Текст книги "Магия тени"

Автор книги: Ирина Лазаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Обернувшись, Алера наступила на ногу Элаю, который с места не сдвинулся. Он смотрел на Террибара взглядом умирающего кота, который означал, что эльф готовился сказать что-то, о чем смолчать нельзя, но говорить ужасно не хочется.

– Я не знаю насчет всех голодных. Но в Мирах теперь много живности, да и фрукты в лесах не везде отошли. Если у вас в Мошуке достаточно тупых подлетков, и если вы не боитесь, что за порталами их сожрет неведомая дрянь с большим клювом…

Террибар уставился на эльфа.

– Плохая придумка, – вполголоса заметил Тахар. – Дети будут отвлекаться, забывать, заигрываться, да и вообще по дороге передумают и убегут в поля гулять. Над тупыми подлетками надо ставить дозорных с лозинами, но взрослые через портал не пройдут, так что…

Наместник хлопнул ладонями по столу, привлекая к себе внимание, и почти весело спросил:

– А что я могу сделать, чтобы вам троим захотелось послужить на благо города?

* * *

Оль был до того сердит и раздосадован, что уехал из города на несколько дней – в ближайшую деревню, где жила его мать. После окончания учебы Оль нарочно попросился гласником в эти края, чтобы быть поближе к дому, и тогда он думал, что будет навещать родную деревню часто. На деле же долг гласного мага перед целым городом оставлял мало времени для того, чтобы отдавать другие долги.

Но сегодня, злой на бессовестного наместника, на тугоумного Хона, на косые взгляды горожан на улицах, Оль ощущал, как тяжесть ответственности на его плечах становится все меньше и меньше.

Вначале он просто хотел прокатиться, подумать, и даже не вспомнил, что на тракте может быть опасно. Взял в общинной конюшне лошадку, да и поехал куда глаза глядят. В пути заново переживал свою обиду, так и сяк ее поворачивал, придумывал слова, которыми все это гадство можно назвать. Сердито фыркал, и лошадка подергивала ушами, словно соглашалась с ним и сочувствовала, а трусящая рядом Мавка ободряюще взмахивала хвостом.

Потом Оль обнаружил себя проехавшим половину дороги до материной деревни – покидая Мошук, он даже не заметил, через какие ворота выехал. Оказывается, через южные.

Дорога была неширокой, едва двум телегам разминуться. По краям ее шевелились стебли отцветшего клевера, чуткими усиками ловили колючий осенний ветерок. Далеко впереди по лугу бродило несколько рыжих пятен – деревенский пастух догуливал на последней травке небольшое коровье стадо.

На этой пыльной дороге, в прохладной осенней неизбежности Олю стало вдруг тоскливо как никогда прежде. Нестерпимо захотелось домой, к матери. И не взрослым сыном, что из любви вперемешку с долгом навещает старушку, а маленьким мальчиком – отчаянно рвануться к человеку, способному спрятать его от холодного колкого мира, от всего защитить, навсегда защитить, не пустить ни невзгод, ни печалей через кольцо теплых рук.

Гласник зажмурился, едва переборов желание пустить лошадь в галоп. Мотнул головой, обернулся на городские башни и несколько вздохов смотрел на них, прищурившись и сжав в нитку губы. Потом свистнул Мавке и решительно поехал к деревне.

* * *

Без Оля все в городе было не так.

Наместнику не с кем было делиться смешными историями и пить мятный отвар в перерывах между делами. В ратуше работало много других людей, но Террибар даже со старшинами гильдий не сходился накоротке, не говоря уже про рядовых писарей и счетоводов.

Призорец говорил, что горожане, день за днем не застающие мага на месте, в ратуше, очень сердятся.

– Брошил же их негодник во времена тяжких ишпытаний! – пояснял ратушник, весело болтая ногами в кожаной обувке, и с чувством добавлял: – Ведь помрут!

Помрут – не помрут, думал наместник, а такие настроения горожан только множат беспокойную тревогу в городе. Даже когда Оль вернется, люди едва ли оттают. А если не вернется…

– А ежели не вернетша? – эхом вторил призорец, таращил на Террибара круглые глаза и трагическим шепотом заключал: – Ить помрем беж него!

– Вернется! Никуда не денется! – по несколько раз в день повторял наместник. Погромче, чтобы заглушить въедливое сомнение и желание немедля поехать в деревню, чтобы вернуть вредного Оля в Мошук.

Его путь стражники с южной вышки проследили, так что о пропаже Террибар не очень тревожился и даже уверял себя, что все к лучшему: гласник успокоится, продышится да приедет обратно. Наместник и правда был готов поехать за Олем, но тогда пришлось бы извиняться, а извиняться за свое решение, не отменяя его, – лицемерие и глупость. Потому оставалось только терпеливо дожидаться гласника на месте.

Призорцу Террибар носил сушеные яблоки, чтобы тот хоть иногда держал рот закрытым. Но прочь не прогонял: без ратушника совсем тоскливо.

Хон теперь избегал общества наместника – старшине стражи тоже было неловко из-за Оля, и он заново переживал эту неловкость всякий раз, когда встречался с Террибаром.

– Хон занят очень, – отводя глаза, говорил стражник, охраняющий отдельный наместниковый вход в ратушу, – одежу зимнюю для нас нужно готовить, вышку восточную перебирать, ночные патрули усилять – за всем глаз да глаз требовается.

Пришлые с запада тянулись в Мошук реденьким непрерывным потоком, и везли с собой тревожные вести.

– Говорят, ректор Школу спалил и убег, – сообщил стражник на третий день отсутствия Оля.

– Как это – спалил? – переспросил наместник.

Стражник задумался, привалившись плечом к стене, и в конце концов решил:

– Огнем.

В этот день ту же новость Террибару сообщили еще человек двадцать, и в конце концов наместник поверил.

– Ректор, сам ректор Школу обрушил! – возбужденно перешептывались счетоводы в ратуше. – Всю как есть растрощил по камешку! Чуть полгорода не развалил до кучи, сволота поганая!

– Бросили нас маги, бросили! Кто ж теперь? Что ж теперь?

– Да бдыщев хрен на них, на магов! Вон чего вокруг устроили, сколько земли погубили, сколько людей с мест посымали! Да пусть хоть все поразъедутся, поганцы! Пусть бы выздохли, авось и колдовство бы ихнее туда же делося!

– Да как же мы без магов? Кто защитит, кто убережет?..

– А то они тебя защищали!

– А то нет?!

– Ну так то когда было! А теперь чего? Сбежал ректор!

– Хто зашитит наш, хто уберегет, ежели магов не штало? – рассуждал ратушник, прожевав очередной ломтик сушеного яблока. – Так нихто. Помрем!

Ночью Террибар никак не мог уснуть. Школы больше нет – пропало всекрайнее сообщество магов, пропало последнее средоточие силы, что оставалось в Ортае после побега государя. Теперь каждое поселение и каждый человек – сам по себе, никто не сделает для них ничего спасительного. И то, что Школу сжег сам ректор, все завершало: глава ортайских магов расписался в беспомощности, в собственной и общинной. А значит…

Нэйла сердито завозилась рядом, и Террибар прекратил вертеться на постели. Лежал недвижимо, глядя в светлеющий потолок, и думал: получается, теперь никто магам не указ. Некому гласниками руководить, да и гласников нет, потому что нет Школы – чьи они теперь поверенные, свои собственные, что ли?

Школа больше не стоит за ними ни присмотрщиком, ни защитником. Пусть у нее были не самые длинные и быстрые руки, но теперь, без этого незримого заступника, распояшутся не только маголовы.

На следующий день с юга притащились потрепанные мужики с государевыми гербами на повязках. Потрясая грамотами, требовали уплатить все подати и наложения за упущенные месяцы, а также наперед, до самой весны.

Не дожидаясь волевых решений Террибара, Хон приказал выставить сборщиков за ворота.

– Как бы хуже не стало, – сказал ему наместник, разглядывая с балкона унылую колонну всадников, плетущуюся по дороге.

– Не помрут, – отрезал из комнаты ратушник и яростно зашваркал метелкой по полу.

– Обойдется без податей. – Хон провожал процессию сердитым взглядом из-под густых бровей. – Какой он государь теперь, кто ему подчиняется? Я, что ли? Или ты? Сидит в своей Меравии, ничего знать не хочет, бросил нас – так еще и денег за это ему дать? Может, он соберет вот деньжат и уедет со своей сестрицей за море. До Меравии-то тоже сушь дошла, не хуже нашей. Она, говорят, из Даэли так пятном и растекается. Вот западный Ортай уже почти весь пожрала, скоро и до нас дойдет.

– Говорят, говорят, – раздраженно передразнил Террибар. – Кто говорит, пьяницы в тавернах?

– А хотя бы и пьяницы, – не смутился Хон. – Они-то оттуда едут, а мы здесь на гузне сидим. Они лучше нашего знают, чего за спиной оставили.

Мошукские детишки под присмотром бдительной троицы исправно таскали из Миров дичь и фрукты. Но многие горожане и на это ворчали: прознали, что детей водят на охоту через далекие лесные порталы, а по Пизлыку их сопровождает какой-то тролль.

– Люди жнать желают, какая в том надобношть, – говорил призорец, – што, поближошти у наш порталов мало? Да еще тролль! У них можгов же нет, у троллей! Вдруг ожвереет да пожрет детишков, што тогда?

Террибар попытался расспросить про все это троих друзей, но без толку. Тахар отвечал невнятно и уклончиво, а девушка и эльф помалкивали, но выражение их лиц ясно говорило: если кого чего не устраивает – пусть сам разбирается со своим полуголодным городом и тупыми подлетками.

Единственное, что радовало горожан без оговорок, – это появление Кальена, потому как с лекарями в Мошуке всегда было плохо. В прежние неспокойные времена мошукские целители вообще жили недолго – до первого излеченного горожанина, к которому были счеты у других воинствующих горожан. А за последние шесть лет в городе побывало аж четыре целителя, но они не задержались надолго: трое переехало, а четвертый и вовсе помер от кровяного кашля, показав таким образом, что целителем он был паршивым.

– Целитель-то, целитель! – рассказывал Террибару стражник, выпучивая глаза. – Сказал, что Эдфурову тещу можно на ноги поставить! Да ежели он ее добьет или подымет, так Эдфур его на руках носить будет, целителя. Лежачая-то теща вреднее прежнего стала…

– Он не целитель, – строго поправил Террибар, – он лекарь.

– А какая разница? – не понял стражник. – И так говорят, и так!

– Лекарь только болезнь прогоняет, а целитель тело исцеляет, находя источник хвори, – пояснил наместник. Стражник поскреб подбородок и непонимающе хмыкнул. – Ну да Божиня с ними, с целителями. Ты вот матушку свою отведи к нему. Быть может, он ей какие успокойные отвары выдаст?

Через пару дней стражник заявил, что люди, оставшиеся в Тамбо после бегства ректора, «тут же подурели и принялись резать друг друга».

– С чего им друг друга резать? – не поверил наместник.

– А я знаю? Говорят, взъярились от самого воздуха, – пересказывал стражник. – Небось, из Школы непотребство вырвалось да околдовало людей! Сколько их там было, в городе – страх сказать, словно нарочно их кто-то нагнал туда, в Тамбо. На улицах от крови слизко было, повсюду требуха человечья валялась!

– Померли, – заключил призорец, – так и жнал.

– Кто-то да выбрался, иначе как бы мы про это прознали? Но мертвецы – они все так и остались лежать на улицах, крысам на радость…

– Вранье, – сказал наместник неуверенно.

– Может, и вранье. Но так говорят люди, что с запада приходят!

Понемногу Террибару стало казаться, что вслед за столицей, Школой и Тамбо сгорел, утонул в крови, безвозвратно погиб весь остальной мир за пределами Мошука. И единственным, что не давало в этом до конца увериться, были тревожные вести из дальних селений, которые пришлые люди приносили в таверны, а туповатый стражник исправно пересказывал наместнику.

* * *

За истекшие дни мошукские подлетки основательно сократили поголовье зайцев, птиц-побегайцев и мелких диких свинок в Мирах. Младшие дети собирали фрукты. Успели, считай, в последние дни: паданки еще не полностью сгнили, а висящие на деревьях плоды не успели высохнуть. Городские склады шатко-валко пополнялись, но Алера все равно ворчала: в городе уйма народа живет, его до весны не прокормят два десятка детей, хоть все Миры опустошай.

– Никто и не сказал, что прокормят, – терпеливо объяснял Тахар, – просто подспорье. Сколько-то зерна деревни дадут по уговору, сколько-то еды припасено, потом еще рыбу удить можно! Как-то протянут, а весной второе поле засеют! Это ведь лучше, чем если тысячи человек снимутся с места и попрутся к Эллору?

Алера ворчала еще громче. Она не любила Эллор и не имела бы ничего против, провались весь эльфийский край под бдыщев хвост. Только в последние месяцы, когда пришлось почти переселиться туда, Алера смирилась с ним, как с необходимым злом.

Сегодня управились быстро, из Мира вышли задолго до заката. Подлетки с добычей умчались вперед – окликать их не стали, местная нечисть знает, что дети сегодня пришли с троллем, и всерьез вредить им не станет. А если от скуки напугает или кругами водить задумает – так сами виноваты, нечего было убегать. Трое друзей в сопровождении Ыча шли через лес неторопливо.

– Племя на месте не живучая, – рассказывал тролль, – за едой по лесу ходючая, больши-ими кругами бродючая. То в щуровой чаще сидящая, то к городам подвигащая. Где одну зиму сидящая, где две зимы, пять зим. Как еду сжиращая – дальше уходящая.

– А когда возвращащая – еда уже опять отрастащая, – с непроницаемым выражением лица закончил за него Элай.

Ыч закивал, довольный понятливостью эльфа. Алера и Тахар рассмеялись.

– Во-он там теперь стоящая, – показал Ыч, – досюда слышно, как племя вопящая.

– Чего орут-то? – спросил Тахар, хотя было ему откровенно наплевать, почему тролли орут. Спросил просто, чтобы поддержать разговор, потому что Ычу было интересно рассказывать о своем племени, а Ыч Тахару нравился: он был добрый, очень серьезный и смешно морщил лоб. – Сколько раз тут ходили – никогда не было слышно, чтоб кто-то верещал. Я даже не знал, что у вас там стоянка.

Тролль остановился и замер, склонив голову, а потом вдруг расплылся в довольной улыбке.

– Мелочь пузатую поймащая, что щурову чарку свелащая! Как солнце заходящая – так мы ее сжиращая!

– Что еще за мелочь? – заинтересовалась вдруг Алера. – Она кто?

– Мелочь, – пожал плечами Ыч.

Девушка нахмурилась и решительно двинулась к источнику воплей – прямо через кусты, не утруждаясь поиском обхода. Друзья последовали за ней. Тахар тихо бормотал, подвешивая на руки заклинания. Элай недовольно кривил губы – ну что за дело может быть Алере до вороватого лесного зверья?

Просторная стоянка племени так хитро была устроена между деревьями, что можно было пройти в десяти шагах и даже внимания на нее не обратить. Кострища сложены в огромных углублениях, в каждом из которых могли разместиться костры с вертелами, и по десятку троллей. Жилища тоже были частично устроены под землей – наружу торчали только верхушки, похожие на свалявшиеся кустарники. Даже шкуры и утварь были разложены и развешены так, чтобы сливаться с травой, корой или ветками.

Все это заметил только Элай, который больше вертел головой по сторонам, чем глядел на самих троллей. Тахар следил за Алерой, потому что ее размашистый шаг магу очень не нравился, а Алера смотрела только на коротконогого тролля, окруженного вопящими соплеменниками.

Тролль держал за ногу и потрясал как трофеем вовсе не лесным зверьем, как думалось Элаю, а грязным худым мальчишкой лет шести. Связанный по рукам и ногам ребенок извивался змеей и надрывно что-то мычал в кляп из мясистых листьев зобяника.

Даже друзья не уловили, в какой вздох Алера оказалась рядом с коротконогим троллем, а уж другие-то тролли и вовсе опешили.

– А ну отпусти его, зараза патлатая!

Один клинок уперся троллю в живот, другой – в пах. Коротконогий посмотрел на невесть откуда выскочившую взлохмаченную девушку с мечами скорее удивленно, чем испуганно.

– Вороващая, – сказал он и еще раз хорошенько тряхнул мальчишку.

Другие тролли заворчали, ближние двинулись было к Алере, но остановились на окрик Ыча. Только теперь заметили соплеменника и еще двух недружелюбных пришлых. Эльф целился в толпу из большого черного лука, а у светловолосого парня между поднятых ладоней висел лиловый шар, в глубине которого плескало что-то вроде мокрых молний.

– Отпусти его, – повторила девушка.

Тролли заворчали громче, теперь возмущенно оборачиваясь к Ычу, – ты, дескать, что сюда приволок? Ыч развел руками и ворчливо ответил. Тролли насупленно обернулись к Алере.

– Вороващая, – сердито повторил коротконогий, – вороващая нельзящая, каращая, сжиращая!

– Это наших детей жрать нельзящая! – Голос Алеры дрожал от возмущения и постепенного осознания собственной дурости. – Мы ваших трольчат не жрем? Отдавай его сюда, мы его к наместнику отведем, и тот сам накажет!

Была в ее выражении лица, позе, взгляде какая-то исступленная решимость, которую тролли истолковали как признак могучести и предпочли разойтись миром. Вдруг и правда за такое наказывать должен наместник? Может, у троллей и свой взгляд на это дело, но не портить же отношения с городом из-за одной девчонки, которой шлея под хвост попала! Убивать ее все равно не годится, потому что рядом стоит Ыч, и значит – девчонка почти своя, а своих, храбрючих и выживучих, убивать нехорошо, им помогать нужно.

Коротконогий неохотно отвел лапу в сторону и разжал пальцы, так брезгливо, словно неожиданно обнаружил в своей ладони что-то непотребное.

– Щедро наказащая, – строго велел он Алере, словно она и была карающей рукой наместника, – пальцы отрезащая!

– Будет плохо себя вести – я ему пальцы не отрежу, а нарежу дольками. – Алера обернулась к мальчишке, который начал было резво, как червячок, отползать в сторонку, коснулась мечом опавшей хвои прямо перед его лицом. «Червячок» замер, отклячив попу и отставив в сторону ногу, до колена выпростанную из веревочной мотанки. – Ты услышал? Своруешь что-нибудь в городе – пожалеешь, что тебя не сожрали тролли. Понятно?

Мальчишка закивал так, что у него аж в шее хрупнуло.

Облегченно вздохнув, Элай вернул стрелу в колчан. Тахар свел ладони, и лиловый шар растворился между ними. Пальцы у мага были ледяными – вся кровь отхлынула книзу, в пятки.

Ыч и другие тролли, морщась, следили, как Алера развязывает ребенка, быстро и деловито ощупывает синяки, царапины, оставленные веревкой ссадины. Ведет к друзьям за шкирку, как котенка.

– Ты что, в самом деле потащишь его к наместнику? – кисло уточнил Элай. У него тоже слегка подрагивал голос – какую морду ни корчи, а тролли без большого труда могли вбить в землю всех троих, даже без дубин.

– Даже не сомневайся.

Алера посмотрела на «добычу» без малейшей теплоты, словно сомневаясь, не вернуть ли троллям их обеденный довесок. Шкодность, наглость и вороватость мальчишки просматривались даже сквозь слой грязи и откровенный испуг от пережитого.

– Ладно, не выбрасывать же теперь. В крайнем случае, Охрипу отдадим. Прокормится как-нибудь при поселке, не сдохнет.

Выдав это воодушевляющее заключение, Алера первой направилась к тропе, ведя за воротник мальчишку. Не дергала, не тянула, но держала накрепко.

– Наглючая, – растерянно заключил Ыч, направляясь следом. – Но решучая.

– По заднице в детстве не битая, – объяснил Элай.

– За это мы ее и любим, – вздохнул Тахар и отер испарину со лба.

* * *

Элаю не нравился вербянник Охрип и льнущая к нему детвора – всякий раз, когда друзья проходили по поселку и видели призорца вместе с детьми и подлетками, эльф щурился и поджимал губы.

– Да что ты морщишься, как ворчуха на завалинке! – не выдержал Тахар, у которого еще не перестали подрагивать пальцы после Алериной выходки. – Что тебе сделал этот вербянник?

– Ничего. – Элай отвернулся.

– Ну так чего ты кривишься на него?

– Он мне не нравится.

– Это мы уже поняли. – Алера остановилась, вынуждая друзей остановиться тоже. – А чем он тебе не нравится? Обыкновенный призорец же.

– Ну обыкновенный. – Эльф поморщился и неохотно добавил: – Просто в этом поселке – как в Эллоре.

Друзья прыснули.

– Не во всем Эллоре, – так же неохотно пояснил Элай, – а там, где приезжих детишек обхаживают. Ну, этих… которых родители из Ортая в гости возят. Их там стрелять учат, тропинки находить, зверей узнавать, про сам Эллор рассказывают всякое.

– И что плохого?

– Ничего. Просто их воспитывают как эллорцев, не спрашивая, нравится это родителям или нет. Как бы промежду прочим все время тычут сравнениями: вот в Ортае это так и то сяк, а в Эллоре-то лучше. Светлее, сытнее, интересней, в конце концов.

Тахар фыркнул.

– Так неправда разве?

– Правда. – Эльф медленно зашагал дальше, друзья пристроились по бокам. – Только получается, что эллорцем быть удобней и почетней, чем ортайцем. А следом выходит, что родители эльфенка – они не очень-то умные, раз не понимают этого и живут в Ортае, а не в Эллоре. И стоит прислушиваться сначала к мудрым почтенным эллорцам, а потом уже – к недалеким папе-маме. И чтить эллорские порядки выше, чем обычаи Ортая, в котором эльфенок живет большую часть жизни…

– Вот это тебя несет! – восхитился Тахар.

– Так и есть, – уперся Элай, – просто не в единый вздох происходит, а понемногу. А потом оказывается, что эльфята выросли с таким сдвигом, которого их родители не задумывали. Хотя, конечно, многие родители – они и есть ровно такие же сдвинутые эльфята, только уже взрослые. Не все же переезжают жить в Эллор, многие так в гости и катаются.

– Получается, что двигаются они не так уж сильно, и не о чем тут говорить, – с легким раздражением заключила Алера. От Элая она никак не ожидала невнятного нытья. – Никогда не слышала, к примеру, чтобы ортайские эльфы чтили ихних предков, а не Божиню.

Элай рассмеялся.

– Я бы даже посмотрел, как они в Ортае поклоняются предкам, не видя самих предков!

– К тому же, – добавила Алера, – ты-то ведь не двинулся.

– Так я туда ездить начал лет в пятнадцать, тогда уже поздно было меня двигать.

Тахар обернулся на поселок.

– И что, если Охрип возится с детишками, так он их тоже двигает? Они теперь не захотят быть ортайцами, а захотят быть призорцами?

– Я не знаю, – рассердился Элай. – Я только говорю, что неизвестно, чего он им вкладывает в головы. Вот кто их научил делать самострелы, если не Охрип? И кто знает, чему еще он их научил? Он целые дни с ними проводит. Кто-нибудь видел родителей этих детей? Видел, чтобы жрец с ними возился? Сколько мы мимо ходим – они или сами по себе, или с Охрипом. А он все-таки призорец, у него иначе голова работает, да и вообще, призорцы нынче… свихнутые какие-то.

Некоторое время шли молча, обходя выбоины на дороге. С наступлением настоящей, пасмурной и прохладной осени Мошук стал выглядеть зябким и жалким, как бродящая под дождем курица.

Многие встреченные по пути горожане смотрели на Тахара сердито и укоризненно. Знали, что он маг, хоть и помогает Мошуку, подлетков в Мирах охраняет, зелья готовит в помощь другому магу, лекарю. А уж лекарь-то человек очень пользительный, особливо теперь, когда по холоду и с голодухи люди стали чаще болеть.

Но все-таки они маги! А на магах вина лежит нынче ого какая! Поле вот нам попортили, да и вообще – может, не брешут слухи, может, и подступающая сушь тоже на их паскудной чародейской совести. Поэтому мы на тебя, маг, не по-доброму смотреть будем, чтоб ты не забывал про свою вредительскую сущность и знал, что мы настороже.

– Так не все же призорцы дичают. – Алера шла, уставясь под ноги, морщила лоб. – Вон хатники в Лирме обыкновенные. И Дефара тоже. Она ведь тоже призорец, но она осталась такой же, какой была пять лет назад, ничего не поменялось.

Эльф фыркнул.

– Ну да. Пять лет назад она бредила Мирами, ночи напролет шаталась вокруг порталов и не давала троллям спать. Не помнишь этого разве? Вот и я не помню.

– Так разве это свихнутость? Это надежды. Замыслы. А они…

– …а они, если хорошенько в башке укрепятся, так и сделают свихнутым кого угодно. С чего всякая блажь начинается, если не с замыслов и надежд?

Алера отмахнулась. Когда Элай начинал нести всякие непонятные глупости, он был еще невыносимей Элая, из которого слова не вытянешь.

А сам эльф был непривычно серьезен и задумчив.

– Знаешь, – сказал он наконец, – а ведь эллорцы могли бы лишать эльфят веры в Божиню, ну или заставлять усомниться в ней. Если бы хотели. А на то место, что освободит Божиня со своими Преданиями, можно поставить…

– Предков!

– Дались тебе наши предки! Нет, что-то иное – другую, злую веру. Такую, что может оправдать любые паскудства, понимаешь? Устранить в голове заслоны. Поменять местами плохое и хорошее, зажечь впереди ложный свет… Ради которого человек совершит любую мерзость. Дети для такого удобнее всего – они злее взрослых, а картина мира у них в головах еще не нарисованная, перехватить легко.

Алера плохо поняла, что имеет в виду друг, зато Тахар, похоже, понял, потому что тоже сделался серьезен.

– Но ведь эллорцы ничего такого не делают?

– Нет, – закатил глаза Элай. – Но в Охрипе я бы не был так уверен.

* * *

– Почему вы тащите только ошметки? – прошипела Дефара и оттолкнула кусок коры с рисунком, который Тахар небрежно бросил на стол. Ночница кинулась к нему с такой горячностью, с какой бросается на припозднившегося мужа заждавшаяся жена со сковородой.

– Явственный сговор. – Алера швырнула куртку на тахту, взяла со стола кружку и пошла к ведерку с колодезной водой. – Мы просто хотим помучать тебя. Без всяких причин, из зловредности.

Дефара дернула верхней губой, на долю вздоха обнажив маленькие клыки.

– Во-во, – ухмыльнулась Алера и в три глотка осушила кружку, – я всегда знала, что на самом деле ты нас ненавидишь.

– Аль, заткнись, – рассеянно бросил Кальен, подняв голову от книги.

Девушка пожала плечами, ушла в уголок, где стояла тахта. Развалилась на ней и закрыла глаза. Устали, набегались за сегодня. И за вчера. И за позавчера тоже.

Ночница поморщилась: очень ей не нравилось, когда кто-то занимал тахту Кальена. Алера снова ухмыльнулась. Ей не нужно было смотреть на ночницу, чтобы знать, что та бесится.

Ну и пусть. Дом все равно не ее и даже не Кальена, а городских гласников.

Дом, который Мошук выделил Олю шесть лет назад, был построен кем-то для двух семей: вход один, сени общие, а из них в каждую часть дома ведет своя дверь, за каждой – по две комнаты с мебелью и печью. Первое время Оль использовал вторую половину дома как лабораторию, библиотеку и склад, а потом освободил ее для Бивилки. Теперь жилье гласницы занял Кальен, к нему подтянулась Дефара, а потом – трое друзей.

Так что кровать, на которой теперь валялась Алера, принадлежала не столько Кальену, сколько вредине Бивилке.

И, несмотря на раздраженно-пренебрежительное отношение к гласнице, ее дом нравился Алере. В нем хорошо пахло – не чем-то знакомым, вкусным или приятным, а просто хорошо. Уютом, если это слово подходило к небольшой и захламленной комнате. Потому дом Бивилки отчасти примирил Алеру с самой Бивилкой – жилье плохих людей не пахнет хорошо.

Дефара появлялась здесь редко. Днем отсыпалась на чердаке – в комнате, даже при закрытых ставнях, свет зудел у ночницы на коже и сдавливал рога до хруста. Чем она занималась по ночам – твердо не знал никто. Может, и впрямь ходила вокруг лесных порталов, как говорила Алера. Во всяком случае, Ыч упоминал про «впотьме бродючее» между трольим поселением и ближним к нему порталом, но Дефара это была или нет – Ыч сказать не мог: в темноте тролли видели плохо, а переться проверять было незачем.

Кальен подсел к столу, тоже посмотрел на кору с рисунком. Он походил на тот первый набросок на куске кожи, да и на прочие, которые находились в других Мирах: неведомое существо, дверь в дереве, люди неподалеку. Существа всегда были разные. Дефара говорила, что все они – азугайские соглядатаи-призорцы.

– А этот – он кто? – спросил Кальен, кивнув на картинку.

– Это очажник. – Дефара наконец перестала буравить взглядом Алерин бок. – В Азугае за домашний покой отвечают три соглядатая, а не один хатник, как у вас.

Дверь в дереве за очажником не была приперта поленцем, а вокруг нее лежали опавшие листья. Рисунки отличались не только призорцами-соглядатаями, другие детали картинок тоже менялись.

– Да не волнуйся ты так, – участливо сказал Тахар, заметив, как кривится Дефара. – Азугай вполне выживает и с неполным набором призорцев.

Элай тоже влез на тахту, уселся под стенкой. Алера тут же положила на эльфа ногу.

– И плодятся магоны хлеще кролей, – добавил он. – Видела б ты, сколько их носилось по Мирам!

– А скольких магонов вы убили? – сердито спросила ночница.

Тахар закатил глаза.

– Сегодня – ни единого, – ответила вместо него Алера.

Дефара снова дернула губой. Почуяла кожей сердитые взгляды. Узнать их было легко – когда Элай смотрит сердито, то коже становится прохладно и сухо, а у Тахара, когда он насторожен, взгляд вибрирующе-колкий.

– Или за последний месяц? – невозмутимо, чуть протягивая слова, продолжала Алера. – За год? За десять лет? Так это легко сосчитать: магонов, что сами не кидались на нас с дубинами, мы не убили ни одного. Чего ты хочешь, Дефара?

– Хочу вырвать твой поганый язык, – процедила ночница, – но не стану пытаться. Не люблю стоять в длинном ряду ожидающих. Да и дед твой не одобрит.

– Дефара, заткнись, – попросил Кальен из-за книжки.

– Кажется, он сломался, – заметил Элай.

Не успел Кальен придумать достойный ответ, как из сеней послышался скрип открываемой двери, потом шаги и радостное тявканье.

– Оль вернулся! – воскликнул лекарь, захлопнул книжку и поспешил навстречу.

За десять дней отсутствия гласник изменился: лицом посвежел и немного поправился, но в то же время посмурнел и посерьезнел. Как будто дни в деревне он проводил на свежем воздухе и без всяких трудов, но вместе с тем видел нечто нехорошее, тревожное.

Как, что? – выспрашивал его Кальен, но Оль отвечал неохотно. Не то чтобы не доверял лекарю, а просто не хотелось рассказывать при всех. Да и чего тут делают эти самые «все» – гласник откровенно не понял. Дом он оставил на самого Кальена, и про то, что Дефара займет чердак ,– тоже был уговор. А зачем вот эти трое тут пасутся?

Оль встречал их и прежде: один раз – в Эллоре, причем там Тахар вертелся возмутительно близко к Умме, которая, кажется, не имела ничего против. И еще однажды мошукский травник, указывая Олю на Тахара, очень восторженно отозвался о способности того изготавливать мудреные зелья. Гласник, которому зельеварение давалось с трудом, тут же ощутил раздражение. Справедливо ли это: один учится шесть лет в Школе и так и не научится уверенно обращаться со склянками, а другой на эту самую науку возлагает конский хрен, без нее приготавливая такие зелья, что сам мошукский травник тихо скулит от восторга?

А в самом деле – разве это справедливо?

Элай был первостатейным воплощением не эллорского эллорца, чем болезненно напоминал Олю погибшего друга. Алера, даже когда глядела вскользь, вызывала такое чувство, словно видит тебя насквозь со всеми твоими мелочными секретами, и ощущение было препаршивым.