Текст книги "Встреча с границей"
Автор книги: Иван Медведев
Соавторы: Владимир Беляев,Эдуард Талунтис,Евгений Воеводин,Майя Ганина,Михаил Абрамов,Павел Шариков,Владимир Любовцев,Николай Зайцев,Эдгар Чепоров,Семен Сорин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
На тендере
На контрольно-пропускном пункте служба нередко требует тяжелого физического труда, железного упорства. Поднялся я в тендер прибывшего из-за границы паровоза, встал с краешка и смотрю – нет ли чего в угле. Смотрел, смотрел, приглядывался и приметил, что в передних углах тендера, ближе к паровозу, уголь в трех местах взбугрился. Во время хода поезда уголь от вибрации и ритмичной качки выравнивается на тендере, точно по линейке. Все утрясется в пути, каждый комок на свое место уляжется. А тут три бугорка выпирают.
Проверил я эти места щупом – ничего нет. А самого сомнение берет, так сердце и гложет. Но не станешь же уголь на землю с паровоза сбрасывать. Это работа большая, да и времени у нас на неё нет.
Вспомнились мне в эту минуту земляки. Большинство из них – шахтеры, уголь всю жизнь добывают. Я хотя и не работал в шахте, но в штреки спускался не раз. И вот здесь, на паровозном тендере, решил воспользоваться опытом шахтеров. Слой угля был около двух метров. От заднего края тендера по самому дну стал рыть под углем тоннель в сторону паровоза, а затем сделал разветвление к тем местам, где выступали бугорки. Делал я это по шахтерским правилам – углублюсь немного и крепление поставлю. Уголь, выбранный снизу, высыпал тут же, в тендер. Так прошел под углем до самого паровоза.
И не обманулся. Контрабанда там оказалась малогабаритная, тщательно упрятанная – двадцать одна пара капроновых чулок, триста бритв, сорок одна золотая монета царской чеканки. Вот они три бугорка!
Все, что случилось за годы службы, описать невозможно. Пришлось встречаться с самыми невероятными, неожиданными ухищрениями контрабандистов. Вот, например, самая обыкновенная занавеска на окне вагона. Ну что в ней можно запрятать? Занавеска чуть скручена и, может, чуть туже, чем надо, внизу ремешком к стене прижата. Раскручиваю. В занавеску, во всю её длину, аккуратно вложен сверток шелковой ткани.
Или идут от вагона к вагону шланги и трубки системы экстренного торможения поезда. Опять же дело обычное. Внутри этих трубок должны быть усики для распределения пара. Но заглянешь – усиков нет. Они вырваны. Значит, кому-то помешали. Продергиваешь в трубке раз, другой проволокой, она во что-то упирается. Нет, в трубку мусор не попал. Она плотно золотом забита! Бывает и так, что контрабандисты «усовершенствованием» техники занимаются. В одном вагоне я заметил, что отопительная система несколько сложнее, чем в других. От главной трубы ответвляется еще одна, на мой взгляд, совершенно лишняя трубка, и уходит концом в пол. Что же это, думаю, за «аппендикс» такой? Проверил, с обеих концов трубка закупорена, вода в нее не поступает. И этот «аппендикс» оказался полон золота. Мы его, конечно, удалили.
В одном из туристских поездов на кухне ресторана работали слишком веселые повара. На всю станцию пели они модные песенки, везде у них чисто, опрятно, готовят самые изысканные кушанья. Даже топливные брикеты и те уложили ровненько, один к одному, точно на показ выставили. Но заметил я, что веселые повара уголь для кухни с тендера паровоза таскают. Неудобно, конечно, это и канительно. Заинтересовался я ровными брикетами – и не зря. Под ними лежали свертки с шерстяными и нейлоновыми тканями на тридцать тысяч рублей... Вот тебе и модные песенки приветливых, беспечных поваров!
Все эти и другие факты подтвердили слова Филиппа Ганькова:
– У контролера глаз должен бить точно, как выстрел снайпера!
Загадочные гудки
Офицеры и сержанты нашей части задержали крупного валютчика. Мы догадались, что в городе орудует шайка опасных дельцов, но на след напасть не могли. По крупице накапливали факты, вели наблюдение, чтобы ударить без промаха.
Началось это так. Майору Дудко показались подозрительными гудки паровоза: чередовались они в каком-то странном сочетании – длинные и короткие.
Майор вместе с солдатом Денисовым приметили, где остановился этот паровоз, стали за ним наблюдать. Паровоз пыхтел на месте. Вдруг из клубящегося пара вышел коренастый человек в рабочей одежде – ватнике, стеганых шароварах, резиновых сапогах, кепке. Он протер глаза, осмотрелся и пошел к будке стрелочника.
– Парильщик не заставил ждать себя! – сказал Денисов.
– Хорошо. Вовремя успели, – добавил майор.
Они подождали еще немного и тоже пошли к будке стрелочника. В ней мирно беседовали два человека, Они были удивительно схожи: не различить ни по одежде, ни по росту, ни по фигуре. Один порывисто вскочил с табуретки, обрадованно воскликнул:
– Прошу, Александр Михайлович, гостем будешь!
Майор поблагодарил, сел на табуретку. Хозяин будки представил приятеля:
– Знакомьтесь, мой родственник...
Дудко заметил:
– Так похожи, что не могу разобраться, кто же из вас был на паровозе?
Хозяин усмехнулся.
– Я, конечно, – спокойно сказал он. – Иностранец такие пары развел, а вместе с парами и золу выдувает. Чистоту с меня спрашивают, сами знаете. Вот и влез на паровоз, поцапался. Что, не положено, не дипломатично?
– Дипломатичности, разумеется, маловато, если поцапались...
– Учту на будущее, Александр Михайлович.
Майор Дудко хорошо знал этого человека. Недавно он работал в одном из лучших ателье закройщиком. Работал, видимо, добросовестно – его портрет красовался на Доске почета.
– Если модницы узнают, что вы в этой будке отсиживаетесь, – пошутил Дудко, – достанется же вам на орехи...
– И деньги и славу променял на чистый воздух. Легкие теперь как кузнечные мехи, – стрелочник молодцевато выпятил грудь. – Возьмете, Александр Михайлович, к себе на службу?
– По внешнему виду подходите, – сдержанно согласился Дудко и спросил, – все-таки, кто же из вас был на паровозе?
– Почему такое сомнение? – стрелочник снял с плитки чайник. – Вот и чаек готов!
– И кто все-таки был на паровозе? – медленно повторил Дудко.
– Да я, я, черт возьми! – стрелочник дернул руку, из чайника выплеснулся кипяток на пальцы. Резким движением поставил чайник на столик, распахнул ватник, крикнул. – Глядите, осматривайте!
Потом успокоился, укоризненно проговорил:
– Ну что вы в самом деле, пограничники! Давайте лучше чай пить. Бери велосипед, – кивнул он приятелю, – и марш в буфет за пряниками!
Тот, до этого молча и угрюмо сидевший в углу, поднялся, подошел к велосипеду, прислоненному к стенке.
– Пряники придется отложить, – строго сказал Дудко, – пока не узнаю, кто был на паровозе...
Солдат Денисов стоял у двери. Державший велосипед на миг оцепенел. Потом глаза его отчаянно сверкнули, он со всей силы бросил велосипед на солдата, рванулся к окну. Денисов вцепился в его ватник.
Парни оказались крепкими. Один из них даже ремень порвал, которым связали ему руки. Сопротивлялись отчаянно – поняли, что провалились.
В карманах стрелочника были американские деньги – двести двенадцать долларов. Сказал, что нашел под шпалой.
– Почему сопротивлялись? – спросил Дудко.
– Боялся. Хотел доллары себе оставить.
– А золото где?
– Золота нет...
Дудко поднял кинутый в угол велосипед и почувствовал – тяжеловат. Сняли седло, стали проверять раму, а в ней сто сорок две золотые монеты.
Вот что означали загадочные гудки.
С этого началась упорная и острая борьба с валютчиками. От будки стрелочника потянулись извилистые, тайные тропы.
На окраине...
Поиски валютчиков привели нас в дом на окраине города. Хозяина нет, встретила его жена. Узнав, чем интересуемся, решительно заявила:
– Осматривать дом не позволю. Разрешение прокурора на то имеете? Если имеете, покажите. Честным людям на такую бумагу глядеть не приходилось! – паясничала толстая женщина. – Ах, понимаю, вас долляры интересуют. Так покажите мне эти самые долляры – спасибо скажу!
Пришел муж. Жена крикнула:
– Разберись-ка сам, что нужно этим любопытным!
Мы поздоровались с хозяином. Он не ответил. Приказал жене:
– Что стоишь? Давай обедать!
Сидит, обедает. Каменное, непроницаемое лицо. Затем пришел младший сын – его любимец. Парень заорал на мать:
– Зачем ты их пустила?
Вскоре в гости пришел к хозяину кум – столяр, который этот дом отделывал. Решили Новый год по старому стилю встретить. Стали пить водку, закусывают дешевой хамсой. Хозяйка поставила на стол чугунок неочищенной картошки...
Так началось наше знакомство с валютчиком.
В первый день ничего не нашли. Хозяева торжествуют. Толстая женщина исступленно, во все горло, чтобы соседи слышали, орет:
– Мы вам метлу привяжем, чтоб следы замела!
– Ладно. Если ничего не найдем, – со сдержанной иронией, спокойно соглашается Дудко, – тогда привязывайте...
В словах майора чувствовалась уверенность. Мы знаем, что в этом доме спрятаны целые клады золота. Картошка в мундире, дешевая хамса в праздничный день – показное. Нищий, жалкий миллионер! Но где золото? Как найти его? Усталые возвращались с окраины города, напряженно думали об этом.
На следующий день опять работали долго и упорно. Приборы показывают, что где-то глубоко в земле лежит золото. Земля промерзла, стала что железо – бьем изо всех сил. Отскакивают не куски, а крошки. Нижние слои стали помягче. Работа пошла быстрее. На дне глубокой ямы показалась железная труба. Вынули. Снизу заострена наподобие кола, сверху закупорена деревянной пробкой. Валютчик выбрал в сарае шурф глубиной более двух метров. На дно шурфа опустил кусок железной трубы, вбил его еще в землю сколько мог и засыпал шурф землей. Потом наверху его замаскировал: в сарае была солома, дрова, песок, щепки. Надеялся, что ничего подозрительного обнаружить здесь нельзя будет.
Раскупорили трубу – посыпались золотые монеты. Сосчитали – триста рублей царской чеканки.
Когда копали в сарае, хозяин говорил: «Зря ищете. Ничего нет». По выражению его лица видим – работаем там, где надо, и упорно продолжали копать. Он уже больше не издевался, в голосе проскальзывала просьба. Это, конечно, от трусости. В то же время мы примечаем, что происходит вокруг. У хозяина два сына. Один учится в школе, второй работает. Так вот, первый, младший, подойдет, посмотрит, как мы копаем в сарае, и после этого обязательно отправится в уборную. Я говорю майору, что надо и уборную осмотреть.
Майор Дудко кивает головой – вполне согласен, только не надо преждевременно волноваться. Он в любой обстановке умеет себя сдерживать.
Вызвали ассенизаторов, очистили яму. И там, на дне этой ямы, на глубине трех метров, увидели сверток. Он был сделан с особой заботливостью: сверху толь, потом клеенка, под ней – промасленное полотно. Этот трехслойный пакет крепко перекручен бечевкой. В пакете – семьсот золотых монет. Царские рубли.
В это же время пожарники выкачивали воду из колодца. Мы уже действовали с полной уверенностью, знали, что такое надежное место, как колодец, валютчик тоже использовал. Спустился я в колодец – холодно, мрачно. Со стенок вода и грязная жижа на голову льются. Глубина больше десяти метров. Вода быстро прибывает – родник сильный. Сверху воду насосом тянут, а я дно осматриваю с фонариком. Промок до нитки, два раза поднимался наверх обогреться. Продрог до костей, но не отступился. Насос дочиста не откачивал. Я наберу ведро воды, и пока его кверху тянут, осматриваю дно сантиметр за сантиметром...
И вот рука нащупала что-то скользкое, раскисшее. Кусок велосипедной камеры. Концы проволокой закручены. Поднял – тяжелая штука.
– Нашел! – обрадованно крикнул наверх. – Тащите!
Раскрутили проволоку – в камере пергамент и тонкая резина. Развернули – опять золотые рубли. Сто сорок пять штук!
Потом нашли пять золотых часов. Они были замурованы в фундаменте дома с обратной стороны вентиляционной отдушины...
Дом на окраине города, его хозяин на всю жизнь останется в моей памяти. Он не только стяжатель, он – лютый враг советского народа. Младшему сыну, своему любимчику, внушал: «Скоро придут американцы. Крупное предприятие откроем, вот заживем!» Старшему сыну Сергею не доверял. Однажды Сергей что-то купил себе. Валютчик так избил его, что он не мог трое суток подняться.
Жалкий трусливый тип. Он часто менял работу, был весовщиком, истопником, сторожем. Малограмотный и тупой. Мы не узнали, откуда сыпался на него золотой дождь, но было ясно, что его подобрала какая-то крупная капиталистическая фирма.
Немного о психологии
Может, разговор о психологии будет несколько назидательным, но что поделаешь, тут фактов привести нельзя, только выводы, советы. Поэтому я буду предельно краток.
Борьба с контрабандистами убедила меня, что можно многое узнать по выражению их лиц, движению рук, головы, походке. Если ты рядом с тайником, на лице контрабандиста появляется испуг, жесты становятся резкими, нервными. Отойдешь подальше – лицо сразу светлеет, жесты спокойнее, увереннее. Тут уж все ясно – возвращайся на прежнее место, действуй наверняка.
Второй мой вывод: контрабандист торопится, нервничает, когда заделывает тайник. Ему, жадному и хищному, всегда кажется, что он потеряет свое добро. Мне почему-то мысленно так представляется контрабандист, когда он заделывает свой тайник – руки у него дрожат, голова трясется. И поэтому, как бы он ни старался, никогда не сможет сделать так, как было сделано на заводе. Обязательно оставит царапины, вмятины, пятна. Да и краску никогда не подберет в тон прежней. Конечно, это детали, но мы должны их видеть. Именно такие, чуть приметные детали, всегда являются ключом для раскрытия ловких, далеко идущих махинаций.
И еще одно. Когда находишь тайник, то контрабандист-иностранец чаще всего не признается, что это его добро. Кошки на сердце скребут, а он все равно отказывается. Пограничнику надо запомнить этого человека, крепко запомнить. С ним встретиться еще придется. Стяжатель и спекулянт внакладе оставаться не будет. Через месяц, полгода, через год он обязательно появится и притащит контрабанды в несколько раз больше того, что потерял...
На этом старшина Кублашвили закончил свои рассказы.
Добрые слова
В кабинете командира части собрались офицеры. Разговор пошел о разоблаченном валютчике, о контрабандистах разных калибров.
– Контрабандисты говорят, – сказал майор Маглицкий, – хорош здесь город, но был бы он в сто раз лучше, если бы в нем не жил Миша. Так насолил им старшина Кублашвили. Они подбрасывали ему письма с мольбой и угрозами, обещали построить богатую виллу на берегу Черного моря или в Кавказских горах, если Миша согласится отсюда уехать. Кублашвили читает такие письма и смеется: «Эх, чудаки! Не знают, видно, что на Кавказе у меня давно есть самая богатая и дорогая вилла – родительский дом, а черноморского берега я полноправный хозяин – это берег моей Грузии». Неподкупен наш старшина. Заискивания, угрозы контрабандистов вызывают у него неукротимую энергию бороться с ними беспощадно и упорно...
Майор Дудко, который является командиром старшины, говорит:
– Почти каждый день приходится насильно отправлять его домой. Скажешь – Миша, иди обедать. Ответит – надо еще малость задержаться. Есть дело. Вернешься с обеда, а он уже на месте, работает. Спросишь – опять без обеда остался? Смутится, опустит глаза. У Кублашвили много друзей среди рабочих. Он всегда знает, что делается на станции, где ему надо сосредоточить внимание. Дружба с рабочими помогает ему успешно бороться с самыми опытными контрабандистами.
Командир части взял папку, стал читать:
– За бдительную службу Кублашвили получил более пятидесяти поощрений. Не имел ни одного замечания. Награжден медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды...
Нет для человека ничего более почетного, чем добрые отзывы товарищей. Старшину Кублашвили офицеры и сержанты называют героем пограничной службы, человеком с чистым и неподкупным сердцем, грозой контрабандистов.
Разговор под старым вязом
Перед отъездом из части я решил побывать у Кублашвили дома, в семье. Был воскресный день. Тихие окраинные улицы привели меня в большой двор, где очень старые, толстоствольные вязы росли вокруг пруда с извилистыми берегами. Приближалась весна. В пруд бежали первые ручейки, крошился под ногами снег. В лужах купались воробьи и голуби, на верхушках деревьев кричали, возились грачи.
Здесь же, на дворе, я увидел Кублашвили. Он стоял у пруда вместе с дочкой Томой.
Мы уселись на скамейку под старым суковатым вязом. Над нами ползли низкие облака с рваными краями, от них шел на землю знобящий холод.
– В Грузии теперь небо, наверное, высокое-высокое и голубое, – задумчиво проговорил Кублашвили и взглянул на Тому. – В детстве я выбирал укромное местечко в горах, усаживался там, смотрел на небо. Оно так и запомнилось – голубое, высокое, чистое.
Четырехлетняя Тома внимательно слушала, временами смотрела вверх на медленно ползущие облака.
Я подумал, что Кублашвили, должно быть, часто скучает по родному селу Ахалдаба, которое раскинулось в живописной долине у подножия высоких крутых гор. Неожиданно вспомнился матрос-грузин, с которым я познакомился несколько лет назад на пограничном корабле в Белом море. Небо там было тоже низкое и хмурое, а волны вокруг серые и холодные. Однообразная, грустная картина. Корабль стоял на якоре вдали от берегов. На палубе появился матрос с большим чемоданом в руке. Потом он притащил байки с красками и кисти. Это был удивительный чемодан – разрисован со всех сторон живописными, необыкновенно яркими картинками. На одной стороне пальмы и пляж, освещенный солнцем, на другой – зеленые чайные плантации, на третьей – горы в снежных шапках, на четвертой – девушка в белом платье с черными глазами и длинными косами. Все это нарисовал сам матрос. За долгую полярную зиму краски потускнели, и он решил их обновить.
– Всюду с собой Грузию вожу, – любуясь картинками, сказал матрос. – Как посмотрю на родные места, сердцу сразу тепло станет. Взгляните, какие у нас пальмы, какие горы! Глаза радуются!
Пробегавшие по палубе матросы, взглянув на чемодан, смеялись. От наивных, простодушных картинок становилось весело, легко на душе.
Кублашвили тоже усмехнулся:
– Чудак парень, – сказал он. – Но понять его можно. Когда я начинал служить в далекой бухте, на берегу Тихого океана, так же скучал по родным местам. А теперь, если друзья спросят об этом, отвечаю – квэлган чвени мшоблнури мица! Всюду наша родная земля!
Кублашвили посадил Тому на колени, потрепал дочурку по головке, весело спросил:
– Летом опять поедем к бабушке Маро? Ждет она нас не дождется. Так что ли, Томка?
– Конечно, поедем. Там я буду рвать виноград, персики, абрикосы. И тебя угощу, и маму, и бабушку...
– Село наше большое, около ста домов, – сказал Кублашвили. – Сейчас там курорт строят. Говорят, будет крупнее Сочи. Недалеко от села угольные шахты. Раньше на них отец работал, а теперь – старший брат Горамитон.
– Ну, а как земляки встречают пограничника? Как они относятся к вам?
– Первым всегда приходит белоусый Поликарп Геладзе, наш сосед. Поцелует, фуражкой зеленой полюбуется, медали рукой потрогает и скажет: «Малдоб, каргад мушавобс» – Молодец, хорошо служишь!» – Старшина задумался, потом грустно и нежно улыбнулся. – А мама только увидит на пороге – всегда одни и те же слова говорит: «Мовида, чамовида чеми карги бичи» – «О, милый сынок приехал!» Как дороги мне эти слова.
Время приближалось к полудню, стало теплее, громче зажурчали ручьи, заходила кругами вода на льду пруда. Сильнее подул ветер, в облаках появились разрывы.
– Скоро солнышко выглянет! – воскликнула Тома. – Будет жарко, как в нашей деревне!
Кублашвили рассмеялся:
– В какой это нашей деревне? Ты же в этом городе родилась.
– Ну и что же? А у бабушки Маро? Раз там наша бабушка, то и деревня наша. Разве ты не согласен?
– Согласен, согласен. Иди, болтушка, домой, скажи маме, чтоб обед собирала.
Когда девочка убежала, я спросил Кублашвили:
– Варлам Михайлович, почему люди зовут тебя Мишей? Вначале я думал, что ослышался.
Кублашвили наклонился, поднял с земли прутик, стал помогать ручейку, который запутался в комках снега. Потом выпрямился, тихо сказал:
– Так захотел я сам. Почему же?
– Это имя моего отца. Он погиб в шахте, когда я был совсем маленьким. Отец лежал с забинтованным лицом и только на голове его виднелись черные волосы. Вот таким я его помню... Когда приехал на границу, много думал об отце, о родных местах. Скучал. Пограничников попросил, чтобы звали меня Мишей. С тех пор так и зовут. Слышу это имя, и мне кажется, что отец всегда рядом...
Ветер разорвал облака. Края их стали золотистыми, потом в просвете появилось солнце.
Кублашвили подставил его ярким лучам свое смуглое, обветренное лицо, жмурился.
– Припекает! – обрадованно сказал он.
Я присмотрелся к его лицу. Под черными, почти агатовыми глазами на смуглой коже прорезали канавки заботы и бессонные ночи. Морщины были глубокими и резкими.
– Миша, ты первый грузин, – сказал я, – которого вижу без усов. Где же твои усы?
– У меня их и не было, – усмехнулся старшина. – Приехал на границу безусым юнцом, а когда усы стали пробиваться, все ребята бреют, и я брею. Зачем, думаю, выделяться? Так и привык... Но дело, конечно, не в усах. Это так, шутка. А вот о языке стоит вспомнить. Ведь я по-русски совсем не говорил. Солдаты, друзья помогли выучить. О, с какой они заботой и терпением возились со мной...
Старшина помолчал некоторое время, усмехнулся чуть приметно уголками рта какой-то своей мысли, продолжал:
– Кто мало знает жизнь пограничников, тот, наверно, думает, что у нас одни тревоги, преследования нарушителей, борьба с контрабандистами. А ведь мы столько хорошего видим! Вот взглянем, например, на нашу границу – какие огромные изменения произошли в послевоенные годы. В полном смысле слова стала она границей дружбы народов. Это межа соседей-друзей, у которых и цель жизни одна, и стремления одинаковые, и заботы похожи. Недавно в долине реки Тиссы, недалеко от села Лужанки, был посажен фруктовый сад. Этот сад – необыкновенный, он мог появиться только в наши дни. Его посадили закарпатские украинцы и венгры. И назвали они свой сад – «Дружба». Такой же сад совместно посадили украинцы и чехи. Не одни сады садят друзья-соседи, они построили величайший в мире нефтепровод, мощные линии электропередач, дороги, мосты, каналы... И всему этому имя – Дружба и Братство! Охранять труд народов – великое счастье...
Прибежала Тома, позвала обедать.
Когда они были вместе – Миша и Неля, – то казались людьми совершенно разными.
Миша смотрит, как жена быстро все делает, а потом мягко говорит:
– Ну, сядь передохни немножко...
За обедом Неля сказала, что опять купила билеты в кинотеатр.
– Но смотри у меня, – строго взглянула она на мужа, – никаких поворотов ни налево, ни направо.
Он ничего не ответил, только улыбка тронула уголки его губ. Видимо, вспомнилась история с будильниками или что-то другое, похожее.
