156 000 произведений, 19 000 авторов.

» » Лабиринт (СИ) » Текст книги (страница 1)
Лабиринт (СИ)
  • Текст добавлен: 5 февраля 2019, 07:30

Текст книги "Лабиринт (СИ)"


Автор книги: Ирма Грушевицкая






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Ирма Грушевицкая
(Irmania)
Лабиринт

Пролог

Итак, что у нее есть на Мэтта Крайтона? А ничего у нее на него нет. Как не было вчера, так нет и сейчас. Конечно, если не считать того, что можно узнать из деловой прессы и светской хроники. Не то, чтобы «Бизнес Уику» Мэри предпочитала «Татлер», но в кафетерии на двенадцатом последний цитировался намного чаще.

Лежа на полуспущенном надувном матрасе, Мэри Рейнольдс предавалась размышлениям о том, насколько ее познания о Мэтте Крайтоне согласуются с человеком, что в данный момент спит на ее узкой девичьей кровати. Получалось, что не очень.

О чем она только думала, приводя его сюда! Да ни о чем, просто… Просто бесчеловечно было оставлять мистера Крайтона на улице в подобном состоянии. Ну, может и не бесчеловечно, но, по крайней мере, некрасиво. Неправильно. Да и корпоративная этика обязывала.

Перед глазами встал клишированный образ: очки в тонкой оправе, юбка-карандаш, неулыбчивый рот. «Корпоративная этика» грозила Мэри пальцем с ненакрашенным ногтем регламентированной длины. Постепенно этот образ принял черты ее начальницы. Мисс Бэнкрофт вряд ли понравится то, что сделала Мэри, но, если бы она этого не сделала, это вряд ли понравилось бы самой Мэри. «Оставление в опасности» – так, кажется, это называется. Девушка сердито мотнула головой: хватит заниматься ерундой, что сделано, то сделано. Лучше сосредоточиться на том, что надо сделать.

Нехотя и стараясь не шуметь, Мэри соскользнула с матраса и на цыпочках пробралась в ванную. Быстрей, быстрей. Две минуты на зубы. Одна на лицо. Три на душ. Как всегда, вода была чуть теплой. Черт, почему о неработающем нагревателе она вспоминает лишь стоя под холодными струями? Дав себе обещание обязательно позвонить домовладельцу, Мэри выскочила из душа и насухо вытерлась тонким полотенцем. Отработанным движением волосы были скручены в тугой жгут и зафиксированы шпилькой. Старые джинсы и теплая спортивная кофта с эмблемой университета помогли унять дрожь.

Бросив быстрый взгляд в зеркало, Мэри осторожно приоткрыла дверь и прислушалась. Из спальни по-прежнему не доносилось ни звука. Теперь надо решить, что делать дальше.

Впрочем, здесь и решать нечего: вот уже минут двадцать как она должна быть в дороге. Вряд ли миссис Стенхоуп оценит опоздание, и, если Мэри не поторопится, некоторое время придется выслушивать недовольства старой леди по поводу неуважения так легко проявляемого современными молодыми людьми. Ничего, ей есть, чем поднять миссис Стенхоуп настроение.

Узкое окошко маленькой кухоньки едва пропускало тусклый утренний свет, но этого оказалось достаточно, чтобы, открыв холодильник, нащупать большую коробку. Черт, еще один повод позвонить мистеру Лири: лампочка в холодильнике не работает уже целую вечность.

Вроде бы все.

Мэри решила позавтракать в дороге и оттуда же позвонить Элис, чтобы та позже проверила квартиру. Хотя, последнее было необязательно: брать у Мэри нечего, да и мужчина, крепко спящий сейчас на единственной в доме кровати, не производил впечатление воришки.

Эх, многое бы Мэри отдала, чтобы посмотреть, как он проснется. Как откроет глаза, как зевнет, потянувшись. Правда, представить мистера Крайтона зевающим у Мэри не получалось. Наверняка он встает с постели бодрым, гладко выбритым, в идеально сидящем темном костюме и начищенных ботинках и первым делом просматривает биржевые сводки. Хм, а вот с этим ему сегодня не повезло: телевизора-то в доме нет. Старенький ноутбук Мэри взяла с собой, так что, извините, мистер Крайтон, никаких сводок в моем доме.

Будто услышав, как девушка мысленно назвала его по имени, мужчина заворочался.

Мэри замерла. Ее гость перевернулся на живот, просунул под подушку руки и со стоном зарылся в нее носом. Что-то необычно теплое разлилось в груди. А, ведь, не такой уж он и страшный этот мистер Крайтон. Да, в жизни он умеет наводить ужас: Мэри не раз слышала о его стальном взгляде. Редко кому, испытавшему на себе его силу, удавалось выйти из-под него без эмоциональных потерь. Но сейчас он спит в обнимку с ее подушкой и накрытый одеялом в мелкие сиреневые цветочки.

Мэтт Крайтон и цветочки. Кто бы мог подумать! Могущественный, непотопляемый, великий Мэтью Ф. Крайтон спит в ее доме. Боже, о чем она только думала, приводя его сюда, в который раз задала себе вопрос Мэри. Что он подумает, проснувшись здесь. Наверняка, это только усилит его головную боль, а в том, что она у него будет, девушка не сомневалась.

Подвергаясь внезапному порыву, Мэри вернулась на кухню. Достав из шкафчика тубус с аспирином, она налила в стакан воду и поставила на середину стола. Еще через секунду Мэри вырвала из прикрепленного к холодильнику блокнота страницу и что-то быстро на ней написала. Прочитав написанное, девушка нахмурилась и раздраженно смяла листочек. Закинув его в стоящее под раковиной мусорное ведро, она снова взяла карандаш. На этот раз написанное ее удовлетворило. Перечитав свою записку, Мэри согнула ее пополам и прислонила к стакану. Теперь все.

Подхватив стоящую у стола тяжелую сумку, Мэри Рейнольдс вернулась в комнату. Еще раз взглянув на спящего мужчину, она чему-то улыбнулась и, выйдя из квартиры, аккуратно прикрыла за собой дверь.

Глава 1

Перепробовав все, что можно перепробовать, не выходя за рамки закона, разумеется, испытав все, что можно испытать и насладиться всем, чем можно насладиться, Мэтью Крайтон пришел к выводу, что истинная ценность чего бы ил кого бы то ни было бы то ни было в самобытности, неординарности и способности удивлять. Это редкое качество предметов и людей оставалось, пожалуй, единственным, от чего Мэтт до сих пор получал удовольствие. К неполным тридцати он, к большому сожалению, все реже испытывал это чувство, но сегодня утром неожиданно для себя насладился им сполна.

Все началось с запаха. Нечто давно забытое, спрятанное глубоко внутри всплывало на поверхность из полусна. Образы, звуки, ощущения, воспоминания о которых раньше сопровождались болью, отозвались в душе радостью. Бескрайнее сиреневое марево и витающий над ними горьковатый запах. «Это лаванда, дорогой». Ласковый голос и рука, тянущая к нему веточку, похожую на маленький кустик, с сиреневыми мелкими цветками. А затем нежное прикосновение теплой ладони к его щеке. Нет, не теплой – горячей. Обжигающей. Пламенной.

Мэтт открыл глаза и немедленно зажмурился от бившего прямо в лицо яркого солнечного света. Какого черта! Резко вскинувшись, он бессмысленным взглядом уставился перед собой. Сердце едва не раздробило грудную клетку молотящими ударами. Закрыв глаза, Мэтт сделал несколько глубоких вздохов. Понадобилась почти минута, чтобы выровнять дыхание и успокоиться. Все это время он опирался на локоть, лежа на боку, и вскорости почувствовал, как напрягаются на руке мышцы. Только это и заставило его открыть глаза и…

… и отпрянуть от лохматой, клыкастой морды, изображенной на подушке, хранящей след от его головы. «Чудовище», гласила надпись под мордой. Из груди вырвался звук, похожий на смешок. Часто-часто заморгав, Мэтт стремительно развернулся и понял, что не имеет ни малейшего понятия, где находится. В недоумении оглядываясь по сторонам, он пытался вспомнить, как очутился в этом помещении – то ли спальне, то ли гостиной, то ли комнате в студенческом общежитии, то ли все вместе взятое. Хотя, для комнаты в общежитии здесь было довольно чисто. Глаза выхватывали отдельные предметы, ни на чем особенно не фокусируясь. Голова отказывалась работать, но у Мэтта возникло явственное ощущение, что он здесь один.

Спустив ноги, Мэтт сел на кровати. Взгляд уткнулся в нечто, похожее на низкий узкий топчан, накрытый линялым вязаным пледом. Задев топчан ногой, он с удивлением отметил, что тот шевелится. Наклонившись, чтобы удостовериться в том, что это ему не почудилось, Мэтт застонал от боли, моментально пронзившей голову ото лба до затылка.

– Черт!

Потревоженная голова нещадно болела, да так, что, не удержав стона, мужчина снова повалился на кровать. И зачем он так напился?! Ведь знал, что алкоголь только усугубляет головную боль. Надо было сразу ехать домой, а не вливать в себя виски в безуспешной попытке ее заглушить. Можно было попросить у официанта, или как там они называются в этих заведениях, таблетку, но Мэтт Крайтон не признавал слабости ни в себе, ни в других людях. Тем не менее сейчас он отдал бы что угодно за стакан воды и таблетку обезболивающего.

Собрав волю в кулак и стараясь не делать резких движений, Мэтт осторожно приподнялся и снова сел в кровати. Он еще раз обвел глазами странное помещение, дивясь тому, как человек в здравом уме может здесь жить. Самым ярким пятном здесь была эта нелепая подушка, на которой он проснулся. Именно по ней, а также по одеялу в цветочек Мэтт понял, что квартира принадлежит женщине. Все остальное – мебель, стены, старенькие жалюзи на окне, были чистымы, но не несли на себе отпечаток дома. Хотя, разве не то же самое можно сказать о его роскошном пентхаусе с видом на озеро Мичиган. Нет, никакой разницы между ним – местом, где обстановка меняется раз в полгода согласно модным тенденциям – и этой квартирой не было. Место, чтобы спать – ничего более. Но если для него, одинокого мужчины, это был осознанный выбор, то что это за женщина, которая делая его, выбирает подобный аскетизм.

Надо прекратить анализировать. Это совершенно не помогает от пульсирующей в висках боли. Мэтт встал и на нетвердых ногах прошелся по комнате. Кто-то снял с него ботинки, оставив в брюках и рубашке, которые после проведенной в них ночи выглядели изрядно помятыми. Это ерунда, главное – найти пиджак, в котором должен быть телефон и бумажник.

Он нашел его на маленькой кухоньке, которая примыкала к комнате. Аккуратно разглаженный пиджак висел на спинке старого деревянного стула, стоящего рядом с покрытым дешевой бумажной скатертью столом. А на этом столе ровно посередине стоял полный стакан воды и – о, чудо! – знакомый бело-зеленый бутылек. Спасибо Господу за малые радости!

Мэтт бросил в воду сразу три таблетки аспирина, еле дождался, когда они растворятся и жадными глотками осушил стакан. После этого опустился на стул, вытянул руки на столе и положил на них голову. Как хорошо!

Когда боль начала отступать, Мэтт позволил себе открыть глаза и сразу увидел сложенный пополам лист бумаги, который он пренебрежительно отбросил, потянувшись за стаканом. Взяв его одной рукой, Мэтт развернул листок и попытался сфокусироваться на расплывающихся строчках. Несколько раз он прочитал послание, написанное красивым, каллиграфическим почерком. Там был указан адрес, где он находится «чтобы Вы смогли вызвать такси», уверение, что в ванной он найдет все, что нужно, а также просьба, уходя, посильнее хлопнуть дверью, «…до характерного щелчка. Вы поймете, о чем я».

Все это было странно. Очень и очень странно. Мэтту совершенно не хотелось принимать здесь душ, но посетить ванную комнату однозначно стоило.

Никакой ванны здесь, разумеется, не было. Зато была душевая кабина, занавешена пластиковой шторой. Рядом с щербатой, но чистой раковиной на невысоком табурете лежало белое пушистое полотенце, нераспечатанная зубная щетка и новый кусок мыла. Все было приготовлено для него. Изучая этот банный натюрморт, Мэтт пытался разобраться в своих чувствах. Прилагательного «трогательный» в его лексиконе никогда не было, но это мыло, этот аспирин и заботливо повешенный пиджак, и доверие, которое хозяйка обезличенного дома оказала ему, оставив одного – все это его, действительно, трогало. Мэтт не мог вспомнить, когда в последний раз кто-либо о нем заботился по доброй воле. За заботу, как и за все остальное в жизни, Мэтью Крайтон привык платить.

Он все-таки принял душ. Почему-то казалось, что это будет важно для той, кто, вернувшись, увидит, что он не пренебрег ее гостеприимством. Вода была чуть теплая, но это даже было хорошо: с ее помощью головная боль полностью прошла, и, выйдя из душа, благоухая дешевым земляничным мылом, Мэтт снова почувствовал себя человеком.

Он вернулся в комнату. Его ботинки стояли у кровати, строго параллельно друг другу. Непонятно почему, но в этом Мэтт снова углядел непривычную для себя заботу. Неожиданно он очень пожалел, что совершенно не помнит вчерашнего вечера, вернее, ту его часть, которая привела его в этот дом. Наверняка, он ехал на такси и, наверняка, не один, но никаких воспоминаний о своей спутнице у него не было. Черт, а ведь он заинтересовался. Да, это смешно, но Мэтту нестерпимо захотелось узнать, кто она.

Еще раз, теперь уже внимательно, он оглядел комнату. Кровать, на которой он спал, занимала ее добрую половину. То, что находилось рядом с кроватью, накрытое пледом, оказалось полуспущенным надувным матрасом. Под пледом Мэтт обнаружил подушку в нарисованной на нее мультяшной Красавицей, вероятно, составляющей пару поразившему его ранее Чудовищу. Глядя на это неудобное ложе, Мэтт испытал глубокое потрясение, осознав, что именно на нем хозяйка квартиры провела прошлую ночь.

Вещей у нее оказалось немного. Да, в попытке выяснить что-либо Мэтт открыл дверцы встроенного шкафа. Это было верхом неприличия, но внутри него поселилось странное и совсем не обоснованное чувство, что у него есть на это право. Два вполне приличных костюма – темно-синий и черный; три совершенно одинаковых белых рубашки, вероятно, одеваемых под них, маленькое черное платье, заботливо накрытое прозрачным чехлом. На полках он обнаружил аккуратно сложенные свитера более ярких расцветок, чем остальной гардероб и несколько пар брюк. Обувь в шкафу стояла так же ровно, как и его ботинки – носочек к носочку. Из шеренги удобных и практичных туфель на низком каблуке выбивались розовые кеды, украшенные вышитыми бабочками. Они выглядели здесь чужаками, как и сам Мэтт, но их вид неожиданно его подбодрил.

– Значит, не во всем ты согласна с тем, что тебя окружает, – сказал он розовым кедам.

Ему честно не хотелось уходить. Здесь было пусто, неуютно, но чем-то эта квартира цепляла Мэтта. Цепляли старые книги в дешевых обложках. Цепляло отсутствие телевизора и лампа в виде садового гнома с отбитым носом. И шкатулка с немудреными сокровищами – несколько пар дешевых серег и цепочка с медальоном, в которые, обычно, помещают фотографии. Он не должен был этого делать – да он вообще не должен был здесь находиться – но Мэтт его открыл. Медальон оказался пустым, как и вся квартира. Ничего! Ни бланков счетов, ни чековых книжек, ни даже телефона. Женщина, которая жила здесь, хотела остаться не узнанной. Что ж, вероятно, он не имел права отказать ей в такой малости.

Смысла задерживаться дольше не было. Перед выходом Мэтт вернулся на кухню за еще одним стаканом воды. Открыв холодильник, он снова испытал шок: початая бутылка питьевой воды, полупустой галлон молока и – Мэтт даже открыл морозильную камеру – и все. Он открыл единственный навесной шкафчик. Хм, уже кое-что: банка растворимого кофе, чай, коробки с сухими завтраками, несколько плиток шоколада – на такой диете она скоро перестанет влезать в свои маленькие костюмы.

Мэтт повернулся к столу за стаканом и краем глаза углядел что-то белое, валявшееся на полу рядом с пустой корзиной для мусора. Нагнувшись, он поднял такой же листочек, на котором было написано его послание, только этот был мятым и свернутым в шарик. Расправив лист, Мэтт в который раз за это утро испытал удивление. Тем же красивым почерком вверху листа было написано и несколько раз перечеркнуто его имя.

«Мистер Крайтон!»

– Похоже, ты меня знаешь. И, судя по обращению, на меня работаешь.

Почему-то именно этот факт, наконец, его отрезвил. Он не должен здесь находиться, не должен устраивать обыск, не должен заинтересовываться. Все это ни к чему, и не нужно ни ему, ни ей. У него не может быть ничего общего с этим домом и женщиной, в нем живущей. Может случиться так, что за эту ночь придется расплачиваться. Так было всегда: люди, в обычных обстоятельствах обходительные и вежливые, при малейшей возможности перехода на личностное общение становятся требовательными и нетерпимыми. Именно поэтому он не переходит определенные границы. Очень мало на свете людей, кого Мэтт мог бы назвать друзьями. Еще меньше тех, кому он доверял. За доверие, как и за заботу, Мэтью Крайтон привык платить. В противном случае, они могли обернуться ненужными исками.

Именно поэтому Мэтт сделал то, что сделал: надев пиджак, он достал из кармана бумажник и вытащил сто долларов. Купюру он положил на середину стола, прижав для надежности пустым стаканом. Подумав, Мэтт взял бутылек с аспирином и сунул себе в карман.

Выходя из квартиры, он вспомнил, о чем просила хозяйка, и с силой потянул за собой дверь. Щелчок, действительно, был характерным. С притолоки посыпалась штукатурка. На всякий случай Мэтт толкнул дверь, убедившись, что она заперта. После этого он достал телефон и вывел на экран телефон начальника своей службы безопасности.

– Пол, мне надо, чтобы ты кое-что проверил.

Глава 2

– Организованность! Организованность, Мэрилин, краеугольный камень всего. Все сильные личности в детстве убирали свои комнаты.

– И Александр Македонский?

– Уверена, что его отец, царь Филип, не потерпел бы разбросанных фантиков и полусгнившей банановой кожуры у себя в доме.

– Хм. – Мэри задумчиво почесала коротко остриженную светловолосую головку. – А у них были конфеты?

– Конфеты не конфеты, но какие-то запрещенные сладости наверняка были.

Миссис Стенхоуп постаралась, чтобы голос звучал строго, хотя всякий раз, глядя на эту малышку, ей еле удавалось сдерживать улыбку.

– Даже если и были, вряд ли они заворачивались в фантики. Бумажной пормышлинности-то не было!

Эта «пормышленность» едва не прорвала плотину. Женщина отвернулась от девочки, чтобы украдкой стереть выступившие от смеха слезы.

– И я не уверена, что за забытую банановую кожуру Александра Македонского заставляли дежурить еще на сутки. Вряд ли он вообще знал, что такое швабра. Если тогда вообще были швабры. А были, миссис Стенхоуп? – Огромные фиалковые глаза смотрели на нее в ожидании ответа.

Мэрилин Рейнольдс всегда была любознательной. Вайолетт нравилось наблюдать за ней. Она видела в девочке большой потенциал, неосознанно выделяя ее из окружающих. Конечно, делать это запрещалось, и даже регламентировалось правилами организации, которую она возглавляла. Более того, по истечении сорока лет службы Вайолетт Стенхоуп научилась ограничивать себя в подобных привязанностях. Слишком больно, слишком расточительно для души привязываться к детям, попадающим в жернова государственной машины. Работа в органах опеки заставила Вайолетт запереть свое сердце на замок.

Она начинала обычным воспитателем. В ее подчинении было несколько девочек. Будучи старшей из четырех сестер, Вайолетт предпочитала работать именно с девочками. Она всей душой привязывалась к своим воспитанницам и очень переживала расставание, когда кого-то из них удочеряли. Не менее сильно Вайолетт расстраивалась, когда этого не происходило. Детские лица сменяли друг друга, детские судьбы на какое-то время пересекались с ее судьбой, но приходило время, и все они ее покидали.

Вайолетт помнила каждого воспитанника, прошедшего через ее руки в течение сорока лет работы. Среди них были и такие, кто оставил след в ее душе, дети, не вписывающиеся в рамки, с образным мышлением – необычные, неординарные. Не всегда их понимали сверстники, не ко всем им находили подход взрослые, но у нее это частенько получалось. Это была увлекательная игра – найти ключик к ребенку, понять, в чем его сильная сторона и, поняв это, постараться ее культивировать. Говоря об этом, Вайолетт всегда вспоминала Питера Блэйка – отъявленного, патологического хулигана в детстве, позже сержанта отдела внутренних расследований чикагской полиции.

Именно Пит привел к ней маленькую Мэрилин Рейнольдс, единственную, кто выжил в страшной автокатастрофе, унесшую жизнь пятерых человек, в том числе, и ее отца.

Пит служил под его командованием и, как и все в отделе, уважал и любил капитана Рейнольдса. Он вот-вот должен был выйти на пенсию. Мэри была поздним ребенком – его и его жены-художницы, которая умерла через два года после рождения девочки. Почти не помнящая матери, Мэри была обласкана отцовской любовью, и его смерть стала для нее больше, чем катастрофой: кроме него у маленькой Мэри Рейнольдс на свете никого не было.

Вайолетт до сих пор сомневалась, что являлось большим злом для души ребенка: никогда не знать родительской ласки или же, единожды испытав эту всепоглощающую любовь, понимать, что ее больше никогда не будет.

Девочка выглядела напуганной, хотя изо всех сил старалась этого не показывать. Маленькая, взъерошенная, словно воробышек, она крепко сжимала руку Пита.

– Ну, ну, Мэри-джелли. Иди, не бойся, – подбадривал он девочку. – Это миссис Стенхоуп. Она хорошая, хотя на вид и строгая.

– Здравствуй, Мэрилин.

Малышка дернулась

– Мэри, – произнесла она с вызовом. – Все зовут меня Мэри.

– Хорошо, но я буду звать тебя полным именем, а ты меня миссис Стенхоуп. Хорошо?

– Да.

– Да, миссис Стенхоуп, – поправила она девочку.

– Да, миссис Стенхоуп, – послушно повторила Мэри.

– Я директор этого дома. – Здесь всячески избегали слово «приют». – Теперь он станет твоим.

– У меня уже есть дом. – В тоненьком голосочке послышалась сталь.

– Да, я знаю. Но одна жить ты не можешь.

– Со мной будет Пит.

– Мы с тобой уже говорили, Мэри-джелли. – Мужчина присел на корточки рядом с девочкой и положил руки ей на плечи. – Какое-то время ты поживешь здесь, а потом я тебя заберу. Я подал документы на удочерение. – Пит поднял глаза на свою бывшую воспитательницу. – Колин был для меня больше, чем капитаном.

Пораженная Вайолетт смотрела на молодого мужчину, гордясь той работой, которую она проделала много лет назад.

– Конечно, Питер. Я употреблю все влияние, чтобы ваше дело было рассмотрено в ближайшие сроки. А пока Мэрилин поживет здесь.

Да, она могла ускорить дело по удочерению девочки. Его и ускорять-то было не надо, единственное, что могло вызвать задержку – образ жизни Пита: одинокий полицейский, сутками пропадающий на работе. Работа в отделе внутренних расследований не была такой рискованной, как, например, в убойном или отделе по борьбе с наркотиками. Это все понимали, и на сторону Питера встал сам шеф полицейского департамента. Дальше по влиянию был только мэр. Под воздействием такого пресса судья без возражений отдал опеку над маленькой Мэрилин Рейнольдс тридцатитрехлетнему детективу Блэйку.

Через месяц при попытке остановить уличное ограбление Пит Блэйк был застрелен. Мэри так и осталась в приюте, возглавляемом директором Стенхоуп.

Может, именно поэтому Вайолетт была сильнее привязана к ней, чем к другим детям. На уровне подсознания она чувствовала ответственность перед веснушчатым мальчиком, который не единожды стоял в ее кабинете, ковыряя носком стоптанного ботинка протертый линолеум. Не будучи знакомой с Колином Рейнольдсом, Вайолетт в душе считала Мэрилин дочерью Пита. Она обязательно бы гордилась таким сыном, будь у нее возможность родить его, но к тому моменту, когда они с мужем всерьез задумались о ребенке, выяснилось, что Вайолетт бесплодна. Узнав это, она с головой окунулась в заботу о чужих детях. Может, поэтому их брак не сложился. Они расстались спокойно, без взаимных претензий, Вайолетт даже не стала менять свое имя. А через год, заливая слезами конверт, она писала бывшему мужу поздравление с рождением мальчиков-близнецов. Это была осознанная трусость, но совершенно невозможным казалось заставить себя набрать его номер из-за опасения услышать в трубке звонкий голос его молодой жены или – что еще страшнее – младенческий плач.

Мэрилин, как упорно продолжала называть ее Вайолетт, трудно приспосабливалась к жизни в приюте. Поначалу девочка долго и сильно болела. Последствия аварии давали о себе знать: после столкновения с другим автомобилем машина ее отца упала в озеро, и прежде, чем ее вытащили, малышка долгое время пробыла в холодной воде. Малейший сквозняк, и у Мэри появлялся надсадный кашель, грозивший удушьем. Это было сложное время. После выздоровления девочка ходила на длительные восстановительные процедуры, позже посещала психологов, благо психологами приют был укомплектован хорошо. Из-за болезни Мэрилин пропустила много занятий. По окончании первого года пребывания в приюте было решено оставить ее на второй год. И именно это решение стало отправной точкой для морального выздоровления девочки. Мэри приняла его как вызов, и уже к концу года догнала своих сверстников, учившихся на класс выше. В учебе она нашла свою отдушину. Мэри много читала, живо интересовалась всем – от истории древнего мира, до современных исследований погодных аномалий. Многое в силу возраста она не понимала, но Вайолетт всегда считала любознательность первичным признаком здоровья личности.

Вскорости Мэри Рейнольдс смогла занять должное место в обществе сверстников. Тихая, скромная девочка, ничем особо не выделяющаяся, она, тем не менее, умела ладить со всеми, и со старшими и со сверстниками. Миссис Стэнхоуп считала малышку Рейнольдс миленькой, однако, в подростковом возрасте девочка выглядела довольно нескладно. Длинные ноги, тоненькие ручки, тусклые белесые волосы, коротко остриженные во время последней болезни, постоянный кашель, синяки под глазами – нет, не таких детей усыновляли среднестатистические американские семьи. К чести Мэри, она никогда не стремилась быть удочеренной. Казалось, в голове у нее был план, как построить свою жизнь, и она ему четко следовала. Нет желающих взять ее в семью – ну и ладно! Нет успехов в математике – значит, сделаем математику любимым предметом. Нравится танцевать – значит, она будет танцевать. И пусть мисс Кларанс плюется ядом на ее нескладные па-де-де – это ее па-де-де, и других она не знает.

Да, в Мэрилин Рейнольдс был стержень. Именно этот стержень заставлял бывшую воспитанницу приюта святого Марка раз в две недели навещать в доме престарелых его бывшую директрису.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю