Текст книги "Играй в меня (СИ)"

Автор книги: Ирина Шайлина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 13

Сеня

Катька была солнышком. Внезапно ворвавшимся и осветившим мою жизнь. Я часто думал, чтобы случилось, если бы я подошёл к ней первым? Разглядел первым? Вот была сначала девочкой кнопкой, которую из-за стопки учебников не видно, вот долговязая девица, а вот уже…Катька. От которой женихов гонять приходилось. Только главного не углядел – Димку. А уж его оказалось не прогнать…

Наверное они были чудесной парой. Все так говорили. Что жить будут долго и счастливо. Помрут разумеется в один день, лет эдак через сто, окружённые благодарными потомками. Шли на выпускной. Они вдвоём, за руку, а я с Танькой… Красавица Танька, раньше прочих одноклассниц обзавёдшаяся грудью, бесила.

Шёл тогда, тащил Таньку за собой и думал – трахаются они уже или нет? Димка молчит. Да и не спросишь же в лоб – спишь ты с Дюймовочкой? А воображение работало. Представлял их в постели и зубами скрежетал. Казалось, сожми ещё сильнее и в крошку. А она улыбалась. Чистой такой казалась, не такой, как все. И пахла…

Пригласил её на танец. Тогда Димка ещё не знал, что я его ненавижу, и Катька как на прокаженного не смотрела. И руки на её талии. И завиток волос касается моей щеки. Господи, близко как! Ладони потеют, сердце бьётся, как бешеное. И запах её голову кружит, лёгкий, едва уловимый – Катькин.

Я потом думал, найду бабу, чтоб пахла также – женюсь. Пусть страшна будет, как смертный грех, неважно. Я бы ночью её обнимал и представлял, что Катька. И запах бы вдыхал. Чуть терпко цитрусами, и цветком каким-то, полевым, хрен знает, как он называется. Причём всегда думал, что не духи это, что сама кожа, волосы так пахнут, что крышу сносит.

Вел ее под руку обратно к Димке, и сдохнуть хотел. Даже папа его ей улыбался, а он тот ещё чёрствый сухарь. Я надеялся, что не примет её, но Катя нравилась всем.

Я чувствовал себя виноватым во всем. Если бы не я, Катя бы даже не познакомилась с Лялей. Если бы не я… Лялька ворвалась в мою жизнь случайно. С Димкой мы уже были по разные стороны – это Катя моих взглядов в упор не видела, а тот все понимал. И прятал от меня свою девочку. Правильно делал! Так вот, Лялька.

Меньше всего она была похожа на Катю. У Кати была спокойная, и одновременно врезающаяся в память внешность – строгие черты лица, копна волос, и глаза кошачьи. Жёлтые! А Лялька была куклой. Чертовски красивой. Даже мама моя увидев нас раз вместе умилилась, а она иначе чем девками моих девушек не называла.

– Красивые внуки будут, – сказала она, едва за Лялькой дверь закрылась.

Вот о детях я меньше всего думал. О Катьке только, как одержимый. И в Ляльку окунулся, в дикой надежде вылечиться. Не помогло. Лялька была красивой. Не по возрасту рассудительной. Чертовски сексуальной. Но от любви вылечить не сумела.

Мало того, сама умудрилась на меня подсесть, как на наркоту, которую толкала. И смотрела, и за руки хватала, словно умоляя. А мне её горячего маленького тела было мало. А любви её не нужно совсем. Я сам от любви излечиться не мог, а два одиночества отнюдь не так романтично, как в фильмах показывают.

Бабы на меня вешались. То, что я им нравлюсь я уяснил ещё в садике. Именно меня трепали по кудрям самые суровые воспитательницы. Ангелочек. Смешно! К восхищению я даже привык. Привык и к тому, что лучше удалиться до того, как девушки начинали мысленно примерять подвенечное платье. И от Ляльки бы ушёл. Но…Катя.

К тому моменту я мог по пальцам наши встречи пересчитать. Так редко её видел, что снилась она мне. Бывало, в моих объятьях. В самых херовых снах её обнимал Димка. Вот толку от таких снов? Вселенская несправедливость. Наяву Катька его, во сне – тоже.

Я просыпался, лежал, перебирал кадры. Не видел никогда Катю голой, а ощущение такое, словно подглядывал. Правда ли у неё соски такие нежные, розовые? И шрамик на правой ягодице? Вот, как люди сходят с ума.

И ненавидеть Диму было непросто. Я помнил его столько же, сколько и себя. Но зависть на редкость гадкое чувство, а уж из неё столько пакости лезет. А не завидовать не получалось.

Так вот – Лялька вернула в мою жизнь Катю. Знать бы, как выйдет, я бы ей шею свернул. Но тогда… Одна случайная встреча, взгляд исподтишка, рука Димкина так уверенно лежащая на её руке… И Лялька пользовалась ситуацией. Ей ли, безнадёжно влюбленной, не узнать такого же неизлечимого? Может, она даже наслаждалась тем, что кто-то может так меня мучить. А может даже ненавидела Катю. Хотя…девушки странные существа. Жизни Ляльки и Катьки переплелись так, что сам чёрт ногу сломит.

Лежала по ночам, прижималась ко мне. Маленькая, крепкая грудь, подтянутое, но женственное тело – мечта. А я насытиться не мог, ибо не то, совсем не то. Засыпал, и снова Катька снилась. Глаза открываешь – темно. И Лялька дышит рядом. И ненависть поднимается, глухая, иррациональная просто за то, что Лялька – Лялька. Подменыш.

Встаешь, пошатываясь идёшь в ванную. Если глаза закрыть, можно удержать в голове Катькин образ. Вообразить свои руки на её талии. На бедрах. Зайти дальше – приподнять юбку. Господи, как глупо, в мечтах бояться залезть под бабскую юбку!

Наверняка у Катьки простое бельё, она же…Дюймовочка. Представляю белый хлопок обтягивающий её ягодицы и встаёт так, словно и не трахал Ляльку пару часов назад. И снова ненавидишь всех – Ляльку, Димку…Катьку. Ненавидишь, и дрочишь, в голове – мои пальцы скользят под резинку трусов. Возможно она впечаталась в кожу, оставив на ней полоску – разгладить её пальцами, губами, согнать прочь…

И стонешь глухо, кончаешь… Возбуждение накрывает удушливой волной, стучит в висках, выгибает….поневоле думаешь, а каково это с ней? Не с фантазией, а с настоящей, живой Катькой? Идёшь в комнату. От меня наверняка спермой пахнет. Лялька проснулась конечно же… Но перед ней мне не стыдно – это же просто Лялька.

Прижмется, сопит. Может плачет. Прогнать бы её, чтобы не мешала страдать всласть, да жалко. Тем более завтра она пойдёт к Кате. Вечером, если вернётся, можно будет спросить, как она. А может, и Катя поинтересуется. Если она вообще обо мне вспоминает.

– Любишь её? – шепчет Лялька в моё ухо.

От её дыхания шевелятся волосы, которые отрастая вновь начинают завиваться, надо не забыть завтра заехать в парикмахерскую.

– Спи, – прошу я. Вежливо даже, хотя хочется нагрубить. Показывать свою слабость перед другими всегда тяжело. Даже перед Лялей. – Не то домой отправлю. К мамке.

Лялька фыркает. Она воображает себя самостоятельной. Кошкой, которая гуляет сама по себе. Не понимает ещё, в свои дремучие восемнадцать, что независимость это миф. Я ненамного её старше, но уже прекрасно это осознал. И от этого ещё паршивее.

Да, Катя вляпалась. Но эта грязь, в которую она своей хрустальной туфелькой наступила, внезапно объединила нас. Я бы ни за что не позволил ей, но кто бы меня спросил? Такие они, самостоятельные девицы, кошки, твою мать. Зато я знал. А Димка нет. Великое преимущество. На моей стороне грязь и влюбленная Лялька. Ха-ха.

Теперь я ненавижу и себя. Так, как понимаю, что ситуацией воспользуюсь. Наивный ребеночек Катька, невыносимо сексуальный и такой глупый. Выдернуть так сразу я и правда её не мог, иначе сразу бы это сделал. Но тогда мои позиции были не так высоки, как бы мне того хотелось. А вот привязать Катьку к себе…это я мог.

Обнял её, утешая, а сам запах её вдыхаю, и встаёт. Больной извращенец, вот кто я. И лениво думаю, а пройдёт это, если с Дюймовочкой переспать? Или все, абзац, на всю жизнь мне такое веселье?

– Я тебя вытащу, – обещаю я. Шепчу в ухо, и так и тянет лизнуть мочку уха, попробовать на вкус. Представляю Катину реакцию, и на смех пробивает. Я точно кончу свои дни в психушке. – Но для этого тебе придётся….

Обмануть ту Катю было просто. Какой бы она себе умной и взрослой не казалась, сама была наивная донельзя. Лялька понимала куда больше, но молчала. Может, считала, что так будет лучше?

– Нужно притвориться, что я твой парень, – велел я Кате.

Она смотрела, как на сумасшедшего и соглашалась. Я вынуждал её притворяться, чувствуя себя жалким. За руку держал и слюной захлебывался. Воровал чужое время, чужое внимание, чужие прикосновения. И я знал, да, знал, себе можно не врать – Димка очень гордый, с лихвой. Если посчитает, что его предали, простить не сможет. А я…я не гордый. В том, что касается Катьки. И пусть меня корежит от одной лишь мысли о том, что Димка её обнимает, что спит с ней, я согласен на объедки с барского стола… Только бы моя была.

Ребята работали бригадами. Катьку привела Лялька, и работать стала с ней. И с Жориком. Я и внимания привлекать к Катьке не хотел, и видеть не мог, как этот урод её взглядом раздевает.

– Разбить бы их, – бросил я Игорю невзначай.

Тогда, по сравнению с тем же Игорем я был пешкой. И моё слово, как таковое, особого веса не имело. Приказывать я не мог, бесился, от невозможности что-то изменить.

– Брось, – ответил Игорь. – Лялька с Жориком два года уже работает. Перетрахаются и успокоятся.

Да, Игорь был весьма невысокого мнения о нас. Но у него были на то основания – большинство подсаживались наркоту и сдыхало, на пенсию не уходил никто. А я Катьку хотел выдернуть чистой и не испорченной, пока она топталась по самому краешку болота, не увязла в нем с головой…

Только Жорику глядеть надоело. Решил, что неплохо бы и потрогать. Он наверное, с такими, как Катя и не общался никогда. Из неблагополучной семьи сам, и товарищи все такие же, нормальной жизни не видевшие. Для него это было нормой, настаивать на своём, ни сколько не задумываясь о том, насколько его внимание вообще даме нужно.

Когда я увидел, их, на той кухне, думал что убью его. И наверное убил бы, если бы не Игорь.

– Охолони, – посоветовал он мне. – Ничего с твоей принцессой не станется.

А потом…потом принцесса залетела. И такое случается. И осознание того, что случившееся бесповоротно меня едва не сломало. Ошарашило. Смотрел на неё – обычная Катька. Глазищи жёлтые, прядка опять из косы убежала. И понимаю, все. Занял её Димка целиком. Даже изнутри.

Сам же Димка меня нашёл. Хотя я не прятался. Я даже мечтал об этой встрече. Дружил с ним с семи лет, а сейчас мог думать только о том, чтобы месить его тело ногами, как Жорку. Чтобы кровь в разные стороны брызгала. Но Димка был не таков, и кому как не мне это знать?

– Сень, я же тебя просил не подходить к Кате.

И спокойный такой, словно не бабу делим, а выясняем, кому достанется последняя жестянка пива. А мне его из себя вывести хочется. Чтобы кричал слюной брызгая.

– А если подойду?

И думаю, вот Димка такой умный, такой порядочный, а дальше своего носа не видит. А может, именно поэтому и не видит, в его вселенной Катька и наркотики не совместимы. А в моей блядь, совместились и откинуть этот факт никак.

Нет, тогда мы не подрались. Потом…инцидент будет. А тогда Димка меня за плечо схватил, в глаза смотрит, вижу – держится из последних сил. И меня так и подмывает спровоцировать. Но если сейчас мы подеремся, виноватым буду я. И жалеть Катька его будет, своего бедненького Диму. А я не хочу казаться хуже, чем я есть. Не в глазах Кати. А ещё очень боюсь, что она ему расскажет. И Димка не отвернётся, а придумает выход. И тогда…я буду совсем не нужным. И любоваться своей Дюймовочкой буду украдкой поглядывая из-за штор. Нет, спасителем буду я. И поэтому сейчас буду держать себя в руках.

А Димка оказался куда отмороженнее, чем я считал. Жорика убил… В то, что Жорку убила Катька, не поверил бы даже глухой слепец. И самое обидное – снова победил.

Бросил Катьку, убитую, можно даже сказать – уничтоженную. Никому, кроме как Главному не нужную, а уехал героем. А я остался. А хрен ли толку? Я с ложки её кормил, было дело. Просто есть отказывалась, сидела, целый день смотрела в одну точку. Это уже тогда, когда мать её погибла. Психовал, бесился, системы ей с глюкозой ставил, так как боялся, что она просто растает. Она в истерике начинала биться при виде врачей тогда.

Как ребёнка вынянчил. Вымолил даже. Потом, когда она перестала быть похожей на живой труп, я заставил её проснуться утром. Рано. До рассвета ещё. Нетерпеливо ждал, пока оденется. Сумку я уже подготовил, все загодя сделал. Стоял май – по ночам ещё холодно, утром роса вымачивает штанины. Зато так красиво, мир кажется таким юным и невинным, что поневоле обманываешься, каждый год. Я хотел, чтобы обманулась и Катя. Встряхнулась.

Мы ехали молча, ещё по темноте. Катя курила, когда затягивалась, огонёк сигареты светится ярко-красным. Мне не нравилось, что она курит, да ещё так много, но кто бы меня послушал? Когда мы доехали до места, небо только посерело на востоке.

Сюда мы приезжали ещё детьми. Несколько станций от города на электричке, потом через лес по тропке. На машине куда как проще. Перед нами река. Здесь она разливается, притворяется морем. Машина остановилась почти на самом краю обрыва. За нами сосны, прямые, длинные, в самое небо.

Я вынес корзинку, свернутый плед. Катька посмотрела на меня недоуменно, но все же помогла. Плед расстелила, достала завернутые в фольгу кривые бутерброды моего производства, термос с чаем.

Удивительно, но стандартные бутерброды – сыр, колбаса, булка, лист салата, здесь показались удивительно вкусными. Я понял, что так глубоко погрузился что в свои, что в Катькины проблемы, что уже давно ел не чувствуя вкуса еды.

– Вкусно, – пробормотал я с полным ртом.

– Ага, – согласилась Катька и бутерброд свой откусила.

Вот кто бы сказал, что я буду радоваться тому, что баба ест – не поверил бы. А поди ж ты, сижу, радуюсь. Жизнь забавная штука. Солнце выглянуло над гладью воды. И правда, почти море, противоположный берег теряется далеко, в смутной дымке.

Рассвет не получился идеально киношным. Виновата ли средняя полоса России, отечественное небо, либо неравноценная замена моря на реку, непонятно. Вместо розового он разливался по небу оранжевым, подкрашивая перья облаков всполохами малинового. Отражение солнца лениво качалось в волнах, подергиваясь рябью. Подсветились золотым стволы сосен, подсохла роса на траве. Над моим ухом лениво жужжал единственный пока комар. Холодно. Зато чай в термосе горячий.

Наш обрыв не пользовался популярностью – к воде здесь можно было спуститься лишь рискуя сломать шею. Именно уединенностью он нам раньше и нравился. Дальше людный пляж, коса песка вдоль берега. А тут – тишина.

Вдалеке залаяла собака. Она бежала широкими прыжками, то напрыгивая на кромку воды, то отскакивая прочь. За ней брел хозяин. Иногда он поднимал палки с песка, бросал их вдаль, чему его пёс был несказанно рад. Одна улетела в воду. Пес лаял на неё сердито, но лапы мочить отказывался.

Катька подобрала камушек, размахнулась и бросила его в реку. Не докинула – шлепнулся в метре от воды. Вздохнула.

– Хорошо, да? – спросил я.

– Да…почти, как нормальные люди.

Спокойно так сказала, а у меня сердце в груди кульбитом зашлось. И смотрит на меня, глаза жёлтые, словно тоже рассвет отражают, а в них – пустота. Вот тогда я наверное понял, что на самом деле ненавижу Димку, а не просто ревную к Кате. Ненавижу за то, что уехал, строит новую жизнь, а мы в дерьме барахтаемся. Вроде сами виноваты, да. Но я смогу сорваться. Меня ничего не держит. А вот Катька… Димка герой, он её от Жорика спас. А то, что я изо дня в день её спасаю, этого она не видит. И никогда наверное не увидит, не оценит. Горько. Смешно, но тоже хочется героем быть, в её глазах.

Я знал, что он вернётся. Слишком упертый. И прекрасно помню, как он вернуться обещал, скалился разбитыми губами. Но Катя… Такая хрупкая. Слабая. Никому по настоящему не нужная…Тогда, тем холодным майским утром я поклялся, что не отдам её. Это для Кати Димка герой. Для меня – предатель. И Катя моя.

– Поехали домой, – попросила она, легко коснувшись моей руки.

Я молча поднялся, свернул плед. По дороге Катя уснула, сползла на моё плечо. Вести машину было неудобно, но я терпел. И возле дома её остановился, и стоял целый час, пока она не проснулась. Я то знал, что кошмары её мучают. Пусть спит. А рука потом колола сотней тысяч иголочек и отказывалась разминаться – затекла.

Я до последнего надеялся, что вылечусь. Что наваждение схлынет. Меня потянет к другим бабам, и в глазищи Катькины жёлтые затаив дыхание я заглядывать перестану. Но нет. Похоже, это неизлечимо.

И первая наша близость, горькая до боли, от слез солёная, запечатлелась в памяти навечно. Каждый, сука, кадр. И кожа её, гладкая, странно холодная. Если бы не её мягкая податливость, прерывистое дыхание, биение сердца, можно было бы подумать, что я глажу алебастровую статую.

А я от каждого прикосновения пьянею. По ноге вверх, в ямку под коленом. Там кожа особенно нежная, кажется нажми сильнее ненароком – порвешь. Колени чуть разведены, между ними то, что любому мужику моего возраста прекрасно известно. А вот поди ж ты – крышу сносит. И туда, под подол лёгкого платья я пробираюсь медленно, моя ладонь скользит целую вечность. Словно по мирному полю.

Думается – вдруг она меня остановит? И даже хочется этого, до боли. Пусть бы я и умер там же, от перевозбуждения. Нет же… Ноги разводит ещё сильнее в стороны, и всхлипывает тихонько, словно сдаваясь, и мне окончательно крышу сносит.

И покусываю её, и целую, и трогаю, и ладони – горят. Вот она, Дюймовочка. Подо мной. В моих руках бьётся. Меня обнимает. Меня, а не Диму! И не отдам никому. Никогда…Потому что в тот момент, когда её ноги обхватили мою спину, когда я сам сделал то, о чем мечтал с пятнадцати лет – трахнул Коломейцеву Катю, я понял, что пропал окончательно. Что сексом моя зависимость не лечится точно. Что нужна она мне, девочка с жёлтыми глазами, жёлтыми и страшно пустыми, с исковерканной судьбой и психикой, нужна целиком и навсегда.

– Пошли сбежим, – шептал я в её маленькое ушко. – Вдвоём, на край света. Куда угодно.

Она была голая, абсолютно, совершенно, недопустимо. И мне казалось, что мы идеально друг к другу подходим. Инь и Янь. Две половинки одного пазла. Даже наша поза удивительно органична – Катькина голая попа упирается в мой пах, её спина к моей груди. Идеально. Мне так хорошо, что меня ведёт, словно пьян я.

– Глупый, – голос Катька глухой, едва различимый. – От себя то не убежать.

И кричать хочется от того, что она не понимает – я весь город готов убить и сложить кровавыми тушками у её ног. И сам же, с перерезанным собственноручно горлом. Истекать кровью и знать – вот сейчас она счастлива. Только не нужно ей ничего. Назначила себе наказание и отбывает. Порой даже думал – право слово, лучше бы умерла. Может переломался бы. И сам своих мыслей пугался.

И вот сейчас…столько лет прошло. И лежим также. Только между нами одеяло. Вдуматься – так себе преграда. Но кажется, что стена. И выворачивает от того, что многие годы ничего не изменили. Как топтались на одном месте, так и топчемся.

Только Дима вернулся.

– Выходи за меня замуж, – прошу я, сам приходя в ужас. – Дюймовочка.

Ужасаюсь я своей смелости. Глупости, безрассудности.

– Ты же свободна, – мой шепот горячий и прерывистый. – Все, Катька. Все закончилось. Я…я смогу тебя защитить.

И замираю. Не дышу. И слышу, как колотится её сердце. Звук завораживает и пугает. Словно отсчитывает мгновения Катькиной жизни. И страшно – с Катькой у нас ничего хорошего не было, но без неё я просто не умею.

– Да.

Она сказала так тихо, что мне показалось, что я ослышался. И она догадалась, и повторила уже громче, чётче, и мне отвечая, и убеждая себя:

– Да.

Глава 14

Дима

В те моменты, когда я думал членом, я твёрдо уверялся в том, что это была Катя. Потом подключался мозг и твердил – ну нет, чувак. Зачем тебе та голова, что сверху? Ну, подумай. Что Кате там было делать вообще? Где Катя, а где те бани. Небо и земля. Мозг верить отказывался.

А ложился спать, пялился в темноту, вспоминал. Изгиб бедра. Катин или нет? А ты вот вспомни. Это кажется, что незабываемо, а по факту столько лет прошло. Родинка была у Кати на попе. А у рыжей незнакомки была? Да пьян я был, не помню… Поехать бы и спросить. Так и представляю, заваливаюсь к ней, после одиннадцати лет отсутствия и в лоб спрашиваю – Кать, это не тебя я на прошлой неделе трахнул? Прекрасно. А она стоит такая, на руках младенец, еще один, постарше, держится за юбку, а за спиной муж.

В общем никуда я не поехал. Держался за всех своих сил. Потом стало проще и одновременно сложнее. Юлька приехала. Я ехал её встречать, курил нервно одну за другой.

Юлька не вписывалась. Ни в местную жизнь, ни в мою. Никак. Она прочно ассоциировалась с Москвой. А здесь представляться отказывалась.

– Ничего, представим, – сердито сказал я сам себе.

Нет слова не хочу, есть слово надо. Для меня это не пустой звук, так мой отец вырос, и меня так растил. Юлька моя жена, этим все сказано. Так что все метания и рефлексии долой. Легко сказать.

Она приехала в субботу. Я торчал в машине до последнего, в аэропорт вошёл только когда из него потянулись косяки прилетевших людей. Зал ожидания был почти пустым, в кармане вибрировал телефон. Юлька звонит. Стоит, потеряно посреди зала, смотрит на табло, словно выискивает, скоро ли будет рейс, на котором отсюда сбежать можно. Бедная моя декабристка.

– Дима! – Обрадовалась она и бросилась ко мне.

Врезалась, со всего разбега, я даже покачнулся. Обдало запахом знакомых духов, светлая пушистая макушка упирается мне в подбородок. Я даже прилив нежности ощутил поневоле.

– Привет, – просто сказал я, и в эту самую макушку её поцеловал.

– А я стою, стою, а тебя все нет, багаж уже получила, – она махнула рукой в сторону грудой сложенных чемоданов и сумок. – Растерялась. Я же даже адреса не знаю, куда ехать.

– В пробку попал, – легко соврал я.

Носильщик споро сгрузил чемоданы в багажник. В Москве у меня был водитель, но казалось, что дома он не понадобится, а сейчас понимал – нужен. Вот хотя бы чемоданы искать. Да и статус… Правда мама, которая всю жизнь сама борщи варила, несмотря на то, что деньги в семье были, будет кривиться. Ничего, переживёт. И Юлька наверняка помощницу по хозяйству будет искать.

– Пылью все заросло, – недовольно поморщилась она, входя в квартиру. – Миленько конечно… Но Дим, мы же найдём нормальное жилье?

– Я надеялся, что ты этим займешься.

– И займусь.

Юлька улыбнулась, ушла в ванную. Я подумал, как она отреагирует на квартиру родителей? Та раза в три этой меньше. И интересно, почему Катя до сих пор живёт там же? Её мужчина не способен купить нормальное жилье?

Жена споро принялась за дело. Волосы ещё не высохли, ужин на столе остывает, а она уже нашла риелтора, фотографии смотрит. Я пролистнул ленту, щёлкнул, открывая предложение. Отличный дом, практически в заповедной зоне, до центра по прямой за полчаса. Речка, сосны. Два этажа, огромный участок, пока занесенный снегом – в доме никто не жил. Я хотел рассмотреть фотографии дома изнутри, но Юлька поморщилась.

– Зачем тебе дом? Ты на цену посмотри. И продают его уже три года. Лучше квартиру, Дим. Легко купили, быстро продали.

– А зачем продавать?

– Тебе нужна недвижимость в этом городе? Решай сам. Но куда ты денешь все это, когда наиграешься?

Вот как она воспринимала моё возвращение – как игру. Забаву. И поэтому согласилась так легко на переезд. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. Неожиданно для себя самого, я понял, что меня это обижает. И Юлька это поняла.

– Брось, Дим… не дуйся.

Скинула на пол халат. Под ним – предсказуемо ничего. Залезла на колени, руки на плечи мне закинула. Улыбается. Смотрит, глаза в глаза. У неё голубые. Мне это нравилось раньше. Что они так не похожи на Катины. Ну вот, блядь. Думать о Кате когда голая жена на коленях сидит – перебор.

– Юль, – прошу я. Чего прошу? Чтоб. Была меньше на себя похожа?

Нелепо. Юля привлекала меня сексуально, иначе я бы не женился на ней. Но сейчас просто не хочу. Не просто Юльку, вообще секса.

– Я так соскучилась, – шепчет она.

И я себя свиньёй чувствую. Зачем тогда тащил её сюда за собой? Юлькины пальчики пробираются под рубашку, сражаются с ремнем на брюках. И да, чтобы моя голова не думала, член встал. Ему до моих рефлексий никакого дела. И самому мне уже смешно – я как десятиклассница на первом свидании.

Поэтому поднялся, придерживая Юльку за голую задницу, отнёс её на постель, бросил, как в заправском романе о любви. Я хренов Казанова.

– Ррррр, – зарычал, Юлька рассмеялась.

Ноги раскинула приглашающе. Я медленно расстегнул рубашку. Постоял минутку, словно раздумывая. А потом выключил свет.

– Эй, я тебя не вижу, – хихикнула Юля. – Ты чего?

Не объяснять же ей, что женился я на ней, потому что она так на Катю не похожа. А теперь по этой же причине выключаю свет. В темноте все кошки серы… Но и тут я ошибся.

Юлька секс любила и занималась им самозабвенно, с удовольствием. Раньше меня это устраивало. А теперь вдруг выяснилось, что она все делала не так. Вплоть до того, что слишком громко стонала. С каких пор это кажется мне вульгарным? Непонятно.

Я не выдержал. Закрыл ладонью её рот. Она решила, что это игра, легонько прикусила кожу. Главное, что с закрытым ртом ей проблематично стонать. И тогда, трахая в кромешной темноте свою жену я вдруг точно понял – там Катька была. Она другая. Не такая, как все. Даже находясь внутри Юльки сейчас, я буквально членом это чувствовал. К тридцати двум годам я точно уяснил, что женские влагалища мало чем друг от друга отличаются, как и сами женщины вообще. Может поэтому так мало Юльке изменял? А сейчас двигаюсь ритмично, вперёд назад, не испытывая ни грамма возбуждения – одна лишь физиология, а в голове чепуха. И никак её оттуда не выбить.

Юлька замычала что-то в мою ладонь, возвращая в реальность. Я едва не чертыхнулся вслух. Кончить не получалось. А учитывая, что Юлька считает, что женщины у меня пару недель не было… Уйди из моей головы, Катя, пожалуйста…

И поневоле вспомнил рыжую девочку на стуле. Катю… ряд позвонков, по которым я провел языком. Прохладная гладкость её кожи. Округлые ягодицы под моими ладонями. Солёный от слез поцелуй, вырванный мной практически насильно.

Я кончил. Всё же я здоровый молодой мужчина. Только вот кончаю в одну женщину, а думаю о другой. И только осознал. Катя плакала? Проклятье.

Встав с постели направился к дверям снеся в темноте стул.

– Я в душ, – бросил я Юле. – Разогрей пожалуйста ужин.

Ночью Юлька сопела рядом. Я привык уже спать один, она откровенно мешала. Или навязчивые мысли? В голове не укладывалось, что Катя делала в том доме отдыха. Нет, что делала понятно. Но зачем? Почему она плакала? Её кто-то заставил? Или она просто меня… ненавидит?

В три часа ночи я понял, что так никуда не годится. Юлька спала. Я поднялся максимально тихо, чувствуя себя преступником, оделся. Спустился, завёл машину, поехал к Кате. Просто спрошу. Насрать на мужа, если он там есть. От хороших мужей по баням с другими не ездят.

Я пытался себя отговорить. И в машине сидел минут десять, глядя на тёмные Катины окна. Спит? Наверняка. Прав был папа. Не стоило мне приезжать.

Катя не открывала. Учитывая, что трели дверного звонка я слышал из подъезда, вывод был один – её дома нет. Полыхнула ревность. Понимаю, что права не имею ревновать, а стоит только представить… и цепочку чуть выступающих позвонков, и пушистые прядки волос на затылке, вечно холодные Катькины пятки – и как пеленой глаза застилает.

– Остынь, идиот, – посоветовал себе я.

Совет хороший, но не применимый. В теории я умный взрослый мужик. Я состоялся, у меня столько денег, сколько не каждый себе может представить. А на практике стою в подъезде, возле квартиры девушки, что растоптала меня одиннадцать лет назад и умираю от ревности.

Я ждал час. Окончательно убедил себя в том, что Катя с мужчиной. Умудрился позабыть о оставленной в постели Юле. Ушёл. Домой, в безликую чужую квартиру ехать не хотелось. Колесил по городу, купил кофе и бургер в круглосуточном мак-авто. Съел не чувствуя вкуса.

Проснулся на стоянке возле нашей районной поликлиники. Глаза слипались, я просто свернул на ближайшую парковку и уснул прямо в машине. Время – начало десятого. Блядь! Юля наверняка проснулась. Теперь то я прозрел и отчётливо чувствовал – я идиот. Легче от этого не становилось. Купил ещё одно кофе на вынос, закурил, хотя и курить то не хотел. Юлька наверняка звонит, а я телефон дома оставил.

Нужно возвращаться. Посмотрел на свое отражение – душ я ночью принял, а побриться не удосужился. Да и кто бреется ночью в выходные? Морда основательно заросшая. Откровенно не выспавшаяся. Словно я не кофе пил, а коньяк глушил всю ночь.

– Ты знаешь, что ты старый придурок? – спросил я у своего отражения. Отражение кивнуло, соглашаясь. – Вот и едь домой. Пока не поздно.

И я поехал. К Кате. Тут же главное себя сломать. Я доломал и решился с ней поговорить. А когда ещё хватит духу? И неважно, что я ей скажу даже. Точнее, важно – но что скажу ума не приложу. Придётся импровизировать.

Время почти десять, я надеюсь, она вернулась. Подумал, что её всю ночь дома не было – зубами скрипнул. Спокойствие, Дима! Тебя тоже всю ночь дома не было. А у тебя – жена.

Катя ещё не вернулась. Абсурдно, но я начал волноваться.

Она пришла три сигареты спустя. Я услышал её шаги по лестнице. Сразу понял, Катя идёт. Хотя раньше она по ступенькам прыг-скок, а сейчас шла так, словно у неё вся тяжесть мира на плечах. Будто по минному полю идёт, и каждый свой шаг тщательно продумывает.

Я подобрался. Сигарету выбросил – весь подъезд уже прокурил. Вставать не стал. Пусть смотрит на меня сверху снизу, хуже уже не будет. Не бывает хуже, я уже жалею, что пришёл. Её шаги все ближе. Вот ступила на лестничную площадку. Ключи ищет в сумке, там всегда было – черт ногу сломит.

Не рыжая, нет. Волосы тёмные, заплетены в небрежную косу, она подвязана розовой детский резинкой с пластиковой мордочкой Мики Мауса. На меня ещё не смотрит, не видит. Чертыхается вполголоса, производя на меня неизгладимое впечатление – моя Катя таких слов не знала. Ну, или делала вид, что не знает.

А потом глаза поднимает на меня. Я думал, вскрикнет. Хотя бы от испугу – не каждый день увидишь небритого мужика сидящего на коврике у твоей двери. Она должна была отреагировать хоть как-то. Я был согласен на возглас – боже мой, Дима! Ещё можно было бы ключи выронить, это выглядело бы весьма трагично.

Она не обязана была любить меня, или скучать мне все эти годы. Но хотя-бы удивиться при виде того, кому разбила жизнь сотни лет назад – вполне.

Катя же просто приподняла вопросительно брови. И смотрит. Глаза – золото жидкое. В них вопрос. И все. Я чувствую себя невероятно… глупо? Катя молчит. Ждёт. А я, блядь, заговорил.