Текст книги "Трое. Любовь по понятиям (СИ)"

Автор книги: Ирина Серебрянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Ирина Серебрянская
Трое. Любовь по понятиям

Информация

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ВНИМАНИЕ!

Данная книга содержит сцены, которые могут показаться шокирующими или неприемлемыми для неподготовленного читателя:

Откровенные эротические сцены (18+)

Сцены физического и психологического насилия

Нецензурную лексику (в соответствии с эпохой и образами героев) Описание криминальной субкультуры России 1990-х годов

Нетрадиционную модель семейных отношений

Книга предназначена исключительно для лиц старше 18 лет. Все персонажи и события являются вымышленными. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или мёртвыми, случайно. Автор не пропагандирует насилие, наркотики, криминальный образ жизни или какие-либо модели отношений, а лишь исследует человеческую природу в экстремальных обстоятельствах.

Если вы чувствительны к перечисленным темам – пожалуйста, воздержитесь от чтения.

ПРЕДИСЛОВИЕ

От автора

Эта история началась с разговоров.

С разговоров с людьми, пережившими девяностые. Не с теми, кто мелькал в криминальных сводках и чьи имена гремели на всю страну, – с простыми людьми, которые просто пытались выжить в эпоху, когда всё вокруг рушилось и менялось местами. Вчерашние инженеры становились бандитами, учительницы

– валютными проститутками, а дети подъездов – киллерами. Понятия «друг» и «враг» менялись каждую неделю, и единственным островком стабильности оставался дом – если он был. Я слушала эти истории и думала: а что происходит с любовью, когда мир сошёл с ума? Когда завтра может не наступить, а единственное, что у тебя есть, – это сегодня, сейчас, этот человек рядом?

Мне хотелось исследовать не просто любовный треугольник, а нечто большее: как двое мужчин – таких разных, таких сломленных, таких одиноких – могут стать друг для друга братьями, а для одной женщины – домом. И как эта женщина, выросшая в строгих деревенских традициях, с бабушкиными понятиями о «стыде» и «грехе», учится доверять своему телу, принимать удовольствие и любить – без оглядки, без страха, без стыда.

Девяностые закончились. Но вопросы, которые они поставили перед каждым из нас, – остались. Что такое семья? Что такое любовь? Что такое верность? И можно ли быть верным двоим, если они – твои, а ты – их?

Я не даю готовых ответов. Я просто рассказываю историю. Историю о том, как в подвале, пахнущем сыростью и страхом, может родиться надежда. Как две пары рук – грубых и нежных – могут стать опорой Как маленькая, замёрзшая птичка из Кимр может стать тем светом, который согреет двоих волков.

Если после прочтения этой книги ты хоть на минуту задумаешься о том, что любовь бывает разной, а счастье – многоликим, значит, я писала её не зря.

С верой в лучшее, Ирина Серебрянская.

ПРОЛОГ

Москва, осень 1994 года

Город пах бензином, жареной картошкой из ларьков и деньгами – этими новыми, хрустящими, еще пахнущими типографской краской купюрами, которые меняли на «шестисотые» «Мерседесы» и малиновые пиджаки с такой лёгкостью, будто речь шла не о состояниях, а о мелочи на мороженое. Деньги тогда пахли потом, кровью и надеждой – странной, пьянящей смесью, от которой кружилась голова у целого поколения. По ночам стреляли. Редко, но метко – так, что к утру трупы увозили чёрные «воронки», а город просыпался с тем же запахом: бензина, шаурмы и всё той же надежды, которая, как известно, умирает последней. В этом городе можно было исчезнуть за один вечер. Или найтись. Или найти то, чего не искал, – судьбу, любовь, смерть – всё сразу, в одном флаконе, завёрнутом в шуршащую обёртку девяностых. Она приехала на Курский вокзал с маленьким чемоданом – дерматиновым, ещё бабушкиным, с оторванной ручкой, перемотанной синей изолентой. И с верой. С той самой верой, которую не купишь ни за какие деньги. Кто она была? Девятнадцать лет, сто пятьдесят два сантиметра роста, сорок семь килограммов веса – вместе с одеждой и этим дурацким чемоданом.

Маленькая, хрупкая, почти невесомая – таких называют «былинками», «тростинками», «не от мира сего». Волосы – тёмно-русые, почти пепельные, заплетённые в косу такой длины, что кончик её касался поясницы. Коса была уложена венцом вокруг головы – по-деревенски, по-бабушкиному обычаю, – и от этого лицо её казалось ещё меньше, ещё беззащитней, похожим на иконописный ЛиК. Глаза. О них стоило сказать особо. Большие, серо-голубые, с такими длинными ресницами, что они отбрасывали тень на верхнюю часть щёк, – глаза эти смотрели на мир с выражением постоянного, затаённого удивления. Казалось, она всё время ждёт чего-то – то ли чуда, то ли подвоха, то ли просто не может привыкнуть к тому, что мир так велик, так шумен, так страшен. В глубине этих глаз, если присмотреться, можно было разглядеть что-то ещё твёрдость. Тонкую, как волосок, но несгибаемую.

Кожа её была бледной – не городской болезненной бледностью, а той особой, молочной белизной, какая бывает у людей, выросших на реке, в тени

старых ив, под северным, нежарким солнцем. На скулах – редкие веснушки, почти незаметные, появляющиеся только весной и сходящие к осени.

Руки. Маленькие, с тонкими пальцами, но с ранними мозолями – следами работы в огороде, стирки, ухода за лежачей бабушкой. Эти руки умели всё: месить тесто, полоть грядки, перевязывать раны, держать иконку, когда бабушка читала молитвы. Они были созданы для нежности, но жизнь уже успела научить их терпению. Она не была красавицей в привычном смысле – не той яркой, броской красотой, от которой у мужиков перехватывает дыхание. Но в ней было что-то другое: порода. Та самая внутренняя порода, которая не зависит от одежды, косметики или манер. Её нельзя было не заметить – даже в толпе, даже в грязи, даже в том убогом одеянии, в котором она приехала: старенькое пальто не по размеру, вязаная шапка, стоптанные сапоги. Она была похожа на птицу. На ту самую птицу, которую кто-то поймал и посадил в клетку. Но птица эта всё равно смотрела на небо.

Она ещё не знала, что Бог иногда отвечает очень странно – посылая не ангелов, а монстров. И что монстры эти могут оказаться ближе, чем ангелы. Его звали Борис. Для своих – просто Котёл. Для врагов – смерть. А третьего она встретила в лифте. У него были руки в краске и глаза, которые видели то, чего не видел никто: красоту там, где остальные видели только грязь.

Эта история началась с выстрела. А закончилась – любовью.

Или наоборот. В те времена уже никто не понимал, где начало, а где конец.

Глава 1. БАБУШКИН ДОМ

Кимры, октябрь 1994

Дом, в котором Марта прожила девятнадцать лет, стоял на окраине Кимр, приткнувшись к косогору так, будто боялся свалиться в Волгу. Деревянный, с резными наличниками, которые бабушка каждую весну подкрашивала голубеньким – той самой краской, что оставалась ещё от деда, – он пах деревом, старыми половицами и пирогами. В этом доме она родилась, в этом доме выросла, и казалось – в нём же и умрёт, когда придёт срок. Но сроки, как известно, пишутся не нами.

В девятнадцать лет она была той самой «девкой на выданье», про которую деревенские бабы говорили: «Хороша, да больно тиха. С такой не пропадёшь, но и не разгуляешься». Тихая – это было главное слово про Марту. Тихая, незаметная, умеющая сидеть в углу и не отсвечивать. Бабушка воспитала: «Не высовывайся, девка, скромность красоту красит».

А красота в ней была. Особая – неброская, северная, волжская. Такие лица писали старые мастера на иконах: овал мягкий, чуть удлинённый книзу, нос тонкий, с лёгкой горбинкой, губы – не пухлые, но чётко очерченные, с припухлостью, которая появлялась, когда она волновалась или плакала. Главное же – глаза. Большие, серо-голубые, обрамлённые длинными, чуть рыжеватыми на кончиках ресницами. В них была глубина – не та, что бросается в глаза сразу, а та, в которую надо вглядеться, чтобы увидеть.

Бабушка часто говорила: «У тебя глаза дырявые, Марта. Всё видят, всё принимают, ничего не отдают обратно. Такие глаза дар и наказание одновременно». Волосы она носила в косе – с детства привыкла, да и бабушка не разрешала стричься: «Девичья краса – коса». Коса была густой, тяжёлой, мыть её приходилось долго, сушить – ещё дольше, но она не жаловалась. В бабушкином доме вообще не принято было жаловаться. Жаловаться грех.

Работать – спасение.

Тело её было тонким, почти мальчишеским – широкие плечи (от гребли, от вёсел, от таскания воды), узкие бёдра, маленькая, почти плоская грудь, которую она стеснялась и прятала под бабушкиными кофтами. Но в этой тонкости была особая стать – гибкая, текучая, как у ивы над водой. Движения её были плавными, неторопливыми – сказывалась привычка к тяжёлому деревенскому труду, где каждое движение должно быть точным и экономным, иначе к вечеру просто упадёшь.

Она не знала, что со стороны это выглядит красиво. Не знала, что мужчины– местные, кимрские – заглядываются на неё, когда она идёт к реке с коромыслом, или наклоняется за картошкой, или просто стоит на крыльце, подставив лицо солнцу. Не знала – потому что бабушка не учила её этой науке. Бабушка учила другому: терпению, молитве, работе.

Пироги у бабушки были особенные. С капустой, с грибами, с яблоками – но главное, с любовью. Бабушка Агафья Петровна, сухонькая, быстрая, с натруженными руками и глазами, которые видели насквозь, умела вкладывать душу в каждое движение. Месила тесто, приговаривая молитвы, и Марта, маленькая, сидела тут же, на лавке, наблюдая за этим таинством.

– Тесто, Марта, оно живое, – говорила бабушка, осыпая руки мукой. – Его бить нельзя. Его любить надо. Тогда и пирог получится – загляденье. И Марта училась любить. Училась так, как умела: молча, глубоко, навсегда. Всю свою нерастраченную нежность она отдавала бабушке, дому, реке, этим старым ивам за окном. Она не знала, что скоро эту нежность придётся отдавать другим. И что другие будут совсем не похожи на ивы и на бабушку. Марта любила этот дом. Любила просыпаться под петушиный крик, любила бежать босиком по росе, любила запах сена, привезённого с покоса, любила вечера, когда они с бабушкой сидели на крыльце, пили чай с мятой и смотрели на закат.

Счастье, оно не в деньгах, внучка, – говорила бабушка, глядя на догорающее солнце. – Счастье – это когда ты дома. Когда есть кого любить и кто тебя любит. Запомни. Марта запоминала. И думала, что так будет всегда.

Она ещё не знала, что дом может рухнуть. Что любовь может умереть вместе с человеком. Что счастье – это не то, что имеешь, а то, что успел удержать.

Бабушка умерла в начале октября.

Умерла тихо, во сне – легла вечером, сказав: «Что-то я притомилась, Марта», а утром не проснулась. Лежала с лицом спокойным,

умиротворённым, будто и не уходила никуда, а просто решила поспать Марта три дня не могла плакать. Сидела рядом, держала бабушкину руку уже холодную, восковую – и смотрела на неё. В голове было пусто и звонко, как в колодце, с которого сняли крышку. Плакать начала только на похоронах, когда гроб опускали в землю. Слёзы текли сами, заливая лицо, капая на чёрный платок, который она повязала по бабушкиному обычаю. Рыдала негромко, по-бабьи, в голос – как учили, как было принято, как сама бабка когда-то голосила по деду.

И в этот момент – впервые в жизни – она почувствовала, что в ней что-то ломается. Что-то важное, опорное, то, что держало её все девятнадцать лет.

Мир стал зыбким, ненадёжным, чужим.

Люди смотрели, качали головами: сирота, мол, одна теперь, ни кола ни двора. Кто-то вздыхал, кто-то крестился, кто-то уже прикидывал, как бы хапнуть кусочек от бабкиного наследства – домишко-то хоть и старый, а на берегу, земля под ним небось чего-то да стоит.

Тётка Клавдия, бабушкина дальняя родственница, объявилась на третий день после похорон. Приехала из Москвы, шумная, крашеная, в короткой юбке и с золотыми зубами – тогда это было модно, Марта таких в Кимрах не видела. – Ну, здравствуй, сиротка, – пропела тётка, оглядывая дом хозяйским взглядом. – Чего тут у вас?

Марта молчала, глядя на неё исподлобья. В этом взгляде

ИЗ-ПОД длинных, чуть влажных ещё от слёз ресниц – было что-то, от чего тётка на мгновение смешалась. Не по годам взрослая твёрдость. Умение смотреть в самую суть.

Но только на мгновение.

Тётка прошлась по комнатам, поцокала языком, пощупала занавески, заглянула в печь.

– Хоромы, – заключила она. – Только старьё всё. Развалюха.

– Бабушка здесь жила, – тихо сказала Марта. – И я жила.

Ну пожила и хватит, – отмахнулась тётка. – Собирайся, племянница. В Москву поедешь.

Зачем?

Затем, что здесь тебе делать нечего. Молодая, красивая, в Москве таких денег заработаешь – не то что в этом захолустье. А дом я оформлю на себя. По родству. Пока ты там устроишься, я тут похлопочу. Красивая. Тётка сказала это равнодушно, как констатируют факт: стол деревянный, небо синее, девка красивая. Марта не придала значения. Она вообще не знала себе цены – ни в деньгах, ни в человеческом внимании, ни в том, что будет дальше.

Марта смотрела на неё и не верила. Как можно оформить дом, в котором ты и не жил никогда? Как можно выгнать человека на улицу, когда у него только что бабушка умерла?

Но тётка была настойчива. Приехал какой-то мужик в спортивном костюме, с бычьей шеей, покрутился вокруг, поговорил с тёткой по-свойски, глянул на Марту маслеными глазами:– Хороша девка. Не пропадёт.

Он смотрел на неё так, как смотрят на вещь – оценивающе, прикидочно. И Марта вдруг поняла: она здесь больше не дома. Дома больше нет. В тот же вечер она собрала чемодан. Взяла самое нужное – смену белья, бабушкину иконку Казанской Божьей Матери, несколько фотографий, горбушку хлеба и сто рублей, которые бабушка прятала под матрасом «на чёрный день».

День оказался чернее некуда.

Ночью, когда тётка уснула в бабушкиной постели (не постеснялась, не побрезговала), Марта вылезла в окно и побежала на станцию. Бежала через огороды, через пустырь, через железнодорожный переезд – и всё время казалось, что сзади кто-то дышит, догоняет, вот-вот схватит за плечо.

Коса её, распустившаяся от быстрого бега, хлестала по спине, путалась в руках, но она не останавливалась – бежала, как заяц, как зверёк, спасающий свою шкуру.

На станции села в первый попавшийся поезд. Электричка до Москвы была битком – рабочие, студенты, какие-то подозрительные типы с сумками. Марта забилась в угол, прижала чемодан к груди и смотрела в окно, за которым проплывали огни, дома, станции – всё чужое, всё не её.

«Бабушка, – думала она, глотая слёзы. – Ты видишь? Я еду в Москву. Я не знаю зачем. Ты там помоги мне. Не оставь».

Поезд стучал колёсами, унося её в неизвестность.

А в окне, в тёмном стекле, отражалась девушка – маленькая, бледная, с огромными глазами и распущенной косой. Она смотрела на себя и не узнавала.

Та девушка была красивой. Та девушка была сильной. Та девушка могла выжить. Марта ещё не знала, что это правда.

Глава 2. ВОКЗАЛ

Курский вокзал встретил её запахом сложным, густым, незнакомым. Пахло жареными пирожками, перегаром, мазутом, чьими-то духами дешёвыми, приторными, въедливыми. Люди текли мимо сплошным потоком, и в этом потоке Марта чувствовала себя щепкой, которую несёт неизвестно куда. Она вышла на привокзальную площадь и замерла.

Москва была огромной. Не такой, как по телевизору, – там она казалась красивой, парадной, с Кремлём и соборами. Здесь она была серой, грязной, суетливой. Люди бежали, не глядя друг на друга. Машины сигналили, рычали, плевались выхлопными газами. Где-то играла музыка – из ларька, торгующего кассетами, доносилось: «Белые розы, белые розы...»

Марта стояла с чемоданом, маленькая и потерянная в этом людском море. Пальто её, старенькое, не по размеру, трепыхалось на ветру. Коса, которую она наспех заплела ещё в электричке, растрепалась, выбившиеся пряди лезли в глаза. Она была похожа на бездомного котёнка такого же грязного, испуганного и одновременно готового царапаться.

На неё оглядывались. Мужчины – мельком, скользяще, оценивающе. Женщины – с презрением или с жалостью. А она ничего не замечала, сжавшись в комок, пытаясь спрятаться от этого огромного, чужого мира.

А ведь было на что смотреть. Даже в этом убогом одеянии, без капли косметики, с бледным от усталости и недосыпа лицом, она оставалась той самой – породистой, тонкой, нездешней. Светлые глаза её на ярком московском свету казались почти прозрачными, а длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, делая лицо ещё более трогательным, ещё более беззащитным.

Она нашла скамейку, села, положила чемодан на колени. Достала хлеб, отломила кусочек, пожевала – есть не хотелось, но надо было, бабушка всегда говорила: «Не евши, милая, ни одной думы не решишь». Мимо прошла женщина – яркая, крашеная, в короткой юбке и лаковых сапожках. Остановилась, оглядела Марту с ног до головы. Взгляд её был профессионально-цепким – она сразу оценила и молодость, и чистоту кожи, и эту удивительную, редкую породу, которая не прячется ни под какой одеждой. – Девушка, вы одна? – спросила она участливо.

Марта кивнула.

Издалека?

Из Кимр. Землячка, значит, – улыбнулась женщина, сверкнув золотым зубом (таким же, как у тётки).

– А я из Дубны. Тоже наша, волжская. Что ж вы тут

сидите? Холодно ведь, осень. Пойдёмте со мной, я тут неподалёку живу, обогрею, чаем напою. Марта заколебалась. Женщина была ласковой, участливой, говорила так по-свойски, по-волжски – с тем самым оканьем, которое Марта слышала с детства.

А вы кто? – спросила она.

Я? – женщина рассмеялась. – Я, милая, как и ты, в Москву приехала счастья искать. Нашла. Теперь помогаю таким же, как мы с тобой. Пошли, не бойся.

Марта встала, взяла чемодан. Женщина взяла её под руку – и на мгновение Марта почувствовала себя почти спокойно. Тёплая рука, участливый голос, обещание крова... Всё это было так нужно, так необходимо. Они прошли через площадь, к подземному переходу.

Ты не смотри, что здесь страшно, – говорила женщина на ходу. – Москва – она добрая, если с умом подойти. Главное – пристроиться. У меня как раз работа есть, хорошая, для девушек молодых. Будешь чай разливать, гостей встречать. Деньги хорошие, и жильё дадут. Чай разливать? – переспросила Марта.

Ну да. В кафе. Приличное место, не сомневайся.

Они прошли переход, вышли на другую сторону, свернули в переулок. Там было темно, горел только один фонарь, и тот мигал.

А далеко ещё? – спросила Марта.

Да тут рядом, – женщина ускорила шаг.

И вдруг что-то щёлкнуло. Какой-то внутренний сигнал, доставшийся от бабушки, от всех предков, живших в этих лесах и умевших чуять опасность за версту. Марта остановилась. – Я, наверное, не пойду, – сказала она тихо. – Спасибо, но я лучше здесь...

Чего?

– женщина обернулась, и в глазах её мелькнуло что-то нехорошее. – Не дури, девка. Куда ты пойдёшь?

Из подворотни вышли двое мужчин. В спортивных костюмах, с бычьими шеями, с мутными глазами.

– О, свежатинка, – сказал один, разглядывая Марту. – Хороша. Сколько? В его взгляде не было ничего человеческого. Только оценка: мясо, товар, вещь. Марта похолодела.

Потом разберёмся, – ответила женщина другим голосом – уже не ласковым, деловым. – Давай в машину.

Марта рванулась, но её схватили за руки.

Пустите! – закричала она. – Помогите!

Заткнись, рявкнул один из мужчин, зажимая ей рот ладонью. Ладонь пахла табаком и чем-то кислым.

Марта извернулась, укусила его за палец. Мужчина взвыл, отпустил. Она рванула в сторону, побежала по переулку, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, поднимаясь, снова бежа. Коса её распустилась совсем, волосы летели за ней, как знамя, как призыв о помощи.

– Стой, дура! – кричали сзади. – Всё равно поймаем!

Но Марта бежала. Вылетела на какую-то улицу, свернула в арку, пробежала двор, ещё одну арку, ещё один двор. Остановилась, только когда поняла, что за ней никто не гонится. Прижалась к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное. Чемодана не было – потеряла где-то в том переулке. Осталась только иконка в кармане – сунула перед тем, как бежать, по бабушкиной привычке: «С Богом, внучка».

– Спасибо, бабушка, – прошептала она. – Спасибо, Господи.

Выглянула из арки. Улица была пуста. Тускло горели фонари, шуршали листья под ногами. Где-то далеко проехала машина.

Марта пошла вдоль домов, не зная куда. Волосы её, растрепавшиеся, спутанные, падали на лицо, на плечи, на грудь. Она была похожа на безумную

– растрёпанная, бледная, с расширенными от ужаса глазами. Но внутри, под этим хаосом, пульсировала одна мысль: жива. Жива. Завернула за угол и вдруг замерла. Прямо перед ней, в нескольких метрах, стояли две машины – чёрный джип

и белая «девятка». Возле них

несколько человек. Разговор шёл на повышенных тонах, слышались маты, потом вдруг резкий хлопок, и один из людей упал. Марта вжалась в стену, но было поздно – её заметили.

А это ещё кто? – рявкнул кто-то.

Свидетель, блин!

Держи её!

Марта побежала, но её догнали в два прыжка. Схватили за руки, скрутили, потащили к машине.

– Не надо! – кричала она.

– Я ничего не видела! Я никому не скажу!

Заткнись, – коротко приказал один из нападавших, и свет померк в её глазах от удара по голове.

Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в темноту, чьи-то глаза. Светлые, тяжёлые, смотревшие на неё из темноты с каким-то странным выражением. Не злым. Усталым. И ещё – как волосы её, длинные, спутанные, рассыпались по асфальту, смешиваясь с грязью и первыми каплями начинающегося дождя. Потом была только темнота.