Текст книги "Церкви и всадники"

Автор книги: Ирина Галкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

5. Заказчик-мирянин и его отношение к церкви как к собственности и произведению

Скажу с самого начала: такая возможность представляется мне реальной. Как кажется, сам сложный характер средневековой собственности обусловливал гибкость ситуации, позволявшую мирянам при желании проявлять значительную меру созидательной активности. Ниже будет представлен ряд общих соображений, которые должны помочь внести ясность в разбираемые ситуации – перестройки церквей Меля и Ольнэ. Для начала еще раз вспомним, что нам известно о действиях бывших владельцев обеих церквей.

Три дарственных, в которых упоминается церковь Сент-Илер, одинаково фиксируют ее передачу монастырю Сен-Жан д’Анжели. В первом случае дарителем (а следовательно, и собственником) выступает сам граф Пуату (середина Х в.), во втором – один из его приближенных по имени Эри (1028 г.), в третьем – три брата, шателены мельского замка, Мэнго, Константин и Гийом (1080 г.). Ситуация на первый взгляд парадоксальная: одна и та же церковь трижды дарится одному и тому же монастырю разными собственниками. Объяснений ей может быть по меньшей мере два. Во-первых, в отношении первых двух дарений у нас нет стопроцентной уверенности в том, что речь идет именно о том храме, который выступает предметом нашего интереса. Во-вторых, если это все же так, то получается, что значительная часть истории церкви от нас скрыта: выходит, что она, оказываясь в собственности монастыря, через какое-то время вновь возвращалась к частным владельцам, причем разным. Как это происходило (путем выкупа, обмена, насильственного захвата мирянами), неизвестно, как неизвестны и мотивы мирян, претендовавших в свое время на эту церковь как на собственность. Единственное, о чем можно говорить в данном случае, – о том, что церковь в течение по меньшей мере столетия регулярно переходила из рук в руки, несколько раз оказываясь в собственности одного и того же монастыря, и в конце концов утвердилась в этом состоянии, будучи преобразованной в его приорат.

Какой-либо информацией о церкви Ольнэ мы располагаем только начиная с XI в. В начале XI в. церковь находилась в совместном владении нескольких собственников (из которых нам известны виконт Константин и братья Рамнульф и Мэнго Рабиоли). Далее источники – дарственные грамоты – дают лишь отрывочную информацию: владельцы дарят церковь по частям, но оставались ли остальные части у них же или принадлежали кому-то еще, узнать невозможно; кроме того, два известных нам дарения сделаны в пользу разных монастырей (в одном случае это Сен-Жан д’Анжели, в другом – Сен-Киприан). В 1100 г. церковь целиком принадлежит монастырю Сен-Киприан, в 1122 г. – соборному капитулу Пуатье. Вероятно, она надолго оказывалась в одновременном владении нескольких собственников, а перейдя, наконец, целиком в ведение Сен-Киприан, довольно быстро снова сменила хозяина – им стал соборный капитул Пуатье. Как видим, вплоть до перехода в ведение капитула церковь как собственность долго «блуждала» между владельцами, находившими нужным постоянно передавать ее – полностью или частями – из рук в руки.

Случаи Меля и Ольнэ скорее закономерны, чем исключительны: судьба множества других частных церквей в X–XII вв. была примерно такой же. Они постепенно переходили от светских владельцев к церковным (монастырям, коллегиям каноников, капитулам)[378]378
  По картуляриям нередко можно восстановить «хронику» поэтапного дарения церквей и прилежащего к ним имущества, растянутого на несколько десятков лет. См., например, комплекс документов на церковь в Варезе, где процесс ее передачи монастырю Сен-Жан д’Анжели длился по меньшей мере с 1037 по 1089 г.: Cart. Angély I. № 96, 97, 98, 100, 101, 102.


[Закрыть]. С середины XI в. поток дарений значительно возрастает: они становятся важнейшим механизмом претворения в жизнь григорианской реформы, одним из принципиальных положений которой было прекращение светского владения церквами[379]379
  Церкви дарились мирянами и до реформы, однако в ходе ее количество таких дарений резко возросло. Так, в отношении монастыря Клюни Б. Розенвайн приводит следующие цифры: за первые двадцать лет реформы (1049–1069 гг.) доля дарений церквей и монастырей составила 40 %, тогда как в предыдущее двадцатилетие (1028–1048 гг.) она равнялась 17 % (см.: Rosenwein B. To be the Neighbor of Saint Peter: the Social Meaning of Cluny’s Property, 909–1049. Lnd., 1989. P. 9–10).


[Закрыть]. Однако зафиксированный в документах акт дарения не означал резкого обрыва существующих связей церкви с ее бывшим хозяином – об этом свидетельствуют прежде всего сами дарственные грамоты, сохранившиеся в монастырских картуляриях. Церкви нередко вновь захватывались самими дарителями или их потомками и часто заново дарились с покаянием[380]380
  См. об этом: Rosenwein B. Op. cit.


[Закрыть] (не исключено, что нечто подобное имело место в случае с мельской церковью). Процесс трудного расставания с бывшей собственностью отразился и в наиболее характерной форме дарения: владельцы предпочитали отдавать церковь не сразу и целиком, а удерживая у себя какую-то часть (стоит отметить, что во всех дарственных, где упоминается Ольнэ, речь идет именно о частичном дарении); нередко в дарственной оговаривалось, что она вступит в силу только после смерти владельца[381]381
  Cart. Angély I. № 48. P. 75; № 60. P. 87.


[Закрыть]: церковь как будто и дарилась, но не сразу или не до конца. Иногда бывший владелец оставлял за собой право распоряжаться дальнейшей судьбой подаренной церкви – выкупая ее назад и передаривая другому монастырю[382]382
  Cart. Angély I. № 56. P. 83–85.


[Закрыть]. Собственнические «рецидивы» окончательно прекращались, по всей видимости, только через несколько поколений. В конце XI и в XII в. церкви (а равно и монастыри), переходившие из личной в церковную собственность, находились скорее в некотором промежуточном (или неустойчивом) состоянии, сохраняя связь с прежними владельцами, даже если по праву они им больше не принадлежали. Таким образом, говоря о принадлежности церкви в Ольнэ капитулу Пуатье, а мельской церкви – монастырю Сен-Жан д’Анжели, следует учитывать сложность ситуации, которая на деле могла быть гораздо менее определенной; иначе говоря, «собственническое» отношение к церкви в течение XII в. в той или иной мере могло сохраняться в семьях бывших владельцев.

Таким образом, бывшие владельцы могли иметь свой резон на то, чтобы озаботиться перестройкой ранее принадлежавшего им храма. Но имели ли они на это право?

Изначально (в раннехристианском церковном законодательстве) такие действия со стороны мирян оговорены не как право собственника, а как возможность свершения дара. Согласно законодательству папы Геласия, вопрос о строительстве нового храма и о посвящении его тому или иному святому должен быть согласован заранее не только с епископом, но и с папой[383]383
  Thomas P. Op. cit. P. 14–18.


[Закрыть] (что по мере увеличения христианизированных территорий становилось все менее возможным). После освящения храм переходил под контроль епископа, назначавшего священника (хотя уже тогда в этом вопросе могли учитываться пожелания основателя)[384]384
  Постановления соборов в Оранже (441 г.) и в Арле (443; 452 гг.) (см.: Thomas P. Op. cit. P. 11–14).


[Закрыть]. Построенное здание рассматривалось как безвозмездный дар Богу и святому, в честь которого оно освящено[385]385
  См. выше, раздел «Строительство церкви как дар».


[Закрыть]. Кроме того, основатель должен был дополнить этот дар «приданым»[386]386
  Необходимость «приданого» оговорена, в частности, в постановлениях III собора в Толедо, 589 г. (см.: Thomas P. Op. cit. P. 56–57).


[Закрыть], обычно в виде земельного надела, выделяемого церкви из собственных владений. Церковь была (или должна была быть, поскольку речь идет об идеальной ситуации) самостоятельной хозяйственной единицей, где церковные сборы и доходы с прилежащих земель обеспечивали жизнь священника и позволяли ему ремонтировать по необходимости церковное здание.

Трудно сказать, насколько эта идеальная схема соответствовала действительности, но если это имело место, то, по всей видимости, недолго: иная ситуация, где церковь в хозяйственном отношении не выходила из-под контроля своего основателя, отмечена церковным законодательством уже в VI–VII вв.[387]387
  См., например, II канон IX собора в Толедо (655 г.), опубликован: Magnou-Nortier E. Op. cit. P. 426.


[Закрыть] В документах VIII–IX вв. светский основатель (или его наследник) стал называться владельцем церкви, имея право на присвоение церковного дохода, которое он мог отчуждать, как право на любую другую собственность[388]388
  Франкфуртский капитулярий (794 г.) оговаривал права собственников на продажу, дарение, завещание церквей; ограничение прав частных владельцев папой Евгением II на синоде в Риме (826 г.) задним числом признавало эти права (и их законность) за светскими сеньорами (см.: Thomas P. Op. cit. P. 24–25).


[Закрыть]. На то имелись серьезные основания: в эпоху набегов защита со стороны мирян и, как следствие, подчинение им было для церквей необходимостью, гарантировавшей само их существование. Поддержание здания церкви в порядке и назначение священника теперь входили в область полномочий владельца-мирянина. Однако церковное законодательство предпочитало оговаривать это как возможность, которой благочестивый христианин мог воспользоваться при небрежении епископа[389]389
  II канон IX собора в Толедо (655 г.): «Quia ergo fieri plerumque cognoscitur ut ecclesiae parrochiales vel sacra monasteria ita quorumdam episcoporum vel insolentia vel incuria orrendam decidant in ruinam» (Magnou-Nortier E. Op. cit. P. 426).


[Закрыть].

Вообще, хотя право собственности и было признано официально, память об изначальном, «правильном» положении вещей сохранялась в формулировках церковных документов: светский владелец представал в них скорее смотрителем при церкви и ее землях, чем ее хозяином[390]390
  См. об этом и критику необоснованно широкой трактовки понятия «частная церковь»: Ibid. P. 354–356.


[Закрыть], а сама церковь и все прилежащее к ней описывалось как принадлежность святого[391]391
  Земля, прилежащая к храму Св. Марциала, в одной из дарственных называется «территорией св. Марциала»: «In nomine sanctae et individuae Trinitatis, ego, Isdrael, do et concedo sancto Joanni Baptistae territorium Santi Martialis» (Cart. Cyprien. P. 89). Эта позиция в XI в. обосновывалась церковными авторами: так, в сочинении Плацида из Нонантолы говорится о принадлежности освященных объектов, в том числе здания храма, Богу: «Quod semel Ecclesiae datum est in perpetuum Christi est, nec aliquo modo alienari a possessione Ecclesiae potest in tantum, ut etiam idem ipse fabricator Ecclesiae, postquam eam Deo voverit et consecrari fecerit, in ea deinceps nullum jus habere possit. Non enim per eum ordinari non ivestiri ulterius potest. Testantur haec non solum novi sed etiam veteris instrumenti sacratissimae scripturae» (Placidus Nonantulanus. Liber de honore ecclesiae, caput VII. Цит. по: Thomas P. Op. cit. P. 47).


[Закрыть]. Продажа или дарение касались прав на доходы церкви, но не подразумевали ее передачу как материального объекта. То есть различие между церковью-зданием (произведением) и церковью-собственностью (две из упоминавшихся нами в начале работы ипостаси) в церковных документах прослеживалось довольно четко. Это особенно очевидно в случаях частичного дарения, когда передаваемая собственником часть описывается как перечень отчуждаемых прав[392]392
  Так, в дарственных на церковь Сен-Пьер в Ольнэ говорится о праве на доход с пожертвований свечей и погребальных сборов.


[Закрыть]. Нигде в церковных документах не говорится о принадлежности здания церкви собственнику-мирянину или о его праве этим зданием распоряжаться. Будучи построенным, храм отчуждался при освящении: с этого момента он принадлежал святому и никому более. Передача прав на доход церковным институтам восстанавливала чистоту экономической ситуации, когда церковные деньги возвращались церкви (теперь в лице монастыря-патрона), в отношении же здания перемен не происходило.

Таким образом, с точки зрения церкви мирянину было естественно заботиться о здании основанного им (или его предками) храма и перестраивать его, но не по праву собственника (ибо здание никогда не было его собственностью), а по логике продолженного дара. Здание церкви было личным даром светских заказчиков Богу и святому – и эта коммуникация в Средние века была гораздо значительнее связей, устанавливаемых экономическим обменом. Соответственно и поновление здания бывшим собственником (и его потомками) было бы вполне естественным жестом – как логично реализуемая возможность актуализации дара. Отчуждение владельческих прав на церковь становилось дополнительным даром, который одновременно и обновлял память о сделанном ранее – но не менял сам принцип коммуникации.

Целый ряд примеров, упомянутых нами в разделе о социальной подоплеке заказа, свидетельствует об активных действиях мирян в отношении церквей, на которые у них уже не было собственнических прав. Граф Ги-Жоффруа Гийом выстраивает аббатский храм Монтьернеф в соответствии со своим собственным замыслом, хотя монастырь с момента основания был передан им Клюни и собственностью графа не являлся[393]393
  De constructione monasterii novi Pictavis (a Martino monacho) // Montierneuf. P. 424–441; Montierneuf. № 8. P. 16–17; № 14. P. 24–25; № 16. P. 27–29; № 17. P. 29–30.


[Закрыть]; Гийом Партеллан выбирает монастырь, монахам которого он хотел бы поручить реконструкцию церкви, переданной им клюнийской конгрегации (выкупив ее назад у приората на Иль-д’Экс, он передает ее общине Сен-Жан д’Анжели), и оговаривает, какие именно работы должны быть в ней проведены[394]394
  Cart. Angély I. № 56. P. 83–85.


[Закрыть]; виконт Туара с супругой обращаются к аббату Сен-Мишель ан ль’Эрм с желанием основать его приорат, и отряженный аббатом монах-архитектор выстраивает здание в соответствии с пожеланиями супругов[395]395
  Crozet. № 83, 84. P. 22.


[Закрыть], и т. д.

Отношения собственности, распространяясь только на одну из обозначенных нами ипостасей церкви – церковь как совокупность феодальных прав, – не могли затронуть напрямую две другие ее ипостаси – церковь как персонификацию святого и церковь как материальный объект. Соответственно, осмысление здания церкви как произведения и как дара оставались не затронутыми теми изменениями, которые происходили с ней как с собственностью. Более того, отчуждение прав на церковь и периодическое поновление ее здания можно рассматривать как однопорядковые явления, так как и то и другое осмысливалось и преподносилось как дар. Это соображение несколько корректирует версию А. Чериковер о том, что переход в церковную собственность «спасал церкви от разрушения» – сам этот переход ничего не менял в отношении здания.

Таким образом, как у прелатов, так и у мирян – бывших владельцев – в целом были как возможность, так и повод проявить свою созидательную инициативу в отношении этих церквей. К сожалению, данные письменных источников не дают возможности продвинуться дальше в этих размышлениях – их для этого явно недостаточно. Поэтому после всех возможных предварительных умозаключений далее речь пойдет о той информации, которую содержат сами сохранившиеся церковные здания. Но прежде чем перейти к этой части повествования, я сделаю еще одно общее отступление. Поговорим о том, зачем, собственно, заказчикам было нужно перестраивать церкви. Этот вопрос уже так или иначе затрагивался ранее; теперь же мы постараемся услышать голос самих заказчиков – насколько это вообще возможно.

6. Мотивация к строительству церковных и светских заказчиков

О причинах, побудивших человека к возведению или реконструкции церкви, нередко непосредственным образом сообщают сами документы. Вряд ли мотивацию заказчика можно целиком и безоговорочно сводить к таким высказываниям; однако, задаваясь вопросом о мотивации заказчиков, этим непосредственным ответам, думается, нужно уделить первоочередное внимание. Чаще всего эти причины сформулированы в рамках религиозного благочестия: упоминается желаемое воздаяние – прощение грехов, спасение души, обретение Царствия Небесного после смерти. Обо всем этом уже говорилось выше, и сейчас мы хотели бы сосредоточиться на более конкретных особенностях, которые можно отметить в отношении мотивации мирян и служителей церкви. Речь пойдет в основном о хартиях и надписях (эпитафиях, посвящениях), где формула, оговаривающая причину деяния (в нашем случае – строительства или иных форм материального созидания), часто является необходимой составной частью текста. В нарративных источниках о мотивации говорится более пространно, но и там можно обнаружить сходные черты.

В душеспасительных посылках, составленных от имени духовных лиц, нередко присутствует и обращение к людям, забота о которых связана с пастырским долгом. Заказчик-священник, как всякий христианин, стремился обеспечить свое посмертное благополучие и строительство церкви осмысливал как деяние, которое могло этому способствовать. Но вместе с тем создание храма в его случае – жест пастырской заботы об общине (монастырской, приходской), вверенной его попечению, то есть это действие, обращенное не только к Богу, но и к людям, нацеленное на их воспитание, просвещение – в конечном счете, спасение их душ. Посмертная судьба священника осмысливалась как напрямую связанная с судьбами вверенных его попечению христиан: в бенедиктинском уставе говорится, что на Страшном суде аббат будет держать ответ за души всей общины[396]396
  «Et quantum sub cura sua fratrum se habere scierit numerum, agnoscat pro certo quia in die iudicii ipsarum omnium animarum est redditurus Domino rationem, sine dubio addita et suae anima» (Regula S.P.N. Benedicti. Caput 2 // http://www.thelatinlibrary.com/benedict.html).


[Закрыть], эта истина подчас проявляется в описываемых коллизиях взаимоотношений настоятеля и паствы[397]397
  Так, предполагаемый диалог между аббатисой Параклета Элоизой и монахиней, который приводится в одной из рукописей, посвященных истории аббатства, вполне отражает мысль о прямой связи судеб настоятельницы и ее подопечных. Согласно преданию, Элоиза однажды сказала своим монахиням: «Вот если я согрешу, то умру; но грех каждой из вас тоже угрожает мне смертью. Позаботьтесь же, чтобы и я из-за вас не умерла». На что одна из преданных ей сестер якобы ответила: «Мадам, даже и без Господа, а только ради вас мы останемся тверды в своем призвании» (Lobrichon G. Héloïse. L’amour et le savoir. P., 2005. P. 325).


[Закрыть]. То есть в конечном счете эти две мотивации (забота о себе и о подопечных) оказываются взаимосвязанными. Формула нередко распадается на два обращения: к Богу с просьбой о милосердии и к пастве с назиданием.

Эта двойственность вектора мотивации, характерная для духовных лиц, особенно явно ощущается в сочинении аббата Сугерия «De rebus…» – она буквально пронизывает его, поскольку Сугерий раскладывает на такое «во-первых» и «во-вторых» причины не только своей активности по преобразованиям в монастыре и перестройке храма, но и собственно написания текста об этом[398]398
  В начале «Книги» Сугерий говорит о двух причинах, побудивших его к ее написанию: во-первых, забота о спасении собственной души; во-торых, стремление пробудить в братии ревность к заботе о церкви: «…ex hoc uno nobis duo repromittentes, tali notitia fratrum succedentium omnium jugem orationum pro salute animae nostrae mereri instantiam, et circa ecclesiae Dei cultum hoc exemplo eorum excitare bene zelantem sollicitudinem» (Sugerii liber. P. 40).


[Закрыть]. Практически каждый из цитируемых им стихов, воспроизведенных в той или иной части храма, состоит из двух (или более) частей, одни из которых содержат высказывание наставника и проповедника, другие – упование на Божье милосердие в отношении самого себя[399]399
  Таковы три стиха, воспроизведенные в книге как составной текст: первый (над дверьми) содержит обращение к святому Дионисию – просьбу о заступничестве в спасении души Сугерия; второй (на самих дверях) – является обращением к тому, кто созерцает украшенные двери, с призывом направлять свой ум от сияния произведения к истинному свету и от дверей церкви к истинной Двери, которой является Христос; третий (на притолоке (superliminare)) – просьба Сугерия, обращенная к Господу, о благосклонности к его молитвам. В таком порядке Сугерий цитирует эти стихи в своей книге, перемежая их ремарками о том, где тот или иной фрагмент был расположен:
  Ad decus ecclesiae, quae fovit et extulit illum, Suggerius studuit ad decus ecclesiae. Deque tuo tibi participans martyr Dionysi, Orat ut exores fore participem Paradisi. Annus millenus et centenus quadragenus Annus erat Verbi, quando sacrata fuit Versus etiam portarum hi sunt: Portarum quisquis attolere quaeris honorem, Aurum nec sumptus, operis mirare laborem, Nobile claret opus, sed opus quod nobile claret Clarificet mentes, ut eant per lumina vera Ad verum lumen, ubi Christus janua vera. Quale sit intus in his determinat aurea porta: Mens hebes ad verum per materialia surgit, Et demersa prius hac visa luce resurgit. Et in superliminari: Suscipe vota tui, judex districte, Sugeri; Inter oves proprias fac me clementer haberi (Sugerii liber. P. 46–48).
  Хотя в книге Сугерия обращения скомпонованы в единый текст, на деле (как следует из описания) каждое из них представляло собой отдельный стих: векторы обращений «вверх» (к Богу и святому заступнику) и «вниз» (к пастве) были разведены. Любопытно отметить, что, если следовать ремаркам Сугерия, порядок расположения стихов на базилике был иной, чем воспроизведенный в книге: первым должно было идти двустишие с обращением к Богу (так как оно расположено выше двух других). Тогда обращения выстраиваются сверху вниз в иерархическом порядке, следуя «высоте» того, к кому каждое из них адресовано: к Богу; к святому Дионисию; к пастве.


[Закрыть]. В грамотах встречаются упоминания о том, что аббат, предпринимающий реконструкцию церкви, движим «пастырской заботой»[400]400
  «Domno Willelmo abbate istius Tutelensis monasterii pastoralem curam agente, idem monasterium jam pene vetustate consumptum, coeptum est reaedificari novum» (Mortet I. P. 15–16).


[Закрыть]. Такие формулы ориентируют само деяние (создание церкви) в двух направлениях: к людям (призыв, назидание) и к Богу (просьба о спасении – своем и своих подопечных). Сходный вариант – напутствие паствы и призыв ее к молитве, в том числе за душу заказчика и проповедника: эпитафия на могиле Бернварда Хильдесхаймского, похороненного в церкви Св. Михаила, выстроенной им самим и ставшей наилучшим памятником его благочестию, призывает молиться в ней Богу и вспомнить в этих молитвах о епископе Бернварде[401]401
  «VENITE CONCIVES NOSTRI DEVM ADORARE VESTRIQ[VE] PRAE[S]VLIS BERNVV[ARD]I [ME]MENTOTE» (цит. по: Wulf C. Op. cit. S. 12).


[Закрыть].

В мотивационных посылках мирян обращения к людям нет: все, кого они привлекают к разделению собственных заслуг (в первую очередь родня), как бы присоединяются к ним в ситуации молитвенного предстояния. Такие формулы, как уже говорилось, часто объединяли членов семьи, как живущих, так и уже усопших, и созидание церкви, таким образом, представало закреплением осмысленного родственного единства[402]402
  «…pro suorum peccatorum remissione suorumque antecessorum» (Mortet I. № 104(1). P. 295); «…pro anime suae ac sui fratris Iterii salute» (Mortet I. № 108. P. 300–301); «…pro anima mea et pro animabus parentum meorum» (Mortet I. № 71. P. 238–239).


[Закрыть]. Нельзя не обратить внимание и на то, что дистанция между собственно мыслями и желаниями заказчика и их интерпретацией в документах здесь гораздо больше, чем в случае церковной инициативы. Когда заказчиком является духовное лицо, можно предположить, что посылка формулируется им самостоятельно, так как он сам является автором документа. В тех случаях, когда трудно с точностью говорить об авторстве, нельзя все же отрицать того, что документ создан в среде, к которой принадлежал церковный заказчик, и его мысли – если они были так или иначе высказаны – не подверглись сильному искажению при фиксации. В грамотах заказчиков-мирян такие оговорки чаще имеют вид застывших штампов. Как представляется, подлинные (изначальные) мотивы мирян могли сильно расходиться с тем, как они впоследствии были сформулированы.

Миряне в большинстве своем были неграмотны и не владели богословской риторикой, которая часто присутствует в объяснении причин. Клирики, составители документов, явно домысливали изначальную мотивацию заказчика-мирянина, укладывая ее в русло, установленное церковным учением (а часто и пользуясь стандартными клише – можно заметить, что одни и те же формулы кочуют из грамоты в грамоту, особенно когда речь идет о документах одного монастыря[403]403
  Во многих дарственных монастырю Сен-Жан д’Анжели повторяется следующая вступительная формула (иногда с незначительными вариациями): «Dum unusquisque in hoc saeculo proprio vacat arbitrio, oportet ut de rebus sibi acquisitis taliter agat qualiter in futuro vitam aeternam mereatur praecipere» (см.: Cart. Angély I. № 65, 67, 68, 70, 111, 172, 180 и т. д.).


[Закрыть]). Иногда такие вступительные пассажи звучат подобно маленькой проповеди: «В приближении конца мира и грядущей разрухи, чему уже явлены несомненные знамения, когда мы жертвуем что-либо свое святым местам, то ожидаем воздаяния и правосудия Господа, сказавшего: “Подавайте милостыню, и да будет мир с вами”. Посему мы, во имя Христа…»[404]404
  «Appropinquante et enim mundi termino et ruinis crebrescentibus, jam certa signa manifestantur quod, si aliquid de rebus nostris ad loca sanctorum condonaverimus, retributorem Deum in judicio non diffidimus haberi, qui dixit: Date helemosinam, et ecce omnia munda sunt vobis…» Quamobrem nos enim, in Christi nomine…» (Mortet I. P. 178–179).


[Закрыть] и т. д. Вряд ли авторами этого увещевания были владельцы церкви, передающие ее на условиях перестройки монахам монастыря Леза. Думается, более правильным будет предположить, что текст, составленный от их имени, завершающийся личными подписями, – свидетельство того, что они усвоили и приняли данную интерпретацию своего деяния, сформулированную монахами – составителями грамоты.

Изначальная мотивация мирян, по всей видимости, носила довольно смутный характер, и потому, чтобы их устремления стали действительно благочестивыми, необходимо было обращение к служителям церкви. Весьма интересно это обстоятельство проявляется в упоминавшейся выше хартии виконта Гетенока из монастыря Редон[405]405
  Mortet I. № 11. P. 51–52.


[Закрыть]. В отличие от большинства подобных текстов эта грамота отмечает момент коммуникации между мирянином и служителями монастыря. Задумав выстроить замок, виконт решил посоветоваться с монахами о том, как и когда это лучше всего сделать («в какой день и час и на каком основании»). Желание выяснить момент, «благоприятный» для строительства, и «основание», на котором следует выстроить замок, выдает овеществленность мирской мысли: «правильность» выстроенного здания обусловливают, по его мнению, материальные координаты – правильно выбранные место, время, фундамент постройки. Ответ монахов, просвещающий и корректирующий изначальное желание Гетенока, переводит разговор из материального русла в духовное с помощью метафоры: «Христос есть фундамент всех добрых начинаний». Далее виконт дает обещание отдать часть замка под приорат – видимо, это происходит под влиянием разъяснений монахов: изначально такого желания у него не было, речь шла только о перестройке замка. Само обращение виконта в монастырь за советом трактуется как благо – он сделал это, «направляемый духом Божьим». Нельзя, однако, не заметить, что его изначальные побуждения оказываются переосмыслены. В обращении виконта угадывается желание заручиться поддержкой свыше путем соблюдения неких конкретных предписаний, которые виконт и желает получить от монахов. Однако их ответ дискредитирует сам вопрос, вернее, тот уровень мысли, на котором он сформулирован. Вместе с тем мирянину все же дан требуемый совет: строительство приората монастыря и есть то деяние, которое должно обеспечить благополучие его начинаниям. Так довольно смутные побуждения виконта – при его стремлении поступить правильно – получают надлежащее воплощение и трактовку.

С этим случаем до некоторой степени перекликается одна из известных историй, приводимых в сборнике exempla Цезария Гейстербахского. Она повествует о человеке, который, дабы уравновесить тяжесть своих грехов на Страшном суде, подарил церкви Святых апостолов груду камней. Несмотря на курьезное обоснование дара (буквальная «весомость» камней), он действительно обернулся весомой заслугой, потому что камни были использованы при перестройке церкви[406]406
  «In Colonia burgensis quidam erat, homo dives ac potens, Karolus nomine <…> Hic cum audisset, quia Apostoli iudicaturi essent orbem, cogitavit intra se dicens: Peccatum grave est, et lapides anchorarei valde sunt ponderosi. Emam igitur lapides tales ad futuram fabricam sanctorum Apostolorum, ut cum in die iudicii opera mea bona, nec non et mala posita fuerint in statera, Apostoli qui iudices erunt, lapides istos lanci opera mea bona continenti immitent, et mox praeponderabunt. Emit ergo navim plenam lapidibus, quos per currus portari, et iuxta Apostolorum ecclesiam deponi fecit <…> Non multo post cum ecclesia extenderetur, occasione ut puto eorundem lapidum, in fundamento positi sunt» (Caesarii Heisterbachensis monachi Dialogus miraculorum / Ed. Joseph Strange. Coloniae, Bonnae, Bruxellis, 1851. Vol. 2. P. 135).


[Закрыть]. Этот короткий рассказ, который, как и все exempla, должен был отсылать к обычной, узнаваемой жизненной ситуации, представляет хоть и сильно упрощенную, но все же, думается, вполне стандартную позицию заказчика-мирянина, основные черты которой прослеживаются и в источниках, повествующих о реальных людях и храмах. Мирянин из «примера» не вполне осознает суть своих действий: выбирая камни в качестве дара, он думает об их весе, который на самом деле вовсе не важен. Но он движим желанием спасти свою душу, и потому его поступок, неразумный в своей мотивации, доосмысливается до благодеяния. Здесь как нельзя лучше выражена ситуация осмысления церковью мирской инициативы: она поощряется как таковая, но ее нужно «довести до ума»[407]407
  См. об этом подробнее: Гуревич А.Я. Дух и материя. Об амбивалентности повседневной средневековой религиозности // Гуревич А.Я. История – нескончаемый спор. М., 2005. С. 227–235.


[Закрыть].

Вообще материальность мирской мысли, вступавшая в противоречие с христианской духовностью, дает себя знать в том, как проявлялась строительная активность мирян, – уже тем, что одной из главных ее форм были материальные пожертвования. Нередки уточняющие упоминания суммы, истраченной мирянином на строительство, или просто указания на ее «значительность»[408]408
  «…vir bonae memoriae Guillelmus vocabatur Nobilis, cui voto extitit ut ruinas monasterii extrueret non modico expensu» (Crozet. № 88. P. 24); «Quod ego, Vuillelmus De Partellam… eclesiam Santi Pardulphi de Ciriaco… redetui, pretio centum solidorum <…>. Dono etiam quatuor libras ad boves emendos et centum solidos ad caput ecclesiae faciendum» (Cart. Angély I. № 56. P. 83–85).


[Закрыть]. В случае дарения под строительство земель, лесов, недвижимости размеры благочестия получали вещное выражение. Мирянин, подаривший в 1090 г. монастырю Сен-Мавр вместе с церковью «две скалы» для строительных работ[409]409
  «… capellam in honore sancte Mariae <…> cum duabus rochis capiti ejusdem capelle contiguis» (Crozet. P. 30).


[Закрыть], буквально воспроизводит ситуацию упомянутого выше «примера».

Надо сказать, что в признании материального пожертвования заслугой, ведущей к спасению души, заключалась осознаваемая уступка христианской доктрины мирскому сознанию. Мирянам в принципе была более понятна и удобна такая форма благочестия, которую можно приобрести дарами, не случайно их строительная инициатива заключалась прежде всего в пожертвованиях. Это не вполне согласовалось с чистотой христианской доктрины, согласно которой спасение заслуживается молитвами и сокрушением души. Упрекая аббата Сен-Тьерри в своем знаменитом послании за роскошь и излишества в декоре храма, Бернард Клервоский добавлял, что это ведет к развращению мирян: «Ибо, едва взглянув на эти бесценные и чудесные никчемности, люди более склонны делать дары, чем молиться»[410]410
  Holt E. Op. cit. P. 7. Тут же Бернард обвиняет монахов в стяжательстве, то есть в том, что они подталкивают мирян к дарению средств вместо побуждения их к молитвам (упуская, впрочем, тот очевидный факт, что одними молитвами храм выстроить невозможно).


[Закрыть]. Однако такой вид благочестия был все же лучше вероломства и дикости; он был выгоден церковнослужителям, получавшим таким образом средства на строительные и прочие нужды; кроме того, устанавливаемый с помощью даров контакт мирян с церковью или монастырем был исключительно важен в социальном плане для обеих сторон[411]411
  Rosenwein B. To Be the Neighbor of Saint Peter: the Social Meaning of Cluny’s Property, 909–1049. Lnd., 1989. P. 35–48.


[Закрыть]. Аббат Клерво, с его ригоризмом в отношении такого рода компромиссов, выступал против существовавшего в течение столетий жизненного симбиоза, хоть и расходившегося с чистотой религиозных принципов, но получавшего молчаливое одобрение большинства церковнослужителей.

Таким образом, волеизъявление светского заказчика, отображенное в церковных документах, следует принимать не столько за формулировку его собственных интенций, сколько за компромисс, когда не до конца осмысленные или иначе мотивированные побуждения принимались как таковые, отчасти выправлялись, обрамлялись соответствующими риторическими формулами, приобретая вид христианского благочестия. Очевидна колоссальная разница позиций заказчиков-прелатов и мирян. В первом случае можно говорить не только об осмысленности религиозных побуждений заказчика (речь не идет об их искренности – она могла присутствовать как в церковном, так и в мирском волеизъявлении, однако рассуждать о ней трудно), но и о том, что в них в более или менее явной форме заложена стратегия религиозного воздействия на паству и воспитания ее; во втором следует предполагать скорее неполноту и неотрефлексированность религиозных интенций, которые обретали «правильный» вид только в формулировках священников. В случае светской инициативы действенными факторами, влиявшими на решение заказчика, были, по всей видимости, мотивы, связанные с социальным статусом, родственными связями и памятью об усопшей родне, необходимостью создавать и поддерживать контакт с религиозными институциями, прежде всего монастырями.