Текст книги "Трое. Любовь по понятиям (СИ)"
Автор книги: Ирина Серебрянская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Глава 3. ПОДВАЛ
Москва, октябрь 1994
Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола из надрезанной сосны. Сначала был запах. Сырой бетон, машинное масло, ржавчина и ещё что-то сладковато-тошнотворное – то ли крысиный яд, то ли просто гниль, затаившаяся в углах этого подземелья. Потом – звуки: монотонная капель где-то в глубине, шорох не то крыс, не то собственного дыхания, далёкий, приглушённый толщей стен гул города. И только потом – боль.
Голова гудела глухо, ровно, как трансформаторная будка за бабушкиным огородом. Запястья саднило – верёвка, которой были стянуты руки, впилась в кожу, оставив багровые полосы. Во рту пересохло так, что язык казался чужой, деревянной ложкой.
Марта открыла глаза.
Темнота была почти абсолютной только тонкая полоска света
пробивалась снизу, из-за двери, очерчивая прямоугольник на бетонном полу. Она лежала на чем-то, пахнущем пылью и плесенью, то ли старом матрасе, то ли куче мешковины. Первая мысль была не о себе. Странно, но именно так: «Бабушка, ты видишь? Я в аду. Но в аду есть свет. Значит, не всё потеряно». Она попробовала пошевелиться. Руки затекли, ноги слушались плохо, но, кажется, все кости были целы. Осторожно, стараясь не шуметь, она приподнялась, опираясь спиной о холодную стену. Волосы её, распущенные, спутанные, упали на лицо грязной паутиной. Она попыталась откинуть их, но связанные руки мешали. Пришлось трясти головой, как лошадь, отгоняющая слепней, жалкое, беспомощное движение, от которого на глаза навернулись слёзы.
«Не плакать, – приказала она себе голосом бабушки. – Не плакать, когда страшно. Плакать можно, когда всё кончится. А пока – терпи». Она заставила себя дышать ровно, глубоко, считая про себя: раз-вдох, два-выдох, три-вдох. Бабушкина метода от панических атак, от страха, от любой напасти.
Сколько прошло времени? Час? Два? Сутки? Она потеряла счёт. В этом подвале время текло иначе – густо, медленно, как патока.
За дверью послышались шаги. Не один – двое.
Марта вжалась в стену, втянула голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, невесомее. Бесполезное движение – её и так было мало. Сто пятьдесят два сантиметра, сорок семь килограммов, тонкие запястья в кровоточащих ссадинах – что она могла противопоставить тем, кто шёл по ту сторону двери? Лязгнул засов. Дверь распахнулась, впуская внутрь жёлтый, болезненный свет лампочки из коридора.
В проёме стояли двое.
Первый – огромный. Такого определения было достаточно. Он заполнял собой половину дверного проёма – широкие плечи, тяжёлые руки, бычья шея.
Лицо – грубое, некрасивое, со сломанным носом и шрамом над бровью. Глаза– светлые, холодные, немигающие.
Второй – полная противоположность. Худой, жилистый, с острыми чертами лица и длинными, нервными пальцами, испачканными чем-то тёмным. На нём была простая рубашка и очки в тонкой оправе, сквозь которые смотрели внимательные, живые глаза. Не бандит – интеллигент. Но стоял он рядом с первым как равный. Они вошли внутрь, и подвал вдруг стал тесным, маленьким.
– Очухалась? – спросил первый. Голос низкий, спокойный, без злости. Марта молчала. Язык прилип к нёбу.
Второй подошёл ближе. Остановился в шаге, разглядывая её с каким-то странным выражением
не угрожающим, а изучающим. Как художник разглядывает натуру.
– Красивая, – сказал он тихо, будто сам себе.
– Посмотри, Борис. Какая линия…
Первый – Борис – подошёл тоже. Теперь они стояли рядом, рассматривая её, как рассматривают редкую вещь.
Марта чувствовала себя бабочкой, наколотой на булавку. Два взгляда – один тяжёлый, оценивающий, другой лёгкий, но пронзительный – скользили по её лицу, по спутанным волосам, по тонкой шее, по дрожащим губам. Борис наклонился, взял её за подбородок. Пальцы были горячими, жесткими, пахли табаком и железом.
– Кто такая?
Марта сглотнула. Горло пересохло, но она заставила себя говорить: Марта. Марта Алексеева. Я из Кимр. Я ничего не видела. Я просто шла. Я никого не знаю.
Он смотрел на неё долго. Очень долго. А за его спиной стоял второй – Андрей (она ещё не знала его имени) – и смотрел тоже. Но иначе. Будто видел что-тО, чего первый не замечал. – Глаза у тебя чистые, – сказал вдруг Борис. И отпустил подбородок. Чистые, – эхом отозвался Андрей. – И не только глаза. Вся она... чистая. Таких теперь не делают.
Борис бросил на него быстрый взгляд – и Марте показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание. На молчаливый вопрос и такой же молчаливый ответ. – Ну? – спросил Борис коротко.
Андрей пожал плечами:
– Ты сам знаешь. Мы таких искали. Может, это она?
Рано, – отрезал Борис. – Посмотрим.
Он выпрямился, пошёл к двери. Андрей задержался на секунду, ещё раз окинул Марту долгим, внимательным взглядом.
Не бойся, – сказал он тихо. – Если бы хотели убить – убили бы сразу. А раз не убили... значит, ты нам зачем-то нужна.
И вышел вслед за Борисом.
Дверь лязгнула. Засов встал на место. И снова тишина – только капель и гул в голове.
Марта закрыла глаза. Странный разговор. Странные люди. Они говорили так, будто решали её судьбу – но не как палачи, а как... как покупатели на ярмарке? Нет, не так. Как коллекционеры, нашедшие редкий экспонат.
Зачем я здесь? подумала она.
Ответа не было. Только капель и тишина.
Она не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, пять. Она то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно, вздрагивая от каждого шороха.
Руки затекли совсем. Она попробовала пошевелить пальцами получилось, но с болью. Ссадины на запястьях саднили, кожа вокруг них распухла. Она представила, как выглядит сейчас: грязная, растрёпанная, с чёрными разводами на щеках от слёз и пыли, с волосами, похожими на войлок. «Красавица, – усмехнулась она про себя. – Загляденье».
Потом снова шаги. На этот раз несколько человек. Голоса – не те двое, другие, грубые.
Котёл сказал – не трогать. Присмотреть только.
Чего с ней делать-то?
А мне по хер. Сказано – не трогать, значит, не трогай. Принеси воды и хлеба.
Дверь открылась. Вошли двое – молодые, в спортивных костюмах, с бычьими шеями. Один нёс пластиковую бутылку с водой и кусок чёрного хлеба, замотанный в газету.
На, жри, – бросил он бутылку и хлеб на пол.
Развяжите руки, – попросила Марта. – Пожалуйста.
Она подняла на них глаза
– огромные, серо-голубые, с длинными,
слипшимися от слёз ресницами. В этом взгляде было столько мольбы и одновременно столько достоинства, что парни переглянулись.
А не съебешь?
Куда я сьебу? Я даже не знаю, где я.
Один из них, постарше, хмыкнул, достал нож и полоснул по верёвке. Марта зашипела от боли – верёвка впилась в кожу, когда руки освободились. Она принялась растирать запястья, разглядывая ссадины. Руки у неё были тонкие, с длинными пальцами – бабушка говорила: «пианистские». Только пианино в их доме не было, были грядки, стирка, дрова. И эти руки, созданные для нежности, теперь покрывались шрамами.
– Ешь давай. И не рыпайся. Хозяин придёт – тогда решим.
Они ушли. Марта взяла бутылку, отпила – вода была тёплая, пахла пластиком, но это было лучшее, что она пила в жизни. Хлеб был чёрствый, но она съела его почти не жуя.
Газета, в которую был замотан хлеб, была вчерашняя. «Московский комсомолец». На первой полосе: «Криминальная хроника: очередной разбор на Ленинградском шоссе».
Марта посмотрела на дату. Четырнадцатое октября.
Бабушку похоронили десятого.
Она заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал, уткнувшись лицом в грязный матрас. Слёзы текли сами, смешиваясь с пылью, размазывая грязь по щекам Всё её маленькое тело сотрясалось от рыданий – беззвучных, судорожных, тех, что страшнее любых криков.
Так она и уснула – в подвале, в слезах, под капель и далёкие звуки города, который жил своей жизнью, которой ей не было дела.
Разбудил её звук открывающейся двери.
Она вскинулась, мгновенно проснувшись, – навык лесного зверька, умеющего спать вполглаза. Сердце колотилось где-то в горле. На пороге стояли те двое. Борис и Андрей. Снова вместе.
– Поднимите, – коротко приказал Борис кому-то за спиной.
Из-за его плеча вынырнули те же двое в спорткостюмах, подхватили Марту под руки, поставили на ноги. Ноги не слушались, подкашивались сказались долгие часы в неудобной позе. Борис подошёл вплотную. Андрей остался чуть поодаль, но Марта чувствовала его взгляд – внимательный, изучающий, почти нежный. Они стояли друг напротив друга – огромный, грубый, тяжёлый мужчина и маленькая, хрупкая девушка, едва достающая макушкой до его плеча. Контраст был разительным: он – скала, она – былинка у подножия скалы. Борис взял её за подбородок, повернул лицо к свету.
Свет упал на неё, высвечивая каждую деталь: бледную, почти прозрачную кожу, тёмные круги под глазами, припухшие от слёз губы, спутанные волосы, в которых застряли пылинки и мелкий мусор. И глаза – огромные, серо-голубые, смотревшие на него с ужасом, мольбой и... тем, чего он никак не ожидал увидеть. С достоинством. – Слушай сюда, Марта из Кимр, – сказал он тихо. – Ты видела то, чего не должна была видеть. По правилам – тебя надо валить. Но мы..– он бросил
быстрый взгляд на Андрея, – ….мы решили иначе.
Андрей шагнул ближе.
Ты будешь жить у нас, – сказал он мягко. – Не бойся. Тебя никто не тронет. Обещаем.
У вас? – переспросила Марта, не понимая.
У нас, – подтвердил Борис. – Вдвоём. Ты поняла?
Она не поняла. Но кивнула – чтобы не разозлить.
Если будешь делать, что скажем, – продолжал Борис, – будешь сыта, обута, одета. И в безопасности. Если попробуешь сбежать или кому пикнешь... сама понимаешь.
Понимаю, – прошептала Марта.
Андрей улыбнулся – той улыбкой, от которой у неё почему-то защемило сердце.
– Не бойся, – повторил он. – Мы не кусаемся. Почти.
Борис хмыкнул – то ли одобрительно, то ли насмешливо.
В машину её, – приказал он. – В хату. Ко мне.
К нам, – поправил Андрей тихо.
Борис посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул.
– К нам.
Когда её тащили по коридору, мимо каких-то ящиков, бочек, мимо открытой двери, за которой мелькнули люди с оружием, Марта вдруг обернулась и посмотрела на них.
Они стояли рядом – двое таких разных, но таких похожих в чём-то главном. Борис – скала, надёжность, сила. Андрей – тень, ум, нежность. И оба смотрели на неё. В их взглядах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.
Они хотели её. Не так, как хотели те, в переулке, – не как мясо. Иначе. Глубже. Страннее.
Она ещё не знала, что это значит. Но что-то подсказывало: её жизнь только начинается.
Чёрный джип вёз её в ночь. Москва проплывала за тонированными стёклами – огни, вывески, ларьки, люди, которым не было до неё дела. Марта сидела на заднем сиденье, зажатая между двумя амбалами в спортивных костюмах. Смотрела в окно и думала: «Бабушка, ты видишь? Я попала в ад. Но в этом аду меня не убили. Меня... выбрали. Зачем?» В тёмном стекле отражалась девушка – маленькая, бледная, с огромными глазами и спутанными волосами. Она смотрела на себя и не узнавала. Но что-то в этом отражении было новое. Что-то, чего не было раньше. Она была нужна. Двум сразу.
Она ещё не знала, что ад бывает разным. Что в этом аду она встретит не одного монстра, а двух. И что эти двое станут для неё всем.
Но это будет потом.
А пока – ночь, джип, чужой город и впереди – неизвестность.
Глава 4. КВАРТИРА КЛЕТКА
Москва, октябрь 1994
Джип остановился возле высотного дома на Котельнической набережной Таких Марта не видела даже по телевизору – сталинские высотки, мрачные и величественные, с башенками, шпилями и тяжёлыми, внушающими трепет фасадами. Внутри пахло дорогим лифтом – кожей, деревом и ещё чем-то неуловимо чужим, столичным, недоступным.
Её завели в квартиру на тринадцатом этаже и просто оставили. Дверь захлопнулась с тем особенным, металлическим звуком, какой бывает только у очень дорогих, очень надёжных замков. Марта стояла в прихожей и не могла двинуться с места.
Квартира была огромной. Такой огромной, что в ней можно было заблудиться. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры на окнах – и одновременно бардак, запустение, следы мужского, холостяцкого быта, в котором женщины не было давно, а может, и никогда.
Дорогая итальянская плитка на полу, но в углах – пыль и окурки. Кожаный диван, но на нём – гора несвежей одежды, брошенной как попало. Огромный японский телевизор «Sony» с видеомагнитофоном, а на журнальном столике пустые бутылки из-под коньяка, немытая посуда, пепельница, полная бычков. Марта медленно прошла в комнату, стараясь ступать бесшумно, будто боялась разбудить зверя. Пальто её, старое, промокшее под начинающимся дождём, противно липло к телу. Волосы, так и не приведённые в порядок после подвала, падали на лицо спутанными прядями. Она чувствовала себя грязной, жалкой, чужой в этом холодном великолепии.
Пахло табаком, перегаром и ещё чем-то тяжёлым, мужским, въевшимся в стены за долгие годы.
На стене висела огромная картина – девушка с веслом, какие висели во всех советских санаториях, неуклюжая, безвкусная, но почему-то трогательная в своей старомодности. Дорогая мебель соседствовала с дешёвыми постерами «Комбинации» и «Ласкового мая» – видимо, кто-то из обитателей пытался привнести сюда уют, но бросил это дело на полпути.
Это было жильё людей, у которых были деньги, но не было дома. Марта села на краешек стула на кухне (кухня тоже была роскошной – итальянский гарнитур, но плита в жиру, раковина завалена грязной посудой, холодильник, судя по звуку, работал с натугой, как старый трактор). Она обхватила себя руками и стала ждать.
Ждать – это она умела. Бабушка научила: «Ждать, внучка, тоже труд. Иногда самый тяжёлый».
Часы на стене показывали одиннадцать вечера, потом двенадцать, потом час ночи. Марта то проваливалась в дремоту, уронив голову на сложенные на столе руки, то вздрагивала от каждого звука в подьезде – шагов, шума лифта, далёких голосов.
Она не знала, чего ждать. Не знала, вернутся ли те двое сегодня. Не знала, зачем они её сюда привезли. Не знала, что будет завтра.
В тёмном стекле окна, за которым мерцали огни Москвы, отражалась маленькая фигурка в старом пальто. Марта смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Кто эта девушка? Что она здесь делает? Почему она не бежит, не кричит, не бьётся в истерике?
Потому что бежать некуда. Кричать бесполезно. А истерика – роскошь, которую она не может себе позволить. Бабушка не простила бы.
Они вернулись около двух ночи.
Сначала Марта услышала шаги в коридоре – двое, разные. Один – тяжёлый, уверенный, хозяйский. Второй – более лёгкий, быстрый, нервный.
Потом голоса – неразборчивые, приглушённые расстоянием. Потом тишина. А потом в дверном проёме кухни возникли они оба.
Борис – огромный, уставший, злой. Кожаная куртка расстёгнута, под ней – рубашка, мятая, с пятнами (кровь? грязь? – Марта не решилась вглядываться).
Лицо осунувшееся, под глазами тени, но взгляд по-прежнему тяжёлый, как кувалда. Андрей за его плечом, чуть сбоку. Тонкий, гибкий, в очках, которые блеснули, поймав свет. На нём была простая водолазка, испачканная чем-то тёмным на рукаве, и старые джинсы. Но в нём не было той звериной усталости, что в Борисе. Он смотрел на Марту с интересом – живым, тёплым, почти человеческим. Борис прошёл к столу, сел тяжело, заскрипев стулом. Достал пачку «Примы», закурил прямо на кухне, бросив пепел в раковину. Андрей остался стоять в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.
– Ну что, Марта из Кимр, Досиделась?
сказал Борис, выпуская дым в потолок.
Она молчала, глядя на него во все глаза.
Ты есть хочешь? – спросил Андрей неожиданно мягко. – Мы тут... замотались. А ты, наверное, с самого утра не ела?
Марта кивнула – осторожно, боясь, что это ловушка.
Андрей подошёл к холодильнику, открыл. Внутри было пусто – пара банок пива, плавленый сырок «Дружба», засохшая колбаса и почему-то банка с солёными огурцами.
Ну, извини, – усмехнулся он. – Холостяцкий быт. Не ждали гостей. Она не гостья, – отрезал Борис. – Она... своя теперь.
Своя. Это слово упало в тишину кухни, как камень в воду. Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Своя – это как? Вещь? Рабыня? Или что-то другое?
Андрей, словно прочитав её мысли, подошёл ближе, присел на корточки рядом с её стулом, заглянул в лицо.
– Ты не бойся, – сказал он тихо. – Мы правда не враги. Так получилось... что ты нам нужна. Обоим.
– Зачем? – вырвалось у Марты.
Андрей и Борис переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Марта не поняла, но почувствовала кожей – долгая привычка, полное доверие, общая тайна.
– Потом объясним, – сказал Борис. – Всему своё время. А пока... мойся, жри, спи. Завтра разговор будет. Он достал из кармана куртки пачку денег, бросил на стол.
Это на первое время. Завтра сходишь в магазин, купишь жратвы нормальной. И себе шмотки какие – а то ходишь, как чучело.
Чучело. Марта опустила глаза на своё пальто – действительно, чучело. Старое, вытертое, с облезлым воротником. Под ним – кофта, которую бабушка связала ещё пять лет назад, и юбка, перешитая из бабушкиной. Она вдруг остро почувствовала, как нелепо, как жалко она выглядит рядом с этой роскошью, с этими людьми, у которых деньги на стол бросают пачками. Андрей, словно уловив её состояние, мягко коснулся её плеча. Ты красивая, – сказал он просто. – Одежда не важна. Но если хочешь купим всё, что надо. Борис хмыкнул – то ли одобрительно, то ли насмешливо. Иди, – сказал он. – Вон там ванная. Полотенца в шкафу. Всё найдёшь. Марта встала, на негнущихся ногах пошла в указанном направлении. В дверях обернулась.
Они сидели на кухне вдвоём – Борис с сигаретой, Андрей с чашкой остывшего чая. И смотрели на неё. В их взглядах не было угрозы. Было что-то другое – странное, тёплое, пугающее своей неожиданностью. Она нужна им. Обоим. Но зачем?
Ответа не было.
Ванная была огромной – белый кафель, дорогая сантехника, зеркало во всю стену. Марта разделась и долго смотрела на себя в это зеркало. Из отражения на неё смотрела девушка – худая, почти прозрачная, с выступающими ключицами и тонкими, как спички, руками. Грудь – маленькая, девичья, которую она всегда стеснялась. Живот – плоский, с выступающими рёбрами. Бёдра – узкие, мальчишеские. Вся она была какая-то недоделанная, недовоплощённая, будто природа не успела долепить её до конца.
И лицо бледное, измученное, с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами, которые сейчас, при ярком свете, казались не пепельными, а грязно-серыми. Только глаза жили – огромные, серо-голубые, смотревшие на своё отражение с тоской и непониманием.
«Красивая, – вспомнила она слова Андрея. – Он сказал – красивая.
Зачем?»
Она долго стояла под горячей водой, смывая с себя грязь подвала, пыль вокзала, слёзы последних дней. Вода уходила в слив тёмная, мутная – столько грязи накопилось на её теле. Когда она вышла, завёрнутая в огромное махровое полотенце (таких она тоже никогда не видела), в ванную постучали.
– Я положил вещи, – голос Андрея за дверью. – Чистые. Переоденься. На полу лежал спортивный костюм – явно мужской, большой, но чистый. И носки – шерстяные, тёплые.
Марта оделась. Костюм висел на ней мешком, рукава пришлось закатать, штанины – тоже. Но это было чистое. И тёплое.
Она вышла. В коридоре никого не было. Из кухни доносились голоса тихие, доверительные.
Она пошла на звук и замерла в дверях.
Борис и Андрей сидели за столом друг напротив друга. Бутылка коньяка, две рюмки. Борис что-то говорил, Андрей слушал, положив подбородок на руку.
Картина была такой домашней, такой... обычной, что у Марты перехватило дыхание.
...она не знает, говорил Борис. – Совсем не знает. Девственница, поди.
– Не поди, а точно, – ответил Андрей. – Я таких вижу. Она чистая. Не тронутая. Ни телом, ни душой. – И что с ней делать?
Растить, – просто сказал Андрей. – Учить. Любить. Всё, чего у нас не было. Борис усмехнулся – горько, невесело.
Любить... Размечтался. Мы кто? Мы звери. А она... она свет.
Вот пусть и светит, – твёрдо сказал Андрей. – Затем и нужна.
Они замолчали, почувствовав её присутствие. Обернулись.
Марта стояла в дверях – маленькая, потерянная в чужом спортивном костюме, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Без косы, без бабушкиного платка, без всего, что делало её «деревенской», она вдруг стала другой – незнакомой, почти красивой той особой, северной красотой, которая проступает только на чистой коже и во влажных, ещё не высохших волосах.
– Садись, – сказал Борис, кивнув на стул.
Она села. Андрей налил ей чай – настоящий, из заварника, не из пакетика. – Пей. Согреешься.
Она пила чай, глядя в кружку. Они молчали. Тишина была странной – не тяжёлой, а какой-то... наполненной. Будто все трое думали об одном. Ты спи, – сказал наконец Борис. – Завтра разговор. Иди вон туда, – он махнул рукой в сторону коридора.
Там комната, дальняя. Не в нашу, поняла?
– Поняла, – еле слышно ответила Марта.
Она встала, пошла, но у двери остановилась.
А вы? – спросила она. – Вы здесь... всегда?
Мы? – Борис усмехнулся. – Мы вместе. Всегда вместе.
Андрей улыбнулся ей – той улыбкой, от которой у неё почему-то щемило сердце.
– И ты теперь с нами, Марта. Привыкай.
Она ушла в свою комнату. Долго лежала на огромной кровати, глядя в потолок, за который цеплялись тени от проезжающих машин. Слушала тишину, изредка нарушаемую приглушёнными голосами из кухни. «Вместе,
Почему?»
думала она. – Они вместе. И я теперь с ними. Зачем?
Ответа не было. Но что-то подсказывало: это только начало.
