василий Дмитрич?
Басалаев искренне поддакнул. Директор скрепя сердце тоже согласился и предложил вязаные кофточки. Но разложить их на прилавке так и не успел. С улицы донеслись крики: «Мина! Мина!».
Семихов, мгновение прислушавшись, схватил фуражку, надвинул ее низко на лоб и выскочил из магазина. Через минуту он был на берегу, где толпились отдыхающие и местные жители, с любопытством вытягивавшие шеи в сторону моря. Кое-кто швырял туда камешки. Капитан подбежал ближе и невольно содрогнулся. Метрах в двадцати, переваливаясь с волны на волну, действительно болталась самая настоящая плавучая мина. А не бочка и тем более не буй, как докладывал сержант. Ее, поставленную во время воины, сорвало с якоря вчерашним штормом. И теперь пятьсот килограммов тротила в стальной упаковке неотвратимо приближались к берегу.
Если бы позволило время, Семихов, наверное, удивился беспечности людей, даже прошедших войну. Неужели они не видят смертельной опасности, которая совсем рядом? Неужели не понимают, что эта мина – зловещий подарок фашистов, и тех, кто давно на том свете, и тех, кто нынче расселся в министерствах Бонна, страстно ожидая реванша? Если сегодня, два десятилетия после войны, погибнет хоть один советский человек, – это тоже в их планах.
Но время не позволило Семихову подумать об этом. На берегу были женщины, дети. Он знал лишь одно: промедление смерти подобно. Мешкать нельзя ни секунды.
Капитан глянул по сторонам, заметил: вот стоят два его солдата, вон – несколько дружинников. Он кликнул их по именам, на всю силу легких скомандовал:
– Оцепить пляж! Всех – с берега!
Толпа попятилась, а Семихов по кромке берега, по самому урезу пошел к мине. Он приближался к ней все ближе и ближе, вернее она к нему, подталкиваемая прибоем. Трудно сказать, на что он рассчитывал. Или хотел броситься в воду и отбуксировать ее как можно дальше от берега; или надеялся, войдя в море по плечи, удерживать ее, пока опустеет пляж; ясно одно – меньше всего он думал о себе: слишком ничтожные шансы оставались у него на жизнь.
Лишь по колено успел вступить в воду Семихов. Он шел к ней, к мине, отполированной, со скрытыми бойками, с ржавыми крюками по бокам. Протянув вперед руки, он готов был броситься ей навстречу, но пенистый вал подхватил ее, поднял на гребень и швырнул на камни у ног Семихова.
Черный столб дыма взметнулся к небу, взрывная волна переломала десятки деревьев, обрушила на новостройке строительные леса, сквозь вылетевшие стекла прошлась по многим квартирам. Но, откликнувшись эхом, непоколебимой осталась нависшая над поселком скала. «Спящий рыцарь» – ее название. Ей вечно стоять здесь, напоминая людям о рыцарях в зеленых фуражках Александре Терлецком и Иване Семихове. Они навсегда смежили глаза во имя торжества жизни.
Павел Шариков
ЧАСОВОЙ С ПОСТА НЕ УХОДИТ
В результате деятельности посланных ЦК КП(б)У организаторских групп А. М. Грабчака, М. А. Рудича, М. Г. Салая и других в первой половине 1943 года новые крупные партизанские отряды и соединения выросли на Правобережье Украины».
«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941—1945». Том 3, стр. 459.
1
Война застала их на пограничной заставе, где они поселились в начале сорок первого года, вскоре после того, как Андрей Грабчак закончил учебу в московской пограничной школе.
Застава стояла в Карпатах, расположив свои нехитрые постройки на небольшом горном плато, вокруг которого далекими и близкими планами уходили вниз или поднимались вверх царственные карпатские леса. Андрей вырос в лесном краю, и его трудно было удивить раздольем и щедростью природы, но то, что он увидел в Карпатах, было настоящим открытием, поразившим его.
Вес здесь нравилось Андрею: и говорливые ручьи, в которых билась, играла светлая, бархатистая вода; и невесомый прозрачный воздух, которым нельзя было надышаться; и горные великаны – лохматые ели, которые простирали свои вершины к самому небу и беспрерывно о чем-то шептались; и стройные, как свечи, буки, их неприхотливость и цепкость: где они только не ухитрялись расти!..
Особенно хороши были Карпаты тихим весенним утром. Когда вставало солнце и туман спускался вниз, все вокруг оживало, лес наполнялся разноголосым птичьим гамом.
Андрей любил наблюдать горы. На первый взгляд их жизнь была однообразной. Но это только на первый взгляд. В действительности же горы были то веселыми, то задумчивыми, то сердитыми, но всегда сохраняли свое величие.
Даже в часы, когда все погружалось в сладкую истому и от тишины звенело в ушах, горы не умолкали. «Ау-таду, ау-таду» – гудели они, и в этом гуле было что-то спокойно-величавое, торжественное.
Андрей бывал на Кавказе. В тридцать девятом он с Таней ездил в Нальчик. Кавказские горы показались ему сказочно красивыми, но их красота была какой-то броской, декоративной. Не то – Карпаты. Здесь все мягче, теплее, душевнее, быть может, оттого, что карпатская природа напоминала ему места, где он вырос и которые любил до самозабвения.
По душе пришлись Карпаты и Тане. Когда они туда приехали, Таня еще не совсем оправилась от родов, выглядела уставшей, бледной. Но прожив немного, окрепла, посвежела и на щеках ее загорелся прежний румянец.
Предвоенная весна в Карпатах выдалась на редкость дружной. С середины апреля установилась ясная погода, под щедрым солнцем быстро сошли снега, и как-то вдруг, разом все зацвело. Природа словно чувствовала приближение беды и торопилась скорее отцвести, скорее отдать людям свою дивную красу, всю, без остатка. Особенно буйно цвели яблони, которые тут и там росли на склонах и подступали к самой заставе. Казалось, что на них опустилось легкое облако, освещенное неярким солнцем.
Таня очень любила прогулки в цветущем яблоневом саду. Каждое утро она брала девочек и располагалась где-нибудь в тени цветущего дерева. Пока младшая годовалая Алла спала, она со старшей Майей собирала цветы, плела венки или же отвечала на бесконечные «почему?» своей любопытной, непоседливой дочери.
Андрей в последние дни перед войной редко бывал с семьей. Забежит, наскоро перекусит, поцелует дочурок и опять спешит на заставу. Таня видела, понимала, что мужу не до них: на границе редкая ночь проходила спокойно, то тут, то там гремели выстрелы. Несколько раз наряды приводили на заставу вооруженных людей. Андрей допрашивал их и отправлял в отряд.
– Что говорят-то? – спрашивала Таня мужа.
– Опять то же самое: «заблудились»...
– Что-то часто они блуждать у нашей границы стали?
– Ничего, отучим, – стараясь успокоить жену, отвечал Андрей.
Но слова его не успокаивали. На сердце у Тани было тревожно. Долгими, одинокими ночами, когда Андрей пропадал на границе, она о многом передумала, и ее все чаще и чаще преследовала мысль: «Неужели будет война?» Нет, конечно, у Тани не было основания делать такой вывод. Уж, видно, так устроено женское сердце: чем счастливее, безоблачнее жизнь семьи, тем больше опасений, как бы нежданная беда не свалилась на это счастье. А тут эти выстрелы, от которых до самого утра, пока не послышатся шаги Андрея, не сомкнешь глаз.
Догадка, что дело идет к войне, возникала и у пограничников, в том числе и у Андрея. Понятно, оснований у них было больше, чем у Тани.
Андрей понимал, что активность на границе румынской, а значит, и немецкой разведки (еще в пограничной школе он узнал, что немцы с потрохами купили румынскую агентуру и заставили ее работать на себя) вызвана отнюдь не мирными намерениями. Только за апрель румыны двенадцать раз пытались забросить на участки заставы своих агентов. Правда, в последние дни соседи стали вести себя осторожнее, провокации прекратились, и на границе стало спокойнее. Но настораживало другое. В первых числах июня в румынскую деревню, что хорошо просматривалась с заставы, понаехало много немцев. Говорили, что состоятся совместные маневры немецких и румынских войск. Пограничники этому верили и не верили. Почему нужно проводить маневры именно возле границы, как будто в Румынии нет для этого другого места? Кроме того, если речь идет о маневрах, то зачем выселять из деревни местных жителей? А то, что немцы выселили крестьян со всем их домашним скарбом – это пограничники доподлинно знали, хотя выселение проходило по ночам и с большой осторожностью.
Нет, в воздухе явно пахло войной. Но ни Андрей, ни другие пограничники заставы не предполагали, что война стоит на пороге, приготовилась к прыжку, что вместе с июньским воскресным рассветом ворвется она в их жизнь, в жизнь страны, круто изменит их судьбы.
...За неделю Андрей изрядно измотался и решил в субботу пораньше освободиться, взять в воскресенье выходной день. Надо же в конце концов по-настоящему выспаться. Хотелось также хотя бы день, а не урывками побыть с семьей, рассеять тот немой упрек, с которым глядела на него Таня. «Что ж ты, дорогой муженек, забыл нас с дочками. Все дела и дела. А ведь нам без тебя тоскливо», – читал он в ее глазах. Да, за годы совместной жизни он научился улавливать малейшие оттенки настроения жены. «Прости, Таня. Вот придет суббота, дела – к черту», – сказал он себе.
Но обстоятельства и на этот раз сложились иначе и не позволили Андрею провести субботний вечер в кругу семьи. Ему пришлось дежурить по заставе. Помощник Андрея лейтенант Козлов, который должен был дежурить, попросил отпустить его в село. В том селе жила учительница Аня Величко. Андрей не раз видел эту тоненькую, похожую на подростка девушку с большими робкими глазами. За два месяца, которые прожил Петя Козлов на заставе, молодые люди полюбили друг друга. Петя уже поговаривал, что после Аниного отпуска они поженятся. А как раз завтра Аня и собиралась уезжать в Полтаву, чтобы спросить у родителей позволения на брак. Андрей отпустил Петю. Он не мог ему отказать.
Привычный ритм жизни заставы увлек Андрея. Народу на заставе было много, и как только стемнело, дверь небольшой комнаты, названной «канцелярией», почти не закрывалась. Наряды то уходили, то возвращались. Андрей ставил задачи уходящим, выслушивал скупые доклады возвращавшихся, смысл которых сводился к одному: с самого вечера на той стороне замечена какая-то подозрительная возня.
В первом часу вместе со старшиной Шелудько Андрей сходил на правый фланг, проверил наряды, а когда на востоке забрезжил рассвет, был уже на заставе.
Андрей и Шелудько еще не успели отдышаться и снять оружие, как в канцелярию влетел красноармеец Проскурин.
– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться! – выпалил он во весь голос.
– Тише, Проскурин, заставу разбудишь, – урезонил Андрей, как всегда пристально вглядываясь в лицо бойца и стараясь определить, кто перед ним: Василий или Николай.
Василий и Николай Проскурины были братьями-близнецами, как две капли воды похожие не только лицом, фигурой, походкой, но и характером, еще не совсем сложившимся и уравновешенным.
– Это ты, Василий? – спросил наконец Грабчак..
– Так точно, товарищ начальник.
– Что у тебя?
– Да вот табачком и яблоками угостить зашел. Мамаша посылку прислала. Прошу! – и он положил на стол пачку душистого табака и десяток больших ароматных яблок.
– Спасибо. Табачком мы со старшиной попользуемся, а яблоки забирай, с братом съедите...
Когда Проскурин ушел, Андрей и Шелудько свернули «по царской», как любил говорить старшина, и вышли на крыльцо. Прикурили, затянулись. Уже заметно посветлело. В потускневшем небе неярко горели далекие звезды. Из-за горы, прозванной солдатами «верблюжьей спиной», веял предутренний ветерок. Судя по всему, день занимался ясный, безоблачный, щедрый на солнце и тепло.
Вдруг почти над самой крышей заставы просвистел снаряд, тут же ахнул взрыв и многоголосым эхом загрохотал в горах.
Это было так неожиданно, что Андрей сначала подумал: «Ведь правду говорили – будут маневры. Вот они». За первым выстрелом последовал другой. Теперь снаряд разорвался перед заставой, в щепы разнес одинокий бук.
– Что они по заставе-то палят!.. – Грабчак зло выругался, и тотчас же его сознание обожгла невероятная мысль: «Война!» Да, это война, сомнений не было. Надо поднимать заставу. Только Андрей хотел кинуться назад, как увидел, что с румынской стороны на крыльцо направлен пулемет. Почему же он не стреляет? Почему? Ясно, почему! Ждет, когда на крыльцо выскочат красноармейцы, чтоб побольше уложить.
Андрей слышит грохот в казарме. Кто-то поднял заставу «в ружье!»
– На крыльцо не выходить, прыгать через окна! – не поворачивая головы, кричит Андрей. Поняли! Он слышит, как красноармейцы разбирают оружие и выпрыгивают в распахнутые настежь окна.
Грабчак косит глазом на Шелудько. Тот стоит не двигаясь: «Сообразительный!»
– Старшина, по счету «три» прыжком в окоп! – шепчет Андрей, показывая взглядом на ход сообщения, вырытый перед самым крыльцом несколько дней назад.
– Раз, два, три! – и их сдувает словно ветром. В то же мгновение раздается глухая пулеметная очередь. Пули свистят над самой головой и впиваются в здание заставы. Снова тихо. Фашистский пулеметчик ждет: не покажутся ли на крыльце советские солдаты. Черта лысого дождешься, нашел дураков! Но что это: поднятая шумом, протирая кулачком заспанные глазенки, спотыкаясь, на крыльце появляется трехлетняя дочь Андрея Майя.
– Куда она там смотрит! – выругал жену Андрей. Его сердце замерло от ужаса. Вот-вот раздастся пулеметная очередь, и все будет кончено. Но пулеметчик молчит. Снова та же дьявольская хитрость. Ждать нельзя, надо спешить на выручку дочери. Андрей прыгает, но его на какое-то мгновение опережает красноармеец Баранов. Очертя голову он бросается к девочке и, схватив в охапку, уносит за дом. Пулеметчик обдает их дождем пуль, но ни одна не задевает ни Майю, ни Баранова, ни Андрея.
Как и положено по боевому расчету на случай вооруженного нападения на заставу, Баранов немедля подседлал двух коней, посадил на одного из них Таню с Аллой и на другого сел сам с Майей и отвез их в Черновцы, в штаб отряда. К полудню он был уже на заставе.
Фашистский пулеметчик, чувствуя, что никто больше не клюнет на его удочку, стрелял по двору заставы. Методично бухала пушка, вскоре к ней присоединился миномет. Снаряды и мины ложились то впереди, то сзади: немцы никак не могли пристреляться. Но все же несколько мин попали на заставский двор, разрушили конюшню, выбили стекла в окнах заставы. Солдаты, однако, не пострадали. Все они к этому времени уже заняли свои места в блокгаузах, оборудованных в кирпичной бане и в складе.
Андрей обходил блокгауз, всматривался в лица пограничников, проверял их готовность к бою. И хотя тут стоял полумрак, он с радостью отметил: растерянность, вызванная внезапностью нападения врага, прошла. Красноармейцы были сосредоточенны, собранные, готовые ко всему.
– Фашисты! – Андрей узнал голос пулеметчика Агапова. Он уже и сам видел, как по дороге, серпантином ползущей к заставе, цепью наступало до роты солдат.
Услышав, как нетерпеливо задвигали бойцы затворами, Андрей распорядился:
– Без команды не стрелять. Подпустим ближе, – и уже себе: – Привыкли, сволочи, как на параде переходить чужие границы.
Страшно медленно идет время. Напряжение достигает предела. Андрей чувствует биение сердца и, как бы со стороны, замечает, что рука, держащая бинокль, дрожит. «Спокойнее, друг, спокойнее!» – говорит он себе, стараясь подавить волнение.
А фашисты идут. Они уже прошли бук, который прошлым летом обожгла грозовая молния. Значит, осталось двести метров. Рано, пусть пройдут еще поворот, выйдут на прямую, тогда и ударим. Вернее будет.
Вот и намеченный рубеж. Андрей ясно различает лица наступающих. Фашисты идут громко переговариваясь.
– По наступающим фашистам – огонь! – голос Андрея звучит незнакомо резко, низко. Он уже успел себя взять в руки. Сразу в блокгаузе запахло гарью, стало тесно от выстрелов. Торопливо, захлебываясь, ударил «максим», его поддержали два РПД, сухие нестройные винтовочные выстрелы. Фашисты залегли, потом стали откатываться назад. Напрасно немецкий офицер пытался остановить солдат. Через минуту и сам он, как-то театрально взмахнув руками, рухнул на землю.
– Что, гад, получил! – радостно прокричал Шелудько.
И этот возглас, в котором слились и гнев, и ненависть, и злая насмешка над врагом, и радость, что враг бежит, послужил как бы сигналом. Пограничники, несколько минут назад молчаливые, сосредоточенные, теперь сбросили со своих плеч тяжесть, дали волю злословию. То там, то тут слышалось:
– Кусается!
– Хорошо бегать умеете, сволочи!
– А ну, подходи, места на моей мушке для всех хватит!
Ни с чем не сравнимо чувство победы. Оно заполняет сердце все без остатка острой радостью, делает человека сильным, неустрашимым. Да, конечно, это была ещё не победа, лишь первый успех. Все равно люди заставы поверили в себя, в свои силы и от этого были счастливы.
Когда неприятель показал спину, бить его легко. Решение созрело мгновенно: преследовать!
– Пулеметчикам Антонову и Бондырю поддерживать огнем. Отделение Безрукова идет слева дороги, Мельникова – справа. Я с Безруковым, Козлов – с Мельниковым, – командует Андрей.
Приказ краток, но красноармейцам все ясно. Они понимают с полуслова. Наскоро перезарядив оружие, набив патронами и гранатами противогазные сумки, пограничники спешат к выходу. Там стоит Андрей. Он привычным глазом на ходу осматривает каждого, как перед выходом в наряд, и рад, что его люди не растерялись в грозный час, так хорошо ведут себя. Особенно доволен Андрей своим помощником Козловым.
Петя загостился у невесты, и нападение застало его в селе. Услышав стрельбу, он бросился на заставу, на ходу крикнув Ане: «Проститься забегу, жди!» Бежал той самой дорогой, по которой наступал неприятель. Увидев чужих солдат, вначале не помял, в чем дело, но потом сообразил, спустился к дозорной тропе и, обогнув фашистов, на их глазах пробежал на заставу. Застрочили автоматы, но было уже поздно. Петя целый и невредимый стоял перед Андреем, моргал от полумрака блокгауза. Через минуту он уже лежал у «Дегтярева», расстреливал фашистов. Недаром Козлов считался одним из первых стрелков не только на заставе, но и в Харьковском училище, которое окончил незадолго до войны. Хорошо, что в такую пору у Андрея есть помощник, на него можно положиться, не подведет.
Плохо, что нет политрука Карамчука. Не сегодня-завтра появится. Жалко, что война не даст ему отгулять положенное. Золотой мужик, «братка военный». Неунывающий, он с шуткой, должно быть, и родился, с ней и умрет. Не забыть спросить: откуда у него эта самая поговорка «братка военный». Наверное, от учительства осталась. Интересно, как он своих учеников звал – «братка студень»? Что-нибудь в этом роде.
За свою жизнь Андрей прочитал много разных книг о разных войнах, видел десятки военных фильмов и не так представлял контратаку. Его первая контратака получилась куда проще, чем описано в книгах и представлено в кино. Он бежал вместе с пограничниками, вместе с ними стрелял, что-то кричал, ругался. У немцев и румын, судя по тому, как они бежали, в то время не было иного желания, как скорее унести ноги.
Вот и граница. Что делать? В пылу погони солдаты рвутся вперед, их трудно сдержать. Но идти за границу рискованно. Застава – не дивизия, не полк, даже не рота, всего сорок штыков. Что же могут сделать там, на чужой земле? А здесь они сила, они могут держать границу и будут ее держать.
Андрей рассредоточивает бойцов, и они залегают у самой границы, укрывшись в густой траве. Исподволь стекаются сюда наряды.
Проходит час, другой. Солнце все выше забирается в безоблачное небо. Все вокруг замирает в сладкой истоме; поют жаворонки, стрекочут кузнечики, и не верится, что война. Это впечатление усиливается тем, что фашисты не показывают нос. Что это значит? Что они задумали: приготовили новую провокацию или опомнились? Скорее первое. Андрей не знает: сидеть у границы или возвращаться на заставу. Он зовет Козлова и Шелудько и после недолгого совета решает: возвращаться. Фашисты могут выйти к заставе справа и захватить ее. Допустить этого нельзя.
Тихо. Только со стороны шоссе доносится шум отдаленного боя. «Бу-бу, бу-бу», – непрерывно бухают орудия. Это, по всей видимости, артиллеристы армейского полка отбиваются от немцев. Вместе с артиллеристами, наверняка, и пограничники тринадцатой. Шоссе надо держать во что бы то ни стало: оно ведет в Черновцы. А там ворота на Украину, там Таня и дети. Андрей уже знал, что они успели уехать в отряд. Если благополучно доберутся, в отряде помогут. Взяла ли Таня хоть что-нибудь из одежды? Вряд ли, не до того было. Схватила, наверное, ребятишек и в чем были, в том и подалась.
Итак, уже в первые часы войны личное и общее для Андрея слилось воедино. Как-то особенно отчетливо он почувствовал, что в начавшейся схватке с фашистами будет решаться судьба того огромного, что зовется Родиной, Отечеством, и судьба его семьи – Тани, маленьких дочек. Одного от другого нельзя отделить.
