Текст книги "Под крылом доктора Фрейда"

Автор книги: Ирина Степановская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Таня

На следующий день Виталий принес Тане крестик.

Крестик был маленький, очень изящный, в виде тонких золотых нитей, образующих готические переплетения. Раньше она таких не видела.

– Он католический. Из итальянского магазина, – с гордостью пояснил Виталий.

Витая золотая цепочка оказалась как раз такой длины, что крест был невиден в вырезе одежды. Таня подержала его на весу, полюбовалась.

– Он же не наш?

– Какая тебе разница? Ты же не веришь в Бога? Носи его просто как украшение.

– Я бы хотела, чтобы ты меня окрестил.

Он поразился. Что это еще за новые штуки?

– Я – не поп.

– Это неважно. Просто надень мне его на шею и скажи: «Пусть он поддерживает тебя!»

Он засмеялся:

– Это уж чертовщиной попахивает!

Она внимательно взглянула на него. Рыцарь дает ей понять, что она не должна носить чужой крест. Таня положила крестик назад, в маленький пакетик. Убрала в тумбочку.

Виталий спросил:

– Он не затеряется?

Крестик был дорогой, и Виталий предпочел бы забрать его с собой. Если Таня передумает, он снова его принесет.

– Это золото, Таня. Вообще-то, инертный металл, но имеет свою цену. К тому же сама работа… Мало ли кто к тебе в палату может зайти?

Татьяна переменилась в лице. Ей представилось, что триста, четыреста лет назад муж мог носить латы. Рыцарь ее предупреждает. О чем? Кто может зайти к ней в палату?

Он сначала не заметил перемены, почти весело продолжил:

– А помнишь, в наших опытах с золотом, у тебя не получалось… – Потом увидел, что что-то не так.

– Я боюсь, мне страшно.

Давыдов растерялся.

– Позвать Альфию?

– Не надо.

– Кого ты боишься?

– Не знаю.

– Может, мне уйти?

– Нет, не уходи. Поговори со мной.

Он даже обрадовался, что наконец представилась возможность рассказать Тане обо всех делах. «Пан или пропал!» – вертелось у него в голове, когда он вспоминал подробности разговора с замминистра. Никогда у них не будет больше шанса закончить опыты, если он отвергнет предложение построить в Осколкове исследовательский центр на базе их института. Их просто спишут в архив. А еще хуже, их темой может заняться кто-нибудь другой. Ведь ничто теперь не мешает этому министерскому мальчишке вызвать к себе специалиста по смежной тематике, обрисовать задачу – и есть все основания полагать, что собеседник тут же возьмет под козырек.

А что будет, если он, Виталий, согласится с предложением? Фактически он уже согласился. По крайней мере, заключительная фаза экспериментов на мышах будет доведена до конца. А что дальше? Виталий не знал. Во всяком случае, беря на себя ответственность за проведение экспериментов, он понимал, что не допустит их фальсификации. И потом, кто лучше них с Таней разбирается в теме? Никто! Поэтому он фактически уже занимался делами вновь создаваемого института.

Все это он вывалил Тане. И вдруг увидел, что в ее глазах появился ужас, лицо исказилось, и жена отодвинулась от него в угол кровати.

– Что с тобой? Я сказал что-то не то? – Он думал, она сейчас что-нибудь скажет ему об Осколкове, об их работе, но она сказала другое:

– Забери этот крест. Мне от него тяжело. Страшно.

Он отодвинулся, потер рукой лоб.

– Подожди меня, я сейчас.

Давыдов положил крест в карман и побежал за Альфией.

Настя

Шесть дней в районной больнице до Настиной выписки пролетели быстро. Дима кормил девушку, мыл после нее посуду в больничном туалете, расчесывал тонкие шелковистые волосы. Настя выздоравливала. Боли в животе больше не повторялись. Она еще больше похорошела и теперь напоминала Диме не кузнечика, а прелестную маленькую птичку.

Наконец сняли швы. Лечащий врач сообщила Диме, что он может везти ее обратно.

– Я не поеду в больницу! – Настя свернулась на постели комочком и отвернулась к стене. – Я лучше убегу!

«Бедная девочка!» – дружно завздыхали соседки-бабульки.

Предчувствуя перевод, Дима несколько дней разрабатывал план. Он наклонился к Настиному уху.

– Только никому ничего не говори! Мы не поедем в больницу сразу после выписки!

У Насти мгновенно высохли слезы.

– А куда мы поедем?

– Тише! Мы поедем ко мне!

Она закрыла глаза и счастливо прошептала:

– Ура!

Потом Дима еще долго вспоминал этот счастливый день. Он ничего не сказал Альфие в надежде, что она ничего не узнает. Взял переводные документы и, дождавшись, когда докторша отделения куда-то ушла, просто вывел Настю на улицу.

К счастью, погода стояла замечательная. Прошло несколько дождливых дней, снова появилось солнышко, по-осеннему мягкое, что казалось и к лучшему. Жара Насте совсем была не нужна.

Дима заранее купил ей джинсы и кофточку. Настя оделась и немножко посидела в приемном, пока он нашел такси, которое отвезло их в какой-то парк. Откровенно говоря, в парке было грязновато и очень пыльно. Но засохшие от жары листья лежали под деревьями шуршащим ковром, на котором они и сидели, никуда не торопясь. Потом, когда они захотели есть, нашли в центре городка какое-то кафе. Впервые после операции Дима разрешил Насте поесть обычной, не больничной пищи.

Вечером они поехали в общежитие. Настя, полчаса провертевшаяся перед маленьким зеркалом в ванной, с блестящими от слез глазами клялась Диме в любви и говорила, что никогда еще у нее не было такой замечательной кофточки и таких клевых джинсов. А потом они легли в постель, и между ними возникло такое единение, такая нежность и такой восторг, каких никогда у Димы не было до этого ни с одной девушкой. Хотя девушки не обходили его стороной.

Дима был на седьмой небе от счастья. И, видимо, это ощущение счастья помогло ему подобрать слова, чтобы убедить Настю на следующее утро вернуться в больницу.

– Я буду с тобой, и вечерами, когда никто не видит, мы будем уезжать сюда, в нашу комнатку, и будем здесь ночевать. А потом я договорюсь с Альфией, чтобы она тебя выписала под мою ответственность.

Настя грустно согласилась. Она понимала, что проблема состояла еще и в том, что скоро должны были приехать ее мать с отчимом. И Настя боялась, что они заберут ее с собой. Ехать с ними она совершенно не хотела.

Альфия

Альфия, конечно, сразу же узнала, что Настю перевели из хирургического отделения, но в больницу ни она, ни Дмитрий не вернулись. Левашова была вне себя от бешенства. Она позвонила лечащему врачу, позвонила медсестре на пост – и выяснила, что «жених» девушку забрал, а куда, никто не знает.

«Так он теперь у нас „жених“! – Она положила трубку и высыпала рыбкам полпачки корма. – Интересно, кто все-таки болен? Я, он или эта Полежаева?» У Альфии даже пересохло во рту от гнева.

В этот момент в кабинет постучались. Она проглотила слюну, три раза медленно выдохнула и вдохнула, поправила на себе костюм – лимонно-желтого цвета, очень ей к лицу (собственно, и куплен-то костюм был накануне – она надеялась поразить Диму) – и пошла открывать.

– Тане опять плохо! – Давыдов, бледный, испуганный, стоял в дверях. Ни слова не говоря, Альфия повернулась, надела поверх костюма халат и пошла вместе с ним к Татьяне.

Ничего особенно плохого в состоянии Татьяны она не нашла.

– Ну, растревожил ее этот крест. – Она взяла из рук Давыдова крестик и внимательно его рассмотрела. – Он и в самом деле весьма необычный. Видите, какие острые формы? Все устремлены не книзу, а вверх. Профессор мой, убежденный фрейдист, утверждал, что фаллические символы подсознательно очень волнуют наших больных. – Она покосилась на Виталия: – Вы не находите?

Он взял у нее из рук крестик и спрятал в карман.

– Ничего я не нахожу. Зря я вообще с этими крестами связался.

– Ну почему?

Альфия включила все свое обаяние. Этот паршивец Сурин не изволил приехать, а зря. Он не получит с этой Полежаевой и доли такого удовольствия, которое мог бы получить с ней, Альфией. Даже от разговора, не говоря уже обо всем остальном! Что, собственно, знает и умеет эта девчонка?

– Разве вы никогда не замечали, – продолжала Альфия, проникновенно заглядывая в глаза Давыдову, – что в трагической истории страстей Христовых у большинства светских людей наибольшей популярностью пользуется несостоявшийся роман с Магдалиной, что отражено во множестве произведений искусства, в то время как матери особенно переживают страдания Марии, видевшей, как истязают ее сына? Верующие же озабочены идеей воскресения. При этом фаллический символ находится именно в идее вознесения, то есть устремления вверх какой-то силы. Если хотите, сила – это любовь. Разве не эта идея заключена в самой истории о Христе?

Виталий ничего не понял. Но тон Альфии, ее одушевленное, редкое по лепке лицо и успокоили его, и заставили восхититься.

«Какая женщина!» – невольно подумал он.

– Что касается вашей жены, разве вы не заметили, какой прогресс произошел в ее состоянии буквально в течение одних-двух суток? Еще позавчера ее речь была чрезвычайно бедна, мысли – самые примитивные, да и те она могла выразить с большим трудом…

Виталий припомнил Таню пару дней назад и согласился.

– Так вы думаете, с ней ничего страшного?

– Я же предупреждала вас, что болезнь развивается своим чередом. Этот быстрый прогресс, – задумалась Альфия, – несколько нетипичен, конечно, но мы будем наблюдать. Возвращайтесь к жене. Успокойте ее. Разговаривайте с ней о том, что ей приятно.

Отправила Давыдова, но сама не могла найти себе места.

Позвонила Бурыкину.

– Володя, ты не забыл, что я просила тебя посмотреть одну мою больную?

– Конечно, Алечка, не забыл. Посмотрю, когда ты меня позовешь.

– Может быть, сейчас? Ты свободен?

– Конечно, нет, но для тебя освобожусь, как только смогу.

– Тогда я тебя жду.

– А вечером пойдем ко мне?

Она хотела сказать «да», но внутреннее чувство справедливости не позволило. «Неправильно, если я использую Володю как средство для лечения своего разочарования. Я должна все-таки встретиться с Д. – так она теперь стала называть про себя Сурина. Не пойду к Володе!»

Бурыкин тоже испытал разочарование. Той ночью Альфия была так с ним мила, что он решил, что сумел склонить ее в свою пользу. К тому же он, в свои сорок три года, действительно решил жениться. Прежде неисправимый ловелас, теперь он рисовал себе картины заманчиво уютного семейного быта. Умную жену, прелестных детишек, совместные поездки на отдых, приятные вечера в красивом саду… Если он вытянет из Альфии согласие, не станет затягивать со свадьбой. Володя теперь считал, что инстинкт – великая вещь и понадобилось почти двадцать пять лет, чтобы у него проснулась потребность продолжить семейные традиции.

Володя

Альфия достала из сейфа историю болезни. «Левашова Инна Игнатьевна». Она сама выводила крупными буквами имя и фамилию матери четыре года назад. С тех пор история особенно не разбухла, только в последнее время в ней стали прибавляться все более подробные записи.

«Что мне сказать, если Володя захочет почитать? Он не подозревает, да и никто в больнице, кроме Нинель, не знает, что тут лежит моя мать». Альфия задумалась, потом решительно спрятала историю в сейф. «Если будет нужно, я скажу ему потом, кто эта больная. Но сейчас еще рано. Ни к чему, чтобы он знал. Надо предупредить мать, чтобы она не испугалась».

Она прошла к матери, и почти сразу же донесся голос Нинель:

– Альфия Ахадовна! Там Владимир Михайлович пришел!

– Ну вот, это тот доктор, о котором я тебе говорила. – Мать совсем не выглядела растерянной или недовольной. – Он поговорит с тобой немного. Будь умницей, не выдумывай ничего. Я тебя никогда в обиду не дам.

Володя вошел в белоснежном халате. Выбритый, загорелый – он выглядел воплощением здоровья и доблести медицинской науки.

– Здравствуйте, это, значит, с вами мы сейчас побеседуем? Как вас зовут? Ваше имя и отчество, пожалуйста.

Альфия специально встала позади Володи, так, чтобы из-за его спины видеть мать.

Мать сделала ужасно серьезное лицо, исполнилась достоинства.

– А вы кто будете?

Альфия не раз замечала, что в обычно вполне интеллигентную речь матери теперь все чаще вкрапливались простонародные нотки.

Володя взял стул, подсел к кровати больной. Сел, как назло, лицом к Альфие. Он ничего не подозревал, просто ему хотелось ее видеть.

– Отвечайте на мой вопрос, – мягко сказал он, а Альфие слегка улыбнулся.

– А чего это вы переглядываетесь? – подозрительно нахмурилась мать.

– Да мы не переглядываемся, мы коллеги. Мы обсуждаем лечение больных, чтобы больные поправлялись скорее.

Володя был настроен вполне благодушно. В обед он успел сходить к себе на дачу, при этом у него созрел грандиозный план расширения хозяйства. Со вкусом поел – девчонка, несмотря на лень, отлично готовила. Потом выкроил минутку и «пообщался» с домработницей – и теперь, сытый, чистый и довольный, благодушно сиял у постели этой придурковатой ведьмы – так он сразу на глазок охарактеризовал больную, еще только войдя в палату.

– Итак, вас зовут…

– Инна Игнатьевна, – нарочно прошамкала старуха.

«Вот придуряется!» – подумала Альфия.

– Сколько же вам лет?

– Шештьдешят шешть.

Володя взглянул на Альфию, и она кивнула в знак того, что больная говорит правду.

– Вас что-нибудь беспокоит? – Даже это изборожденное морщинами лицо сейчас не казалось Бурыкину безобразным.

– Да вот беспокоит, что дочка замуж никак не может выйти! – отчетливо произнесла старуха, вскинув глаза на Альфию.

«Даже если мать и проговорится, откажусь. Скажу, что это фантазия, – решила Альфия. – Приходится на это идти, потому что нужно, чтобы Володя помог мне в главном. Оценить психический статус – вот из-за чего я иду на риск».

– А что это вы все на вашего доктора смотрите? Одобрения ищете? – заметил Володя.

– Да уж последнее дело – одобрения у нее искать. Пускай у меня одобрения ищут! – обиженно поджала губки мать.

– Вот вы про дочку тут упомянули. Почему она не может выйти замуж? Ей что-нибудь мешает? – вернулся Володя к последней теме.

– Дурь ей мешает! Мать потому что не слушает. – Старуха опять посмотрела на Альфию.

– Ну, дочка-то, наверное, уже взрослая! Сколько ей лет?

– Сколько лет – все ее.

«Дорога в ад воистину выложена благими намерениями», – подумала Альфия.

– Ну расскажите мне про свою жизнь. Что-нибудь особенное, самое главное, то, что вы считаете очень важным. – Володя снисходительно обозревал старушенцию, так было хорошо у него на душе.

– Самое для меня главное в жизни – это мой муж и моя дочь, – заявила старуха. – И оба меня ненавидят. Муж, правда, далеко, а дочь близко. Вот она-то меня сюда и засадила!

Мать победно зыркнула на Альфию. «Знай, мол, меня. Не запугаешь!» Альфия сжала кулаки в карманах халата, отошла к окну, отвернулась и стала смотреть на улицу, чтобы Володя не увидел ее лица.

– Но дочка-то вас навещает? – Володя слышал сотни историй о том, как плохие родственники помещали здоровых людей в лечебницы, и слова пациентки его не удивили.

– А как же! Каждый день! Попробовала бы она еще и не приходить!

– Она что, тут живет недалеко? – удивился Володя. – Нелегкое дело – каждый день сюда из города ездить.

– Жить не живет, а работает.

У Альфии опустилось сердце. «Вот зараза! Это она нарочно, чтобы меня позлить. Просила же ее!»

– Неподалеку, – уточнила мать.

– Ну хорошо. – Володя решил сменить тему, но мать не позволила и продолжила:

– Вот знаете, я так считаю: самое главное в жизни – встретить человека, которого сможешь полюбить! И которого потом надо любить до смерти, до гробовой доски!

– Правда? – Володя со значением смотрел на Альфию, которая стояла ни жива ни мертва.

– …А без этого жизнь пуста. Без этого никто не нужен. – Речь Инны Игнатьевны вдруг стала возвышенной. – Не о ком заботиться, не для чего жить… А если есть такой человек у тебя – неважно, близко он или далеко, с тобой живет или нет, – любовь тебя поддерживает всю твою жизнь. И он, тот человек, тоже знает, что он не один на белом свете.

– Вы в Бога верите? – спросил Володя.

– Для меня мой муж – единственный Бог. А фотография его – как икона. Я каждое утро смотрю на нее и молюсь, чтобы у него было все хорошо. Верю, что моя молитва его сбережет. А вечером поцелую и под подушку спрячу.

– А под подушку зачем? Чтобы не украли?

– Чтобы ближе быть. Хотя бы во сне.

– А вы можете мне показать фотографию? – просто так, неизвестно зачем попросил Володя.

Старуха посомневалась, оценивающе на него посмотрела, потом вытащила фотографию и издалека показала.

– Ну, я так не вижу!

Но старуха не дала, держала снимок перед собой.

– Ну, дайте посмотреть! – Володя протянул руку и взял фотографию.

За письменным столом, повернувшись к фотографу вполоборота, сидел очень красивый парень. Темные волосы его были пострижены ежиком, брови нахмурены, будто парень был недоволен, что его отвлекли от интересного дела. Не очень юная уже особа сидела рядом с ним, благоговейно привалясь к его накачанному плечу. Узкое платье не скрывало отчетливо беременного живота. Личико женщины сияло счастьем. Володя не усомнился, что это была его нынешняя собеседница, хотя время сделало ее неузнаваемой. Однако лицо парня показалось Бурыкину смутно знакомым.

– Он артист? – просто так, из любопытства спросил он.

– Вот еще! – фыркнула старуха. – Скажете тоже, артист! Он человек известный. Политикой занимается. Заводы у него разные есть. Предприятия. Но он не в Москве живет. Приеду, говорит, скоро. Заберу вас с дочкой к себе.

– А-а-а, – кивнул Бурыкин и посмотрел на Альфию: правда или нет? Она стояла к окну боком, и свет падал на ее лицо, точь-в-точь как на лицо парня на фотографии. «Господи боже мой! – изумился Владимир. – Да ведь у них просто одно лицо! Аля похожа на этого человека, будто это она его дочь!»

Старуха протянула цепкую лапку и забрала фотографию. Альфия перехватила Володин взгляд и слегка покраснела. «Заметил или не заметил?» – напряженно думала она все время, пока Бурыкин продолжал беседу.

Минут через тридцать старуха сказала:

– Сколько сейчас времени? Может быть, хватит?

– Вы куда-то торопитесь? – поинтересовался Владимир.

– У меня сейчас передача по телевизору! Владимир Соловьев! – капризно заявила пациентка.

– Так вы политикой интересуетесь?

– А как же! И Познера всегда смотрю. И Михаила Веллера!

– Ну я, в общем-то, и не намерен задерживать вас.

Бурыкин встал и снова посмотрел на Альфию. Она уже пришла в себя и подошла к нему с улыбкой.

– Спасибо, Владимир Михайлович, что нашли время.

– Я, Альфия Ахадовна, для вас всегда на все готов. Как юный пионэр! – шутливо сказал Бурыкин, но Альфия увидела, что что-то его озаботило. Он взял ее под руку, и они вместе вышли в коридор.

– Обсудим? За чашкой чая? – Альфия сделала самые наивные глаза.

– Мне записать консультацию в истории болезни?

– Зачем? Я ведь просила тебя неофициально.

– Необязательно, так необязательно, – пропел Владимир Михайлович в ответ.

Однако во время обсуждения специфических тонкостей состояния Инны Игнатьевны он был не в меру задумчив и даже, пожалуй, скучен. А уходя, вдруг взял у Альфии предложенную ему в благодарность бутылку коньяка, чего раньше в таких ситуациях никогда, во всяком случае при ней, не делал. Такого она от него не ожидала.

Надо отвлечься. Как она ему ответила?

Таня

Таня встретила Давыдова уже спокойно, с улыбкой.

– Ты не поверишь, – сказала она, – но все прошлые дни ты почему-то представлялся мне рыцарем! В латах, с длинным мечом, в кружевном воротнике и в кожаных сапогах. – Она секунду помолчала и вдруг робко добавила: – Мне как будто кто-то говорит, что ты дан мне от Бога.

Она наклонила голову, как бы прислушиваясь к слышимому только ей разговору.

Виталий вспомнил, что Альфия велела ему разговаривать на приятные Тане темы.

– Что же в этом удивительного? Наверное, так и есть.

Она нерешительно высказалась:

– Я раньше не понимала, что это значит «от Бога». Думала, люди вкладывают в эти слова понятия о генах, о наследственности… Оказывается, нет. Им в голову кто-то вкладывает мысли. А кто? Я думаю, это и есть Бог.

Виталию захотелось ее поймать. Они и раньше ловили друг друга в своих разговорах. Это оттачивало ум. Сейчас он решил проверить Таню, спросил:

– А когда говорят «от лукавого»? Это значит, бес вкладывает мысли? Тогда чем он отличается от Бога?

Таня быстро проговорила:

– Мыслями! Если мысли правильные, они от Бога.

Виталий засмеялся и, сам не зная того, повторил выражение Альфии, сказанное в это же самое время, но в другой комнате:

– Дорога в ад выстлана благими намерениями!

Но Таня не стала продолжать. Она задумчиво посмотрела на мужа и натянула одеяло до подбородка. Он снова испугался:

– Ты чего?

– Ты можешь принести мне зеркало? – спросила она.

Давыдов не понял этого внезапного перехода.

– Что тебе принести?

– Зеркало. Принеси мне зеркало. Можно пудреницу.

– Зачем? – вырвалось у Виталия.

Татьяна усмехнулась.

– Что, мне теперь бесполезно смотреться в зеркало?

– Вовсе нет, – растерялся он, а сам невольно вспомнил Альфию, ее синие глаза, черные волосы, желтое платье. – Я принесу тебе все, что тебе нужно. Только завтра.

– Ну и хорошо. А сейчас иди. – Она спустилась на подушке и закрыла глаза. – Иди, Виталий. Мне сейчас очень захотелось спать.