355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Исаак Башевис-Зингер » Люблинский штукарь » Текст книги (страница 1)
Люблинский штукарь
  • Текст добавлен: 19 сентября 2016, 13:19

Текст книги "Люблинский штукарь"


Автор книги: Исаак Башевис-Зингер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Исаак Башевис Зингер
Люблинский штукарь

Перевод свой посвящаю светлой памяти моего деда Меера Ваксмана, всю жизнь прожившего в «зингеровском» Люблине.

Асар Эппель


Глава 1

1

Яша Мазур, известный везде и повсюду как Люблинский Штукарь, сегодня проснулся рано. Воротясь из поездки домой, Яша обычно двое суток не вылезал из постели – сказывалась усталость. Он спал день и спал ночь. Эстер приносила кашу, молоко, булку. Яша ел и снова засыпал. Попугай скрипел, канарейки свистали, обезьянка Йоктан трещала, но Яша не обращал на них внимания, разве что просил Эстер напоить лошадей. Мог не просить – она сама набрала бы в колодце воды для Вороной и Сивой, или – как прозвал своих кобыл Яша – Персти и Пыли.

Для фокусника Яша был человек состоятельный – владел домом, сараями, амбаром, конюшней, сеновалом, двором с двумя яблонями и огородом, на котором Эстер сажала овощи. Только одного у них не было – детей. Эстер не могла стать матерью. Женой же она была хорошей: превосходно шила и даже бралась пошить и вышить платье к венцу. Еще Эстер вязала на спицах, пекла коврижки и свадебные торты, умела сорвать цыплаку типун, поставить банки и пиявки и даже пустить больному кровь. Она умела всё, но понести и родить не могла. В молодые годы Эстер испробовала все, какие имеются, средства, но сейчас было уже поздно: годы подошли к сорока.

Яша, как всякий артист, обществом уважаем не был. Он брил бороду, а в синагоге появлялся разве что в Йом Кипур [1]1
  Пояснения к незнакомым словам, именам и понятиям даются в глоссарии в конце книги. ( Здесь и далее – прим. перев.).


[Закрыть]
и на Рошашонэ и то, если оказывался в Люблине. Эстер, наоборот, была благочестива – повязывала голову платком, вела кошерную кухню, соблюдала субботу и заповеди очищения. Яша – тот в субботний день курил папиросы, а компанию водил с музыкантами и разной публикой, не имевшей у людей доверия. Тем же, кто пытался читать ему мораль, Яша отвечал:

– Вы что – были в небе и видели Бога? Его нету!

– Но кто тогда сотворил мир?

– А кто сотворил Бога?

Препираться с ним не имело смысла – Яша был знаток чего хочешь, читал по-русски, по-польски и неплохо соображал в счете. Слыл он отчаянным и как-то на пари провел ночь на кладбище. Еще он умел ходить по канату, балансировать на проволоке, карабкаться по отвесной стене и отпирать любые замки. Слесарь Абрам Лейбуш поспорил на пять рублей, что сделает замок, с которым Яше не справится. Лейбуш трудился несколько месяцев, а Яша ковырнул сапожным шилом – и готово. В Люблине держались мнения, что, стань Яша вором, ничье добро не будет в безопасности.

Провалявшись, как всегда, два дня, Яша в наступившее утро встал вместе с солнцем. Был он невысокий, но широкогрудый и узкобедрый, со светлой шевелюрой, голубыми глазами, тонкими губами, острым подбородком и коротким нееврейским носом. При своих скоро уже сорока он выглядел лет на десять моложе. Пальцы Яшиных ног были почти такие же длинные, как и на руках, – он ухитрялся ими писать и перебирать горох, а тело гнул и ломал куда хочешь – утверждали даже, что у него гибкие кости и разборные суставы. В Люблине Яша выступал редко, но те, кто видел его трюки, рассказывали чудеса. Он преспокойно ходил на руках, глотал огонь и шпаги, а кувыркался почище обезьяны. Умел Яша и такое, чего больше никто не умел. Его запирали на ночь, на дверь вешали замок, а утром Яша как ни в чем не бывало разгуливал по базарной площади, причем замок висел где повесили. Яша проделывал это, даже если ему спутывали руки и ноги веревками или цепями. Некоторые полагали, что тут не обходится без колдовства и шапки-невидимки, – поэтому-то Яша и ухитряется пролезть в любую щель; другие утверждали, что Яшины чудеса сплошь надувательство и обман зрения.

Поднявшись с постели, Яша в нарушение правил не полил рук водой и не сказал утренней молитвы, а просто натянул зеленые штаны, сунул ноги в красные домашние туфли и надел бархатную, черную в серебряную искру куртку. Одеваясь, он дурачился как маленький – свистел канарейкам, разговаривал с обезьянкой Йоктаном, псом Аманом и кошкой Мецоцей. И это был еще не весь зверинец. Во дворе проживали павлин с павой, чета индюков, крольчиный выводок и даже змея, которой раз в два дня полагалась живая мышь.

Утро было теплое, близился праздник Швуэс. В огороде у Эстер проклюнулись зеленые ростки. Яша отворил конюшню и вдохнул запах навоза. Похлопав лошадей по крупам, он вычистил их, расчесал гребнем и задал корму остальным животным. Вернувшись из поездки, Яша, случалось, кого-то недосчитывался, однако на этот раз никто не подох.

Яша в приятном настроении прохаживался по своим владениям. Во дворе зеленела трава и появились разные цветки: желтые, белые, цветные и с пушинками, улетавшими, если подуть. Чертополох с лебедой доросли чуть ли не до сарайной стрехи. Порхали летние птички. Перелетая с цветка на цветок, жужжали пчелы. Всякий лист, всякая травинка были с квартирантом: червяком, мошкой, комариком или каким-нибудь еще крохотным твореньицем, которое и не разглядишь. Яша всегда поражался: откуда они берутся? Как живут? Куда деваются по ночам? Если к зиме погибают, от кого появляются летом? Хотя в корчме Яша прослыл безбожником, сердцем он в Бога верил. Разве не угадывалась во всем рука Господа? Любой плод, цветок, любые камешек и песчинка свидетельствовали Его присутствие. Листья яблони, мокрые от росы, сияли поутру язычками свечей. За городом, на противоположном берегу Быстрицы, лежали обширные поля, каковые – сейчас зеленые – недель через шесть станут желто-золотыми, готовыми к жатве. «Кто всему причина? – спрашивал себя Яша. – Солнце, что ли? Если – оно, возможно, солнце и есть Господь?» Даже праотец Авраам считал, что солнце – бог, прежде чем узнал еврейского Бога. Яша прочел об этом в какой-то книжке…

Нет, невеждой Яша не был. Его отец хотел, чтобы сын учился. Мальчиком Яша постигал Талмуд. После отцовой смерти люди знающие советовали учебу продолжить, но Яша вскоре ушел с бродячим цирком. С годами из него получился не еврей и не гой, а так – полуеврей-полугой. Он выдумал для себя собственную веру: Создатель, по его разумению, существовал, но никому не являлся и не указывал, что можно, а чего нельзя. Господь безусловен, однако говорящие во имя Его лгут.

2

Эстер, пока Яша возился во дворе, тоже встала и приготовила завтрак: горячую лепешку с маслом и творогом, зеленый лук, молодую редиску и кофе с молоком, для чего специально смолола зерна в кофейной мельнице. Эстер была невысокая, черноволосая, с девичьим лицом, коротким носиком и черными глазами, глядевшими хоть и лукаво, но печально. При улыбке ее верхняя губа мило приоткрывалась, показывая мелкие зубы, а на щеках получались ямочки. Будучи бездетной, Эстер предпочитала общество незамужних женщин. Она держала двух швеек, с которыми целый день шутила и хохотала, однако поговаривали, что втихомолку она плачет. Бог заключил ее лоно, и шла молва, что все заработанные деньги Эстер тратит на чародеев и чудотворцев. Однажды она в сердцах сказала, что завидует даже матерям, чьи дети на кладбище.

Эстер подала завтрак, села на краешек табуретки и с пристрастным любопытством стала глядеть на Яшу. Пока он не отдохнет, Эстер его не беспокоила, но сегодня уже было ясно, что он отоспался и пришел в себя. Постоянные Яшины отлучки сказались на их отношениях: сердечной близости многолетних супругов, как это заведено у людей, меж ними не возникло. Эстер болтала с мужем, словно со случайным знакомым, обо всем и ни о чем:

– Ну, что новенького на свете?

– Все тот же старый свет.

– А фокусы?

– И фокусы те же.

– А твои девки? Тоже прежние?

– Нету никаких девок.

– Как же! Хотела бы я иметь двадцать целковых на каждой.

– Куда тебе такие деньги?

Он ел, глядя то ли на нее, то ли мимо. Подозрения никогда не оставляли Эстер. Однако больше ничего от Яши было не добиться, к тому же всякий раз он уверял ее, что знает только одну жену и одного Бога.

– Кто имеет дело с девками, по канату не ходит, а еле таскает ноги. Тебе это известно, – сказал Яша.

– Откуда? Я у тебя в головах не стою…

Она улыбнулась тепло и горько. Разве такого устережешь? Он больше в отлучке, чем дома, и, слоняясь как цыган по свету, встречает, конечно, всяких потаскух и негодниц. Такой свободен как ветер, но, благодарение Богу, всегда возвращается домой и всегда с подарком.

Судя по тому, каким исскучавшимся по ней он приезжал, как целовал и ласкал, уговаривая уступить даже в недозволенные дни, выходило, что он только и делал, что постился. Но откуда могла знать простая женщина о мужских аппетитах? Эстер иногда жалела, что вышла за фокусника, а не за портного или сапожника, которые целый день за работой и знаешь каждый их шаг. Но Яшу она любила великой любовью. Он, утверждала Эстер, для нее как сын и муж, а каждый проведенный вместе день – все равно что праздник. К тому же Яша неплохо зарабатывал, над деньгами не трясся и помогал ее небогатым родственникам.

Эстер глядела, как Яша ест, и ей приходило в голову, что все он делает не как другие. Вдруг задумается, замрет, а потом снова начинает жевать. Или ни с того ни с сего завяжет узел на какой-нибудь нитке, а затем на совершенно одинаковых расстояниях вяжет новые узлы. Эстер всякий раз глядела ему в глаза, ожидая подвоха, но Яшино лицо бывало невозмутимо. Он думал про одно, а болтал про другое. Причем редко говорил всерьез и помалкивал о своих неприятностях. Даже когда у него бывал жар, Эстер об этом не догадывалась. Сколько раз она расспрашивала его про фокусы, прославившие Яшу на всю Польшу, однако он или не отвечал толком, или отшучивался. То он бывал с ней необыкновенно ласков, то вдруг становился чужим. Для нее же было удовольствием видеть каждый его жест, каждое движение, ловить каждое слово. Даже если Яша валял дурака и молол как ребенок чепуху, в словах его был какой-то смысл. Частенько этот смысл доходил до Эстер после Яшиного отъезда.

Они были женаты двадцать лет, а он норовил прикоснуться к ней, как в первое утро после свадьбы. Дергал за платок, щелкал по носу, придумывал несусветные прозвища – Килиша, Пампиха, Тигрица, называл разными музыкантскими словечками. Днем Яша был один человек, ночью – другой. То он вдруг заливисто пел петухом, визжал поросенком, ржал как конь, то впадал в черную меланхолию. А еще сидел у себя в комнате и возился со своими секретами: замками, цепями, веревками, проволокой, напильниками, клещами, ленточками, которые вытаскивают из уха, восковыми мышками, картами, билетиками судьбы и разными коробочками. Те, кто видел его фокусы, полагали, что они даются Яше без труда, но Эстер знала, как он целыми сутками мучается над каждым номером. То он поймал ворону и научил ее, как попугая, говорить. То научил обезьянку Йоктана курить трубку. Эстер всякий раз беспокоилась, что Яша перетрудится, что сорвется с каната, что его покусает зверь. Даже по ночам в постели он, случалось, цокал языком и щелкал пальцами ног. Сама Эстер была уверена, что некоторые его штучки получаются не без колдовства.

Он видел в темноте как кошка. Знал, где искать потерянное. Умел угадывать мысли. Однажды Эстер поссорилась со швейкой, а Яша, поздно вернувшийся домой и едва успевший перемолвиться с Эстер двумя словами, сразу сказал, что она с кем-то повздорила. В другой раз у нее пропало обручальное кольцо, и она его обыскалась. Узнав о пропаже, Яша подвел ее к бочке с водой и на дне показал кольцо. Эстер давно решила, что никогда не поймет этого человека. Яша обладал сверхъестественными способностями, а тайн в нем было больше, чем зерен в благословляемом на Рошашонэ гранате.

3

В полдень в корчме Бейлы было пусто. Сама Бейла дремала в задней комнате, а за стойкой управлялась низкорослая служанка Ципа. По полу были рассыпаны свежие опилки, на стойке стояли жареный гусь, миска с холодцом из коровьей ноги, полмиски форшмака из селедочных молок. В плетеной корзинке были сдобные булки, в другой – соленые лепешки. Яша сидел за столом со Шмулем-музыкантом. Шмуль, основательный мужчина с лохматой черной шевелюрой, черными глазами, бакенбардами и тоненькими усиками, ростом был повыше Яши, а одет на русский манер: черная косоворотка, пояс с кистями и сапоги с высокими голенищами. Шмуль много лет служил в музыкантах у житомирского помещика, однако завел шашни с женой хозяйского управляющего и вынужден был бежать. В Люблине его держали за лучшего скрипача, и он всегда играл на богатых свадьбах. Перед Шмулем стояла кружка со сваренным из овса пивом, а сам Шмуль, отвалясь к стене и прищурив глаз, другим глядел на светлую влагу, как бы раздумывая, отпить или не отпивать. На куске лепешки сидела большая зелено-золотая муха, которая тоже, казалось, не могла решить: улетать или нет?

Яша, тот к пиву еще не притрагивался. Он глядел, как лопаются поодиночке пузырьки пены и от полной кружки остается три четверти.

– Жулик-мазурик, шмулик-пузырик, – бормотал Яша. Шмуль только что рассказал ему про какое-то из своих похождений, и перед очередной историей оба пребывали в задумчивости. Яша любил слушать Шмулевы россказни, и сам тоже мог бы кое-что порассказать, но от приятных разговоров этих возникало в душе чувство досады и сомнения. «Если всё всегда так, значит, все женщины шлюхи. Тогда в чем выигрыш? Кого мы дурачим? Мать ведь не обманывала отца. Эстер тоже верная еврейская жена…»

И Яша сказал:

– По мне, взять в плен солдата, который сам сдается, не такая уж победа.

– Но надо же поймать момент! В Люблине это не так просто, как тебе кажется. Скажем, ты себе какую-нибудь приглядел. Она тебя хочет. Ты ее тоже. Но как же кот перелезет заплот? Допустим, это свадьба и полно народу. Потом она идет с мужем домой, а ты даже не знаешь, где они живут. А даже знаешь – и что? Есть еще свекровь, мать, сестры, невестки. Тебе, Яша, хорошо. Выехал за рогатку, и мир – твой.

– Поехали вместе.

– А ты возьмешь?

– Возьму. И даже платить буду.

– А что скажет моя Ента? Когда у человека дети, он птица несвободная… Ты будешь смеяться, но без них я сойду с ума. Стоит мне уехать на пару дней, и я не нахожу себе места. Можешь ты такое представить?

– Я могу представить всё.

– Человек же привыкает! Это как взять веревку и себя связать.

– А что ты сделаешь, если Ента поступит, как твоя кацапка?

Шмуль в момент помрачнел:

– Придушу, чтоб я так был здоров!

Он схватил кружку и залпом выпил, словно бы желая подавить испуг и ярость, вызванные Яшиными словами. Яша, тот стал отпивать пиво маленькими глоточками. «Все хотят, – думал он, – чтобы своя была верная, а чужая – добрая. Но как такого достичь? Нигде ведь не сказано…»

С некоторых пор Яша был озабочен похожей загвоздкой и целыми днями ломал голову. Он и так был склонен к размышлениям, фантазиям и домыслам, но с тех пор как началась история с Эмилией, его мысли вовсе смешались. Яша буквально превратился в философа. Нет чтобы просто пить пиво, он смаковал языком, деснами, нёбом его горьковатость. Немало за жизнь покуролесив, Яша умудрился перебывать во всевозможных трясинах и омутах, однако дом и семья были для него святы. Всем девкам и шиксам Яша сразу говорил, что женат и семью разрушать не собирается. Ради же Эмилии приходилось жертвовать всем – домом, верой, но и этого было недостаточно. Еще требовались деньги. И немалые. А где их взять? Украсть?.. «Нет, с этим пора кончать, – сказал себе Яша, – и чем раньше, тем лучше!..»

Шмуль стал подкручивать усы, послюнив, чтоб стояли торчком, их кончики.

– А что с Магдой? – спросил он.

Яша очнулся.

– Что может быть? Все то же.

– Ее мать жива?

– Жива.

– Ты чему-нибудь научил Магду?

– Научил.

– Чему?

– Вертеть ногами бочку и крутить сальто.

– И всё?

– И всё.

– Мне показывали варшавскую газету. Там было насчет твоей персоны. Хо-хо! Тебя сравнивают с фокусником, который выступал перед Наполеоном Третьим. Представляю, какой обман зрения ты людям устраиваешь!

Яша поморщился. Он не любил всести разговоры о своих делах и, какой-то миг поколебавшись, решил было не отвечать, но громко сказал:

– Я никого не обманываю.

– Ты глотаешь шпаги на самом деле?

– На самом деле.

– Расскажи своей бабушке.

– Дурак набитый, как можно обмануть глаза? – возмутился Яша. – Услыхал где-то про обман зрения и повторяешь. Что значит обман зрения? Шпага входит в глотку, а не в карман жилетки.

– Железо идет тебе в горло?

– Сперва в горло, потом в желудок.

– И ты живой?

– Пока да.

– Яша, не проси, чтоб я в это поверил.

– А мне какое дело, во что ты веришь!..

Яша решил, что с него довольно. Ему вдруг стало ясно, что Шмуль – человек заурядный и своей головой думает мало. «Они собственным глазам не доверяют», – размышлял он с досадой. Что же касается Енты, жены Шмуля, он знал о ней такое, от чего бы этот дурень сошел с ума. Что ж, все что-то скрывают. У всех тайны. Узнай, скажем, люди, что происходит с ним, Яшей, его давно бы упрятали в сумасшедший дом.

4

Опускались сумерки. За городом было еще светло, но в улочках меж домов уже стемнело. В лавках зажигали свечи, масляные и керосиновые лампы. В долгополых лапсердаках и грубых сапогах шли к вечерней молитве бородатые евреи. Появился молодой серпик – луна месяца Сивана. Хотя солнце целый день пригревало, на улицах не просохли предпасхальные лужи. По сточным канавкам текла вонючая вода. Пахло навозом и парным молоком. Изо всех труб шел дым; в каждой кухне пылал огонь. Хозяйки готовили ужин – бульон с гречкой, мясное с гречкой. Яша попрощался со Шмулем и направился домой. В мире повсюду аж кипело. Каждый день варшавские газеты писали о войнах, революциях и кризисах. Из деревень изгоняли евреев, и многие поэтому уезжали в Америку. Люблин, однако, оставался в ненарушимой безмятежности. Некоторые здешние синагоги стояли со времен Хмельницкого. На кладбищах покоились раввины, составители комментариев, законоучители и святые – каждый под своим камнем или охелом. Не отказались в Люблине и от исстари заведенных порядков: женщины занимались торговлей, мужчины постигали Писание.

До праздника Швуэс оставались считанные дни, но мальчишки в хедерах уже налепили на окна рисунки и вычинанки [2]2
  Вычинанки – узорно вырезанные из бумаги орнаменты или картинки ( польск.).


[Закрыть]
из бумаги, а на подоконниках расставили птичек из пустой яичной скорлупы и теста. Дома в честь дня дарования Торы украшали листья и ветки, привозимые крестьянами из деревень.

Яша заглянул в дверь какой-то синагоги. Шла вечерняя молитва, и как раз говорились тихие Восемнадцать Славословий. Евреи, служившие своему Создателю круглый год, били себя в грудь: «согрешили…», «виновны…». Одни воздевали к небесам руку, другие закатывали глаза. Старик в лапсердаке и высокой шапке, надетой поверх двух ермолок: одной сдвинутой ближе ко лбу, другой – к затылку, взяв в горсть белую бороду, всхлипывал. По стенам в дрожащем свете единственного в подсвечнике поминального огня ходили тени. Яша постоял какое-то время в дверях, вдыхая мешанину запахов – воска, жира и чего-то прогорклого синагогального, знакомого с детства. Евреи – сколько их было – обращались к Господу, которого никто из присутствующих никогда не видел. И хотя Он насылал на них напасти, нужду, голод, погромы, молящиеся именовали Его милосердным и достохвалимым, а себя избранным Его народом. Яша всегда удивлялся столь неколебимой вере.

Он немного постоял, а потом пошел дальше. Фонарщик длинным шестом зажигал газовые фонари, но от этого не делалось светлей. Казалось, им недостает света осветить самих себя. Было непонятно, зачем открыты лавки, если не видать покупателей. Лавочницы в платках на бритых головах вязали мужьям носки или шили одежки и рубашечки внукам. Яша знал всех. Выдаваемые замуж в четырнадцать-пятнадцать, они к тридцати становились бабками. Пришедшая прежде времени старость коверкала лица, лишала зубов, наделяя всех этих женщин старушечьим добродушием и умильностью.

Яша, хотя он, как его отец и дед, здесь родился, был всему этому чужд, но не потому, что отошел от еврейства, а потому, что ощущал себя чужим повсюду: и тут, и в Варшаве, среди евреев и неевреев. Все были у себя дома, он оставался скитальцем. У всех были дети и дети детей – он никого после себя не оставит. У всех был Бог, праведники и наставники, у него же – сплошь сомненья. Все готовились после кончины попасть в рай, он, исполненный страха, – в юдоль смерти. Что там, на той стороне? Есть ли душа? Что с ней бывает, когда она расстается с телом? С детства он был наслышан о дибуках, духах, вурдалаках и прочей чертовщине. С ним тоже приключалось много такого, чего так просто не истолковать. Но что из того? И он все больше бывал растерян и замыкался в себе. Силы и страсти, мятущиеся в его душе, повергали Яшу в замешательство.

Он шел, а впереди в темноте ему чудилось лицо Эмилии: узкое, смуглое, с черными, как бы еврейскими, глазами, коротким славянским носом, ямочками на щеках и девичьим лбом. Волосы ее были гладко зачесаны наверх, темный пушок оттенял верхнюю губу. Она улыбалась смущенно и вместе с тем чувственно, а глядела пытливо и вопрошающе, словно светская дама и сестра одновременно. Хотелось протянуть руку и коснуться ее. Воображение ли было столь живо, или Яша на самом деле видел Эмилию? Облик ее стал отдаляться, словно хоругвь в процессии, а он различал даже пряди в прическе, кружева вокруг шеи, сережки в ушах. И ужасно хотелось окликнуть ее по имени. Яша пережил немало приключений, но с Эмилией все складывалось по-другому. Его тянуло к ней во сне и наяву. Сейчас, отоспавшись после поездок, Яша не мог дождаться конца Швуэс, чтобы вновь оказаться в Варшаве. Он пытался утолить свой пыл в объятиях Эстер, но ничего из этого не получалось.

Яша с кем-то столкнулся. Перед ним стоял возникший словно из-под земли водонос Хаскель с ведрами на коромыслах. На рыжую его бороду откуда-то падал свет.

– Это ты, Хаскель?

– А кто же?

– Так поздно носишь воду?

– Как еще заработать на праздник?

Яша достал из кармана серебряный двугривенный.

– Держи.

Хаскель за монеткой не потянулся.

– Почему вдруг? Я милостыню не прошу.

– Это не милостыня, а твоему сыну. Пусть купит себе булочку.

– Ну… спасибо…

Заскорузлые пальцы Хаскеля коснулись Яшиных.

Он добрался до дому и заглянул в окошко. Обе девушки шили белье для какой-то невесты. Пальцы в наперстках быстро продергивали нитку. Рыжие волосы одной словно бы пылали в свете лампы. Эстер подбрасывала у печки сосновые ветки под треногу, на которой варился ужин. Посреди комнаты стояла квашня с тестом, укрытая тряпками и подушкой. Эстер заранее поставила тесто, собираясь печь к празднику сдобу и булки. «Как можно ее бросить? – подумал Яша. – Все годы она мне единственная опора. Если б не ее преданность, меня давно бы закрутило, как лист на ветру…»

Он не сразу пошел в дом, а прошел коридорчиком к конюшне взглянуть на лошадей. Двор выглядел островком деревни. Трава была мокра от росы. От яблок на яблонях, хотя еще зеленых и незрелых, шел яблочный дух. Небо казалось ниже и гуще усеяно звездами. Едва Яша ступил во двор, где-то высоко в небесах, чертя огненный след, сорвалась и упала звезда. Воздух, сладкий и терпкий, был полон шелестов, возни, пиликанья, внезапно переходившего в звон. В траве шмыгали полевые мыши и угадывались кочки, нарытые кротами. Птичьи гнезда прятались в ветвях деревьев, за стрехами амбаров и сеновала. На чердаке спали куры. Всякий вечер птица тихо ссорилась из-за места на шестке. Яша глубоко вдохнул. Было невероятно, что каждая звезда больше Земли и до нее миллионы миль, а если выкопать яму глубиной в тыщи верст, можно докопаться до Америки… Он отворил конюшню. Лошади казались по-ночному большими и таинственными. В глазах их с расширенными зрачками мельтешили искорки огня и маленькие золотинки. Яша вспомнил слова отца (да будет благословенна его память!), что животные способны различать злых духов… Сам Яша полагал, что Божьи твари угадывают мысли, ведают людские горести, чувствуют приближение напастей и смерти. Яша умел даже их гипнотизировать… Вороная махнула хвостом и стукнула копытом, свидетельствуя привязанность живой твари к хозяину.

5

В Швуэс хасидские молельни, дома молитвы и все синагоги были полны. Люблин молился. Эстер, надев шляпу, которую справила когда-то к свадьбе, взяв пожертвования и молитвенник с золотым тиснением, отправилась в синагогу к женщинам. Яша остался дома. Если Бог не отвечает, зачем к Нему взывать? Яша стал просматривать толстую польскую книгу о природе, которую привез из Варшавы. В книге объяснялось всё: и законы тяготения, и что у магнита северный и южный полюсы, и что наэлектризованные тела одинаковыми полюсами отталкиваются, а противоположными – притягиваются. Подробно разбиралось, каким образом корабль держится на воде и как работает гидравлический пресс, как громоотвод притягивает молнию и от пара движется паровоз. Все это, интересное само по себе, было небесполезно и для его искусства. Яша годами ходил по проволоке, не подозревая, что такое возможно, только потому, что он располагает центр тяжести тела непосредственно над ней. Книга объясняла множество всего, но многое оставалось без ответа. Почему земля притягивает камень? Что такое вообще земное тяготение? Почему железо магнитом притягивается, а медь нет? Что есть электричество? И откуда все взялось: небо, Земля, Солнце, Луна, звезды? В книге говорилось о возникновении Солнечной системы, о теории Канта и Лапласа, но постичь все это было затруднительно. Эмилия дала ему как-то книжку о христианстве, написанную профессором теологии, однако рассказ о рождении Иисуса от Святого Духа и триединство – Отец, Сын и Дух Святой – показались Яше не правдоподобней чудес, приписываемых хасидами своим цадикам. «Как она может во все это верить? – спрашивал себя Яша. – Она просто делает вид. Все делают вид. Весь мир ломает комедию и страшится признаться в незнании».

Он ходил взад-вперед по комнате. Одиночество в доме, когда весь город в синагогах, наводило его на разные мысли. Как же так получилось? Его отец был благочестивым человеком и небогатым владельцем скобяной лавки. Мать умерла, когда Яше было семь. Отец больше не женился, и мальчик рос без присмотра. Один день он в хедер ходил, три дня прогуливал. В отцовой лавке валялось множество замков и ключей, весьма Яшу интересовавших. Он ковырялся в каком-нибудь замке до тех пор, пока не отмыкал его без ключа. Когда из Варшавы или другого большого города в Люблин наезжали циркачи, Яша ходил за ними по пятам, глазел на их штучки, а потом пытался всё повторить. Узнав новый карточный фокус, он терзал колоду до тех пор, пока не постигал секрета. Однажды Яша увидел канатного плясуна и бегом побежал домой пробовать. Он срывался с каната и снова на него ступал. Он носился по крышам, прыгал с балконов (на солому, вытряхиваемую из тюфяков перед Пасхой), и почему-то с ним никогда ничего не случалось. Он плутовал в молитве и бесчестил субботу, но в ангела, который оберегает и остерегает от опасности, верил. Его, Янкеле, или, как стали звать его с годами, Яшу, называли и шейгец, и крыса, и невежда, но полюбила его порядочная девушка Эстер. Он скитался с цирком, с вожаком медведя и даже с польской бродячей труппой, дававшей представления в пожарных сараях, а Эстер терпеливо ждала, прощая всё. Благодаря ей у него были кров и дом. Сознание, что Эстер ждет, подвигало Яшу к успехам, побуждало пробиваться в варшавский цирк, в летние театры, завоевывать имя в Польше. Яша уже не был бродячим фокусником с шарманкой и попугаем – он сделался артистом. О нем писали в газетах, его называли художником, маэстро. Господа и богатые дамы являлись за кулисы знакомиться. Все сходились на том, что в Европе он был бы богат и знаменит.

Незаметно прошли годы, а он толком не знал, куда они подевались. Порой Яше казалось, что он еще мальчик, порой – что прожил сто лет… Он сам научился польскому, русскому, грамматике и арифметике. У него имелись учебники алгебры, физики, географии, истории, химии, а голова была набита фактами, сведениями, датами. Яша запоминал всё и ничего не забывал. Ему было достаточно взгляда, чтобы разобраться в человеке. Стоило кому-то открыть рот, и Яша уже знал, что будет сказано. Он умел отгадывать мысли, читать с завязанными глазами, разбирался в месмеризме, магнетизме и гипнозе. Но то, что происходило между ним и Эмилией, вдовой профессора, дамой из хорошей польской семьи, было для него чем-то совершенно неведомым. Не он ее магнетизировал, а она его. Хотя они в десятках миль друг от друга, но она с ним была неразлучна. Он чувствовал ее взгляд, слышал голос, вдыхал аромат и пребывал в постоянном напряжении, как если бы ходил по проволоке. По ночам в постели, едва он закрывал глаза, Эмилия являлась ему, ощутимая и живая, говорила умные слова, целовала, ласкала, заморочивала нежностями. И – что удивительно – не одна, а с дочкой Галиной.

Он вздрогнул. Отворилась дверь. Из синагоги пришла Эстер. В одной руке у нее был молитвенник, другой она придерживала подол шелкового платья, весь в фалдах и бантах. Шляпа с пером напомнила Яше свадьбу, вызов к Торе, введение невесты в синагогу в послесвадебную субботу. Лицо Эстер светилось теплотой и радушием, какие возникают от единения с людьми, вместе с которыми чему-то радуешься.

– С праздником!

– С праздником, Эстер!

Он обнял ее, и она покраснела как невеста. Меж ними не исчезла робость молодоженов.

– Что слышно в синагоге?

– Мужской или женской?

– Женской.

Эстер засмеялась:

– Женщины всегда женщины. Немножко молятся, немножко сплетничают. Жаль, ты не слыхал Акдоймес. Прямо берет за душу. Лучше даже, чем опера!

Эстер принялась за праздничную трапезу. Какие бы гадости про Яшу ни говорили – ей хотелось, чтобы в их доме все было не хуже, чем у других. Она поставила на скатерть графинчик с вином, бокал, над которым совершается благословение, блюдечки с солью и медом, положила халу и особый ножик. Яше пришлось сказать над вином благословение – в этом он ей никогда не отказывал. Праздники вдвоем каждый раз напоминали Эстер о ее злосчастье. Насколько бы все выглядело иначе, будь в доме дети! Эстер улыбалась и утирала слезу краешком вышитого фартука. Она поставила рыбу, лапшу с молоком, вареники с творогом и корицей, на сладкое – сливовый цимес и бабку [3]3
  Бабка – род запеканки, лапшевника и т. п. Может быть приготовлена как второе блюдо или с соответствующими добавками на сладкое.


[Закрыть]
к кофе. Яша всегда приезжал в праздники домой, и совместная их жизнь получалась всегда словно бы праздничной. За едой она поглядывала на мужа. Кто он? Почему она его любит? Она знала, что он ведет беспутную жизнь, но помалкивала. Одному Богу известно, что Яша навытворял там – в большом городе, во что умудрился ввязаться. Но Эстер не держала на него сердца. И хотя все Яшу порицали, а ее жалели, она предпочла бы его любому, будь то даже рабби реб Цоц…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю