Текст книги "Отец моего парня. Его одержимость (СИ)"

Автор книги: Ирина Серебрянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 2

После того ужина прошла неделя.

Саша вернулась в общежитие и попыталась забыть. Забыть, как пахнет кабинет – вишнёвым деревом и табаком. Забыть, как его пальцы сжали её запястье – крепче, чем следовало. Забыть, как он смотрел на неё через стол, мимо свечей и хрусталя, будто остальные люди были мебелью.

Не получилось.

Она сидела на подоконнике в своей комнате на девятом этаже, сжимала кружку с остывшим чаем и смотрела на московские огни. Другие девушки болтали, смеялись, красили ногти, обсуждали парней. А Саша думала о мужчине, который был старше её отца.

«Ты сошла с ума», – сказала она себе в зеркало перед сном. «Отец твоего парня. Просто отец твоего парня. Он даже не посмотрел бы на тебя дважды, если бы ты не была с Кириллом».

Но она не верила своим словам.

Потому что он смотрел.

Смотрел так, как не должен смотреть мужчина на девушку сына. Смотрел так, как не смотрел на неё никто и никогда – ни в школе, ни в университете, ни на той дурацкой набережной, где всё началось.

И она боялась, что если увидит его снова – не сможет спрятать собственный взгляд.

Во вторник Кирилл позвонил:

– Папа зовёт на ужин. Говорит, хочет узнать тебя получше.

– Зачем? – спросила Саша и тут же пожалела, что голос дрогнул.

– Ну, ты же моя девушка, – лениво протянул он. – Он хочет убедиться, что ты не охотница за приданым. Мама его накрутила, ты же видела, какая она стерва.

– Я не охотница.

– Я знаю. Поэтому и зову. Приедешь?

Она должна была отказаться. Должна была сказать, что у неё пара, что она болеет, что у неё нет денег на такси. Но вместо этого услышала собственный голос:

– Хорошо. Во сколько?

В пятницу она стояла у ворот его дома.

Снова платье – другое, чёрное, купленное на распродаже за тысячу рублей. Туфли, от которых болели ноги уже через десять минут. Волосы распущены – она знала, что ей так лучше. Чуть макияжа, только подчеркнуть глаза.

Она хотела выглядеть взрослой. Достойной. Хотела, чтобы он посмотрел на неё и подумал: «Эта – не из простых. Эта – особенная».

И ненавидела себя за это желание.

Внутри было шумно. Не от гостей – Максим Витальевич не любил шумных компаний, как поняла Саша. Шумно было у неё в голове.

Они сидели в малой гостиной – она, Кирилл и Максим. Светланы не было. Уехала к подруге, сказал Кирилл, и Саша вдруг почувствовала облегчение – и тут же испугалась этого облегчения.

Максим был в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами. Саша заметила, какие у него руки. Большие, жилистые, с тёмными волосками на предплечьях. Не руки офисного работника – руки человека, который может строить и крушить. На левой – часы с чёрным циферблатом, тяжёлые, как гирька.

Кирилл болтал про университет, про друзей, про новую машину, которую хотел бы получить на день рождения. Максим слушал вполуха, кивал, иногда бросал короткие реплики. А сам смотрел на Сашу.

Она старалась не поднимать глаз. Смотрела в тарелку, на свои пальцы, в окно. Но каждые несколько секунд взгляд предательски скользил в его сторону – и встречался с его взглядом.

Он не отводил глаз первым.

Ни разу.

– Саша, – сказал он после того, как Кирилл ушёл в туалет. – Ты не пьёшь вино.

– Мне нельзя, – ответила она. – Я за рулём.

– У тебя нет машины.

– Я – руль своей жизни, – сказала она глупость и тут же покраснела.

Он усмехнулся. Впервые за весь вечер – настоящая усмешка, без ледяного спокойствия. И она поняла, что его лицо, когда он смеётся, становится почти молодым.

– Забавная, – сказал он. – Дерзкая. Кириллу такие не нужны. Он любит мягких.

– Спасибо за комплимент, – ответила Саша, сжимая бокал с водой.

– Это не комплимент. Это наблюдение.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

– Сколько тебе было в Анапе?

У неё перехватило дыхание.

– Откуда вы…

– Ты знаешь, откуда. Я тебя там узнал в первую же секунду. Как только ты перешагнула порог моего кабинета. Не делай вид, что не заметила.

Саша молчала. Пальцы вцепились в платье.

– Восемнадцать, – наконец сказала она шёпотом. – Два месяца только исполнилось.

Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл – в них не было гнева. Не было осуждения. Была только правда, которую он, кажется, пытался спрятать глубоко, но не мог.

– Ты была ребёнком.

– Я была взрослой.

– Ты была ребёнком, который машет рукой незнакомцам на набережной и не понимает, с кем связывается.

Он подался вперёд, и Саша почувствовала его запах – виски, дерево, дорогой табак, который он не курит, но который остался на одежде от встреч.

– Ты знаешь, кто я? – спросил он.

– Бизнесмен, – ответила она.

– Хуже. Я человек, который не умеет проигрывать. И который привык брать то, что хочет. Если ты останешься в жизни моего сына, Саша... я не знаю, смогу ли я держать себя в руках.

Она смотрела на него расширенными глазами. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. За дверью послышались шаги Кирилла.

– А если я уйду из жизни вашего сына? – спросила она быстро, почти не дыша.

Максим посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– Тогда, – сказал он, и в его голосе не было угрозы – только холодная, страшная правда, – тогда я не отпущу тебя.

* * *

Он знал, что это плохо.

Он знал это с той секунды, как увидел её на пороге год назад. Он знал это, когда взял её за запястье в своём кабинете. Он знал это когда наливал себе третий виски после того, как они с сыном и его девушкой закончили ужин, и понимал, что руки дрожат не от алкоголя.

Но сейчас, когда Кирилл вышел, когда она осталась с ним одна, когда она смотрела на него этими серыми глазами с золотыми крапинками, – он понял, что предела прочности больше не существует.

Он сказал ей правду.

Что человек, который не умеет проигрывать, не умеет и отступать.

Что он хочет её. Не как девушку сына. Не как красивую картинку. А как одержимость, которая росла внутри него триста семьдесят пять дней, питалась воспоминаниями о её улыбке на набережной и превратилась во что-то тёмное, тяжёлое, невыносимое.

Он видел, как она испугалась, когда он наклонился к ней. Как расширились зрачки. Как её пальцы вцепились в платье.

Но он видел и другое.

Она не отодвинулась.

Она не встала. Не ушла. Не позвала Кирилла.

Она осталась сидеть, смотреть на него, слушать его голос – и в её глазах было не только испуг. Там было что-то ещё. Там был ответный огонь, который она, кажется, не могла погасить так же, как и он.

«Если я уйду из жизни вашего сына?»

Она спросила это не из вежливости. Она спросила это, потому что хотела услышать ответ. Потому что сама уже прокручивала в голове варианты.

«Тогда я не отпущу тебя».

Он сказал правду. Без прикрас, без намёков, без шантажа. Просто факт.

Максим Витальевич, сорок три года, олигарх, владелец одной из крупнейших логистических империй в стране, – только что сказал девятнадцатилетней студентке, что не сможет её отпустить, если она расстанется с его сыном.

Кирилл вернулся. Сел рядом с Сашей, обнял её за плечи – собственнически, как вещь. И Максим увидел, как она напряглась под его рукой. Мельком, на долю секунды. Но он заметил.

– Всё нормально? – спросил Кирилл, глядя на отца.

– Всё отлично, – ответил Максим, поднимая бокал. – У тебя прекрасная девушка, сын.

Он солгал.

Он солгал, потому что не мог сказать правду. Потому что правда была в том, что эта девушка – не «прекрасная», а «единственная». Не «сына», а «никогда не была твоей». Не «девушка», а «моя. Моя. МОЯ».

После ужина Саша уехала на такси. Кирилл остался ночевать в доме – завтра с утра они с отцом «должны были поговорить о бизнесе». Максим стоял у окна, смотрел, как удаляются огни её машины, и сжимал подоконник так, что белели костяшки.

Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера.

«Я не уйду от Кирилла. Но не потому, что вы меня испугали. А потому, что вы меня не испугали. И это страшнее».

Он прочитал сообщение три раза. Пересохшими губами усмехнулся. И убрал телефон в карман, не ответив.

«Умная девочка», – подумал он. «Но ты не знаешь главного. Я всегда добиваюсь того, что хочу. И я хочу тебя – с того самого вечера, когда ты помахала мне рукой на набережной».

* * *

Такси остановилось у общежития в первом часу ночи.

Саша расплатилась последними деньгами, вышла на холодный ветер и прислонилась к стене, не в силах двинуться дальше.

В голове крутились его слова. «Я человек, который не умеет проигрывать». «Тогда я не отпущу тебя».

Она должна была испугаться. Нормальная девушка испугалась бы. Собрала бы вещи, уехала в другой город, сменила номер телефона, вычеркнула Кирилла из жизни. А заодно и его отца.

Но она не была нормальной девушкой.

В груди горело странное, пугающее, запретное чувство. Она не могла назвать его любовью – слишком рано, слишком страшно. Но и простым влечением – тоже. Влечение не заставляет тебя вздрагивать от одного упоминания имени. Влечение не заставляет лежать ночью с открытыми глазами и перебирать в голове каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд.

Она вспомнила, как он смотрел на неё через стол. Как его зрачки расширялись, когда она отвечала дерзостью. Как его голос становился тише, когда никто не слышал.

Он хотел её.

Не как красивую игрушку. Не как развлечение на одну ночь. Он хотел её так, как хотят воды в пустыне – с отчаянием, с голодом, с потерей контроля.

И она хотела его.

Она хотела, чтобы он снова взял её за запястье. Хотела, чтобы он посмотрел на неё своим тяжёлым, раздевающим взглядом. Хотела, чтобы он сделал то, о чём она боялась даже думать.

Саша закрыла глаза и прошептала в темноту:

– Ты чудовище.

Она не знала, кому это адресовала – ему или себе.

Потому что в этой истории чудовищ было двое.

На следующий день она написала Кириллу, что заболела и не приедет на обед.

Она не заболела. Она просто поняла, что если снова увидит Максима Витальевича – её хрупкая броня треснет. И она сделает что-то, о чём потом пожалеет.

Или – не пожалеет. Что было ещё страшнее.

Но Максим, как будто чувствуя её отступление, не настаивал. Не писал. Не звонил. Три дня тишины – таких громких, что Саша сходила с ума.

А на четвёртый день случилось то, что изменило всё.

Глава 3

Четыре дня тишины.

Четыре дня Саша ходила на пары, сидела в библиотеке, делала вид, что учится. Четыре дня она не отвечала на звонки Кирилла – сначала коротко писала «я болею», потом перестала писать вовсе. Он прислал цветы. Потом коробку конфет. Потом смайлик с вопросом: «Ты меня разлюбила?»

Она не знала, что ответить.

Разлюбила ли? Она была уверена, что не любила вовсе. Кирилл был красивой картинкой, за которой скрывалась пустота. Ей нравилось, как он смотрел на неё на первых свиданиях – с восхищением, почти с обожанием. Нравилось, что она может ходить в дорогие рестораны и чувствовать себя принцессой. Нравилось, что мама, узнав про богатого парня, перестала спрашивать про деньги на проезд.

Но всё это рассыпалось, как карточный домик, стоило ей увидеть его отца.

«Ты не можешь любить человека, которого видела два раза», – убеждала она себя. «Ты просто помешалась на запретном. Это пройдёт».

Не проходило.

Она ложилась спать и закрывала глаза – видела его лицо. Крупное, грубое, с ранними морщинами и тяжёлым подбородком. Видела его руки – как он держал бокал, как поправлял манжету, как сжал подоконник в ту ночь, когда она уезжала. Слышала его голос – низкий, с хрипотцой, который звучал в её голове громче голосов лекторов.

«Тогда я не отпущу тебя».

Она просыпалась в холодном поту и долго сидела на кровати, обхватив колени, глядя в стену.

В пятницу вечером Кирилл не выдержал.

– Саша, ты где? – голос в трубке звучал напряжённо, с надрывом. – Я приеду к тебе.

– Не надо. Я правда плохо себя чувствую, – соврала она.

– Я хочу тебя видеть. Ты моя девушка, чёрт возьми! – в его голосе появились металлические нотки. – Ты избегаешь меня? Что я сделал не так?

– Ничего. Кирилл, правда, всё хорошо. Я завтра приеду.

– Нет. Сегодня. Я уже еду.

Он бросил трубку.

Саша выругалась сквозь зубы, вскочила, начала метаться по комнате. Подруги уехали на выходные, соседка спала за ширмой. Она быстро натянула джинсы, свитер, сунула ноги в кеды – и выбежала из общаги за секунду до того, как у ворот остановилась знакомая чёрная машина.

Она спряталась за углом, смотрела, как Кирилл выходит, оглядывается по сторонам, достаёт телефон. Через секунду её мобильный завибрировал.

«Ты где? Я у тебя под окнами».

Она не ответила.

Она видела его – красивого, взъерошенного, в дорогой куртке, с браслетом на руке, который стоил как её стипендия за два года. Он выглядел растерянным. Почти жалким.

А потом она увидела, как он достаёт из кармана что-то маленькое, прозрачное. Открывает. Насыпает на ладонь. Закидывает в рот.

И лицо его меняется – расслабляется, расплывается в пустой, бессмысленной улыбке.

Саша отступила за угол и медленно сползла по стене.

Она знала, что Кирилл принимает. Знала, но не хотела видеть. А теперь увидела – и внутри что-то сломалось. Не из-за наркотиков даже. Из-за того, что она поняла: он не придёт в себя. Не станет другим. Он всегда будет искать дозу, когда что-то идёт не так.

И она не хотела быть женщиной, которая ждёт, пока мужчина выберет её – или наркотики.

Кирилл уехал через двадцать минут.

Саша вернулась в комнату, легла на кровать и проспала до утра. Ей снился чужой дом, запах вишнёвого дерева и серые глаза, которые смотрели только на неё.

* * *

Кирилл позвонил в полдень.

– Вчера я был дураком, – сказал он. Голос – вялый, с похмельной хрипотцой. – Давай сегодня встретимся. У друзей вечеринка. Хорошая. Без дураков.

– Не хочу никуда ехать, – ответила она.

– Саша, – в его голосе появились настойчивые нотки, почти умоляющие. – Пожалуйста. Я без тебя с ума схожу. Приедь. Посидим пару часов и я отвезу тебя домой.

Она смотрела в потолок и думала. Ей не хотелось видеть Кирилла. Но если она продолжит прятаться – он начнёт задавать вопросы. Приедет к ней в общагу. Устроит скандал. Узнает, что она не болела.

И главное – если она расстанется с Кириллом, в её жизни больше не будет его. Максима. Случайных встреч в его доме, ужинов, взглядов через стол.

Она всё ещё не была готова это потерять.

– Хорошо, – сказала она. – Скинь адрес.

Квартира друга Кирилла находилась в высотке на Кутузовском. Огромная, с панорамными окнами, дизайнерским ремонтом и видом на ночную Москву, который стоил дороже, чем Саша заработает за десять лет.

Внутри было шумно. Музыка – громкая, почти агрессивная. Люди – красивые, дорогие, пустые. Девушки в коротких платьях и с одинаковыми причёсками. Парни в лёгких расстёгнутых рубашках, с бокалами в руках и одинаковыми пустыми глазами.

Кирилл встретил её у двери, поцеловал в щёку – холодно, как родственницу. От него пахло алкоголем и чем-то горьким, химическим. Он был уже «в настроении» – слишком громко смеялся, слишком широко жестикулировал, слишком липко держал её за талию.

– Ты пьян? – спросила Саша.

– Немножко, – он улыбнулся, и в улыбке не было ничего от того мальчика, который дарил ей цветы. – Расслабься. Все свои.

Она не расслабилась.

Через час Кирилл стал другим. Глаза стеклянные, движения резкие, пальцы сжимают плечо Саши так сильно, что остаются синяки. Он тащил её за собой, представлял друзьям: «Моя девочка», – но смотрел куда-то сквозь неё, будто она была прозрачной.

– Кир, мне пора, – сказала она в двенадцатом часу.

– Нет! – он схватил её за запястье. – Ты никуда не идёшь. Мы только начали веселиться.

– Мне завтра на первую пару.

– Забей.

– Кирилл, отпусти.

Он не отпустил. Наоборот – притянул к себе, впился поцелуем, грубым, мокрым, с привкусом виски и ещё чего-то горького. Саша оттолкнула его – и увидела, как в его глазах что-то щёлкает. Переключается.

– Что с тобой? – спросил он голосом, в котором не было вопроса. – Ты меня больше не хочешь?

– Я хочу домой.

– Домой? – он рассмеялся, но смех был злой, отрывистый. – Ты же мусор, Саша. Из общаги, из нищеты. Я тебя вытащил. Без меня ты – никто. Ты это понимаешь?

Она смотрела на него и видела – не человека. Оболочку. Красивую пустоту, в которую кто-то вдохнул злобу.

– Отвези меня домой, Кирилл. Сейчас.

– Я отвезу, – сказал он, и в голосе зазвучало что-то опасное. – Но сначала – поедем ко мне.

– Нет.

– Я сказал – поедем.

Он потащил её к выходу, не спрашивая, не оглядываясь. Саша упиралась, но он был сильнее – наркотики давали ему тупую, животную силу. Друзья смотрели, но никто не вмешался. Кто-то улыбнулся. Кто-то отвернулся.

В лифте он прижал её к стене, тяжело дышал в лицо, бормотал что-то про любовь, про то, как он скучал, про то, что она «его» – только его, и никто не посмеет её отнять.

Саша молчала. Дрожала. Молилась, чтобы лифт ехал быстрее.

Она не знала, что самое страшное впереди.

* * *

Он сидел в кабинете и смотрел на отчёты, которые давно уже не видел.

Перед глазами стояло её лицо. Четыре дня он держал дистанцию. Не звонил, не писал, не искал встреч. Он запретил себе думать о ней – но думал каждую секунду. Он убеждал себя, что она – ребёнок, что она – девушка его сына, что он – взрослый мужчина, у которого есть репутация, империя, обязательства.

И каждую ночь он проигрывал эту битву.

Сегодня он не спал. Что-то было не так. Какая-то тяжесть в груди, какое-то предчувствие, от которого скребло под ложечкой. Он налил виски, не пил. Поставил стакан на стол и смотрел на телефон, будто ждал чего-то.

В половине первого ночи экран засветился.

Саша.

Он взял трубку на первом гудке.

– Я слушаю.

Тишина. Всхлипы. Тяжёлое, прерывистое дыхание. Потом – её голос, разбитый, чужой:

– Максим Витальевич… заберите меня… пожалуйста…

Он не спросил «где ты», не спросил «что случилось», не сказал «я перезвоню». Он встал, схватил ключи и уже через пять секунд был в машине – двигатель зарычал, ворота открылись, и ночная Москва побежала навстречу фарам.

– Не вешай трубку, – сказал он. – Дыши. Я слышу, как ты дышишь. Так и сиди. Я уже еду.

Она всхлипнула в ответ. И тихо, почти неслышно, прошептала адрес.

Тот самый адрес. Квартира Кирилла. Максим нажал на газ так, что стрелка спидометра перевалила за сотню, и плевать на камеры, на штрафы, на всё.

Внутри него горело нечто такое, что он не испытывал никогда. Страх. Ярость. И холодная, страшная решимость.

Он наймёт лучших адвокатов. Он отмажется от любых последствий. Он свернёт горы, переломает всех, кто встанет на пути. Но если этот ублюдок – его собственный сын – хоть пальцем её тронул, он не ручается за себя.

Он обещал себе, что больше никто не посмеет её обидеть.

И он сдержит обещание. Даже если для этого придётся порвать с сыном. Даже если весь мир узнает, что Максим Витальевич, властелин теневого бизнеса, сошёл с ума по девятнадцатилетней девушке.

Плевать.

Он ехал к ней.

И впервые за долгие годы ему было по-настоящему страшно.

Глава 4

Она не помнила, как оказалась в ванной.

Кажется, она бежала. Коридор. Ещё один. Чья-то рука, пытавшаяся её остановить. Чужой голос: «Эй, ты в порядке?» Она не ответила. Не могла. В горле стоял ком, больше похожий на ледяную глыбу.

Она заперлась на щеколду – дешёвую, хлипкую, которая, наверное, не выдержала бы и десяти секунд настоящей ярости. Села на край ванны. Голова кружилась. На губе – солёный привкус крови. Откуда? Она подняла руку, потрогала – нижняя губа распухла, рассечена изнутри. Она не помнила, когда он её ударил. В машине? В лифте? Или когда они уже вошли в квартиру?

«В квартире».

Она зажмурилась, но картинка всё равно влезла под веки. Кирилл тащит её за руку через порог. Дверь захлопывается. Гостиная. Диван. Его руки – везде, грубо, жадно. Его голос – уже не голос, а рычание. «Ты моя. Скажи, что ты моя».

Она сказала.

Сказала, потому что испугалась. Потому что поняла – этот человек её не слышит. Он не видит её слёз. Не понимает слова «нет». Он видит только игрушку, которая вздумала от него убегать.

И тогда он разозлился.

«Ты моя, сука! Трахаться с тобой хочу, поняла? Не хочешь? А кто тебя спрашивает?»

Она вырвалась. Ударила его локтем. Он зарычал – и тут же отпустил, на секунду, чтобы через секунду схватить снова. Но секунды хватило. Она выскочила в коридор. Увидела дверь в ванную. Захлопнула. Заперлась.

И теперь сидела здесь, в этой холодной белой комнате, пахнущей лавандой и чужим шампунем, и смотрела на свои руки. Они тряслись. Вся она тряслась. Зубы выбивали дробь.

Телефон.

Он выпал где-то по дороге. Она шарила по карманам джинсов – пусто. Осмотрела пол – в белой пене у порога, на кафеле, лежал её старенький айфон, треснутый экран смотрел в потолок.

Она подхватила его дрожащими пальцами. Разблокировала (с третьего раза – пальцы не слушались). И поняла, что не знает, кому звонить.

Мама? Мама в двух тысячах километров, без денег на билет, с отчимом, который скажет: «Сама виновата, нечего было с богатенькими водиться».

Полиция? Она представила лица участковых, их снисходительные взгляды, их обязательное: «А что вы делали в его квартире в час ночи, девушка?» И её ответ – тихий, поломанный – который они всё равно не услышат.

Друзья? У неё не было друзей. Ни настоящих. Только Лера, с которой они вместе учились и иногда пили кофе в столовой. Но Лера не приедет в час ночи. Лера спит.

Остался только один номер.

Она не должна была его сохранять. Он сам написал ей тогда, после ужина – с незнакомого номера, просто сухое: «Это Максим Витальевич. На случай, если Кирилл будет вести себя неподобающе».

Она тогда подумала: какая забота. Какой предусмотрительный отец.

Теперь она поняла: он знал. Знал, на что способен его сын. Знал и оставил ей чёрный ход.

Она нажала на имя. Приложила телефон к уху.

Один гудок. Два.

– Я слушаю.

Его голос – низкий, спокойный – ударил по нервам, как пощёчина. Не потому что был грубым. А потому что в нём не было ни капли удивления. Как будто он всю жизнь ждал этого звонка.

Она открыла рот, но из горла вырвался только всхлип. Противный, мокрый, детский.

– Максим Витальевич… заберите меня… пожалуйста…

Стыд обжёг щёки. «Заберите меня» – как ребёнок. Как девчонка, которая потерялась в торговом центре. Но она не могла сказать ничего умнее – мозг отключился, осталось только тело, которое дрожало, и голос, который умолял.

Он не стал задавать вопросов.

– Не вешай трубку, – сказал он, и в этом приказе не было жестокости. Только железная, непоколебимая уверенность. – Дыши. Я слышу, как ты дышишь. Так и сиди. Я уже еду.

Она всхлипнула, прошептала адрес и услышала, как заурчал мотор на том конце. Сразу. Он уже бежал к машине, когда говорил с ней.

Она прижала телефон к уху и закрыла глаза.

Из коридора доносились тяжёлые шаги. Кирилл не ломился в дверь. Он ходил. Кружил. Иногда останавливался под дверью, и тогда она слышала его дыхание – хриплое, злое, сбитое.

– Саша, – позвал он. Голос – вкрадчивый, масляный. – Выходи. Я не злой. Я просто хочу поговорить.

Она молчала.

– Саш, ну дурочка, зачем ты закрылась? Я люблю тебя. Я просто перепил немного, бывает. Выходи, обнимемся и забудем.

Она прикусила здоровую губу, чтобы не закричать.

– Ну и сиди там, сука, – голос переменился мгновенно – стал глухим, звериным. – Никуда ты не денешься. Я подожду.

Шаги удалились. Где-то звякнуло стекло. Потом – тишина.

Саша смотрела на экран телефона. Звонок не прерывался. Она видела секунды – 02:47, 02:48, 02:49. И вдруг поняла: он всё ещё слушает. Он слышал, как Кирилл назвал её сукой.

– Я здесь, – сказал Максим в трубку. Голос изменился. Стал ниже. Твёрже. Почти смертельным. – Ещё десять минут. Ты слышишь меня? Десять минут, Саша. Держись.

– Он… он пьёт, – прошептала она. – И что-то принял. Я не знаю… он злой…

– Он больше никогда к тебе не прикоснётся, – ответил Максим. Это не было обещанием. Это было объявлением факта. – Дверь заперла?

– Да.

– Не открывай никому, кроме меня. Даже если Кирилл скажет, что это полиция. Даже если кто-то назовётся другом. Только мне. Слышишь?

– Слышу.

– Умница.

И она вдруг почувствовала – сквозь страх, сквозь холод, сквозь гул в ушах – что-то тёплое. Потому что он назвал её «умница». Не деточка, не девочка, не милая. Умница. Как равную.

* * *

Москва в час ночи – город, который принадлежит только тем, у кого есть власть и безнаказанность.

Максим никогда не злоупотреблял скоростью. Зачем? Его и так везде ждали. Но сейчас он выжимал из «Мерседеса» всё, на что тот был способен. Красный свет? Плевать. Камеры? Адвокаты разберутся.

Одна рука на руле, вторая – с телефоном. Связь не прерывалась ни на секунду. Он слышал её дыхание – прерывистое, частое, иногда всхлипы. И с каждым всхлипом внутри него закипала новая волна ярости.

Кирилл.

Сын.

Его собственная кровь, которую он растил один после того, как Светлана ушла, потому что «с тобой невозможно жить, Максим». Которому он дал всё – деньги, связи, лучшие школы, лучшие машины. Которого он прикрывал, когда тот в шестнадцать попал в полицию с кокаином. Которого он вытащил из клиники после первой передозировки.

И этот мальчик, которого он спасал от самого себя, – поднял руку на девушку. На неё. На Сашу.

«Трахаться с тобой хочу», – услышал он те слова, которые кричал Кирилл. Саша не знала, что он услышал. Но микрофон передал всё – и рычание, и глухой удар (и Сашин сдавленный крик). Максим чуть не раздавил телефон в пальцах.

Десять минут. Ему нужно было десять минут, чтобы доехать.

Никогда в жизни эти минуты не тянулись так долго.

Он влетел во двор высотки, бросил машину на газоне, даже не заглушив двигатель. В подъезд ворвался бегом – охранник у стойки вскочил, открыл рот, но Максим бросил на него такой взгляд, что тот сел обратно, даже не поздоровавшись.

Лифт. Долбаный лифт, который ехал, как черепаха. Он сжал кулаки, смотрел на номер этажа, который медленно, мучительно переползал с 5 на 6, с 6 на 7.

«Пожалуйста, – подумал он. – Пожалуйста, пусть она будет в порядке. Пусть я не опоздал».

Он не молился с двадцати лет.

Коридор. Длинный, с мягкой дорогой ковровой дорожкой, приглушённым светом и запахом дорогого освежителя. Максим нашёл нужную дверь – угловая, с медной табличкой. Не позвонил. Ударил кулаком так, что дверь задрожала.

– Открывай, Кирилл.

Тишина. Потом шаги. Пьяные, тяжёлые, сбитые.

Дверь распахнулась.

Кирилл стоял на пороге – растрёпанный, красные глаза, бессмысленная улыбка. Футболка в пятнах, джинсы расстёгнуты. От него разило виски и ещё чем-то химическим, резким.

– Пап? – удивился он. – А ты как…

Максим не дал ему договорить.

Он вошёл внутрь, схватил сына за грудки, приподнял – в полный рост, почти оторвав от пола – и швырнул в стену. Кирилл ударился затылком, охнул, сполз вниз. Мутные глаза пытались сфокусироваться.

– Ты охренел, пап? – пробормотал он.

– Где она? – голос Максима звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.

– Где кто?

Максим наступил ему на ногу – тяжело, грубо, не отводя взгляда.

– Не играй со мной, щенок. Где Александра?

Кирилл зашипел от боли, попытался вывернуться, но хватка отца была мёртвой.

– В ванной, – выдавил он. – Заперлась. Психованная. Я её пальцем не трогал, пап, честно…

Максим увидел кровь на кулаке Кирилла. Свою? Чужую? Он наклонился, заглянул сыну в глаза – и понял, что тот в отключке. Не алкоголь, не наркотики – тупая, животная пустота. В таких глазах не живёт человеческое.

– Ты тронул её, – сказал Максим. Не вопрос. Факт.

– Да что ты привязался? Телка как телка.

Максим разжал руку. Кирилл рухнул на пол, потирая шею.

– Сиди здесь, – приказал Максим. – Не двигайся. Если ты встанешь, я тебя убью.

Кирилл хотел что-то сказать, но взглянул на отца и закрыл рот. Допившийся, обдолбанный, жалкий – он всё ещё помнил, на что способен его отец. Видел однажды. В двенадцать лет. И больше никогда об этом не спрашивал.

Максим пошёл по коридору. Двери. Гостиная. Кухня. Ванная – в конце, приоткрытая дверь, щеколда снаружи.

Он постучал. Тихо. Только не напугать.

– Саша, это я. Открой.

Шорох. Всхлип. Лязг щеколды.

Дверь открылась.

И он увидел её.

Она стояла на пороге – маленькая, худая, бледная как полотно. Волосы растрёпаны, под глазом начинал расплываться синяк, губа разбита, из уголка рта запёкшаяся кровь. Глаза – огромные, серые, полные слёз – смотрели на него с таким отчаянием, что у Максима перехватило горло.

Она была в его футболке. Нет – в своей, но чужой. Растянутой, мятой, с оторванной пуговицей.

Он шагнул вперёд и протянул руку. Не схватил. Просто протянул, раскрытой ладонью вверх – жест, который она могла принять или отвергнуть.

– Идём, – сказал он.

Она посмотрела на его руку. Потом на его лицо. Потом – в коридор, откуда доносилось пьяное бормотание Кирилла.

– Он… – начала она.

– Он больше никогда к тебе не прикоснётся, – повторил Максим те слова, которые уже говорил в трубку. – Я обещаю.

Она смотрела на него долго. Потом её губы дрогнули – и она шагнула вперёд, упала в его объятия, как подрубленная. Вцепилась в его рубашку, уткнулась лицом в грудь и разрыдалась – громко, страшно, взахлёб.

Максим обнял её. Одной рукой – за талию. Второй – за затылок, прижимая к себе, закрывая от всего мира. Дрожащую, маленькую, такую хрупкую, что боялся сломать.

– Всё, – сказал он ей в макушку. – Тихо. Всё кончилось. Я здесь. Я тебя не отдам.

Она плакала, а он держал её, и в голове у него была только одна мысль:

«Он заплатит. Кирилл заплатит за это. Но сейчас – только она. Сейчас я спасу её. А потом – я никогда её не отпущу».

* * *

Он вёл её через коридор, не отпуская руки.

Кирилл сидел на полу, привалившись к стене, с закрытыми глазами. Он уже отключился – алкоголь и наркотики сделали своё дело. Саша бросила на него быстрый взгляд и тут же отвернулась. Горло сжалось от отвращения.

Максим не смотрел на сына. Он смотрел только на неё.

– Твои вещи?

– Там, в гостиной, – прошептала она.

Он зашёл в гостиную, собрал её куртку, сумку, кеды – молча, быстро, не спрашивая. Накинул куртку ей на плечи. Бережно, как ребёнку.

– Идём.

В лифте они стояли молча. Она смотрела на его руку – большую, жилистую, с тёмными волосками, которая сжимала её ладонь, – и чувствовала, как страх постепенно отпускает. Не уходит, нет. Но отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому, надёжному, как его рука.

На парковке он открыл дверцу машины, помог ей сесть, пристегнул ремень. Зачем-то поправил прядь волос, упавшую на лицо, – большими, грубыми пальцами, невероятно осторожно.

– Куда? – спросил он, садясь за руль.

– В общагу, – ответила она.

– Нет.

Она повернула голову. Его профиль – жёсткий, сосредоточенный – освещался огнями ночного города.

– Что значит «нет»?

– Кирилл знает, где твоя общага. Он не успокоится. Он будет звонить, писать, караулить под дверью. Пьяный или обдолбанный – неважно. Он опасен. Ты не вернёшься туда сегодня.

– Но… – начала она.