Текст книги "Мир всем"

Автор книги: Ирина Богданова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Носите на здоровье и не поминайте лихом русскую эмиграцию. Хоть у нас и не сложились отношения с коммунистами, Гитлеру мы не помогали, уж поверьте старому графу и простите, что не сидели с вами в одном окопе.

Часики ходили исправно, и иногда я пеняла себе, что не спросила старика, кто он и откуда родом. Обычно скользишь по жизни, словно ветер по волнам, а на берегу жалеешь, что просвистел мимо и не остановился.

Я протянула девочке запястье с часами. Она припала ухом к овальному циферблату, как доверчивый котёнок к хозяину.

– Тикают! – Её улыбке не хватало нескольких передних зубов, поэтому речь звучала с забавным пришепётыванием: – Я когда вырасту, тоже себе часы куплю. Только не как у вас, а жёлтенькие и чтоб блестели.

– Обязательно купишь! Когда ты вырастешь, часы будут у всех.

– Правда?

Она потешно заморгала, явно не веря в фантастическое обещание. Я поспешила заверить:

– Конечно, правда. Ведь война закончилась!

Девочка задумчиво потеребила уши своего игрушечного зайца, а я спросила:

– Скажи, ты знаешь Валю Максимову? Она тут живёт?

– Тут. Только мне мама не разрешает с ней играть.

– Не разрешает? Почему?

Личико девочки приобрело серьёзное выражение. На одном дыхании она выпалила:

– Потому что у неё брат шпана. А со шпаной дружить нельзя. Их надо в тюрьму сажать, чтоб не мешали жить порядочным людям.

Я на мгновение растерялась:

– Что, и Валя тоже шпана?

– Не знаю, я же с ней не играю. – Девочка по-взрослому пожала острыми плечиками. – Вы лучше у тёти Дуси спросите. Она с Валей дружит.

– Тётя Дуся – это Валина тётя?

Взгляд девочки наполнился укоризной:

– Тётя Дуся наш дворник. – Тряхнув зайцем, девочка указала на дверь в углу дома. – Она вот там живёт, в дворницкой.

По счастью, дворник тётя Дуся оказалась дома. Звонок на двери не предусматривался, и мне пришлось несколько раз крепко стукнуть кулаком по металлической обшивке с облупленной зелёной краской. Тётей Дусей оказалась довольно молодая женщина с тёмным загаром человека, много бывающего на солнце. Появлению незнакомки она нисколько не удивилась и с ходу спросила:

– Убраться надо?

Мой слух задевает, когда вместо «убрать» говорят «убраться». Бабушка учила, что убраться можно только прочь, а в комнате убирают иди делают уборку.

– Нет, не надо убирать. Спасибо.

Тётя Дуся нахмурила лоб:

– Вы из какой квартиры? Я вас не помню.

– Евдокия, простите, не знаю вашего отчества, я не из квартиры, я из школы.

– Савельевна я, – сообщила тётя Дуся и озадаченно повела плечом. – В школе надо убраться, что ли? Так у вас там свои уборщицы.

– Евдокия Савельевна, я учительница Вали Максимовой. Мне сказали, что вы дружите. Можно с вами поговорить?

– Про Вальку, что ли? Можно. Отчего же нельзя? Конечно можно! Вы проходите, ни к чему через порог балакать, примета плохая.

Посторонившись, она пропустила меня в комнату-крохотулечку, вмещавшую в себя узкую кровать, такую же, как моя, большой деревянный сундук и столик. Вместо окна на стене висела грубо намалёванная картина, где из ярко-зелёного пруда вылезала розовая дебелая русалка с очень крупным хвостом.

– На помойке подобрала красоту, – пояснила дворник, заметив мой интерес. – Вы не поверите, чего только люди не выкидывают. У меня, почитай, вся обстановка с помойки собрана. А в войну я у людей ничего не брала, ни-ни. Даже в пустых квартирах не шарила, не брала греха на душу. Я и икону подобрала в мусоре, – она указала на полку, где в окаймлении вышитого полотенца стояла икона Богоматери с Младенцем на руках. Прямо по центру в доску впился маленький металлический кружок, я узнала бы его из миллиона груд металла.

– Это что, пуля?

– Пуля, – подтвердила тётя Дуся. – Видать, кто-то издевался, хотя, может, эта икона кому-то жизнь спасла, приняла на себя пулю.

– Вполне возможно.

– Да вы садитесь, в ногах правды нет. – Тётя Дуся указала мне на сундук и уселась на койку. – Значит, вы Валина учительница.

– Да. Я пришла узнать о Валиной семье. Не нужна ли помощь? В каких условиях живёт девочка?

– Да какие там условия! – Тётя Дуся шумно выдохнула. – Одно слово – сирота. Много их развелось после войны. Мать в блокаду померла, а на отца зимой похоронку принесли. Остались они вдвоём с братом. Ему в мае восемнадцать сравнялось. Вроде бы как совершеннолетний, но куда там, ума ни капли нет! Вместо того чтоб сестру тянуть, неделями шляется незнамо где. То я его на толкучке видела, в напёрстки играл, то около магазина отирался с бандюганами, что карточки воруют. Помяните мою слово, недолго ему гулять на свободе с такой-то вольницей.

Я слушала тётю Дусю с возрастающим ужасом. Получалось, что одинокий ребёнок брошен на произвол судьбы.

– А почему Валю не забрали в детдом?

Разгладив пальцами складку на юбке, тётя Дуся прищурилась:

– Приходили две женщины, сразу как на отца похоронку принесли. Только Валя с ними не пошла, сказала – с братом жить будет. Ну они и убрались восвояси. С братом так с братом. Есть кому ребёнка досматривать, и ладно. Да я их не виню – детские дома и без того переполнены под завязку, чтоб собирать тех, у кого родня осталась. И Валюшку понимаю, от дома все люди боятся оторваться, хоть кусочек хлебушка, да свой, а с казённым поди знай как сложится.

Я молча уставилась на женщину с натруженными руками, спокойно сидевшую напротив меня.

– Значит, это вы её в школу собирали?

– А кому ещё? Дворники ведь не только тротуар метут, но и всю обстановку в домах понимают. Я каждого жильца как родного знаю. Если надо помочь, помогаю. А как иначе?

– Иначе никак.

С каждой минутой тётя Дуся нравилась мне всё больше и больше. С таким напарником можно и в разведку пойти, и от прорвавшегося десанта отбиться, и на посту в охранении стоять.

– Спасибо вам за Валю, – искренне поблагодарила я. – У неё отличные карандаши и тетради. Лучше всех в классе!

– Да что там тетрадки! – Тётя Дуся заулыбалась с ямочками на щеках. – Я тут одной профессорше по хозяйству помогаю, то окна вымою, то дров принесу или схожу карточки отоварить. Вот у неё и попросила. Профессорша баба добрая, хоть и с тараканами в голове. Узнала, что девчонку в школу надо отправить, и дала без слов. На кой ей тетрадки? Профессор под обстрелом погиб, а дочка на войне санинструктором сгинула. Упокой, Господи, её душу. – Тётя Дуся щепотью перекрестилась на икону с застрявшей пулей. И моя рука невольно потянулась следом за ней, но вздрогнула и осталась лежать на коленях. Заметив, тётя Дуся усмехнулась краем рта.

– Вам, учителям, нельзя молиться – с работы могут попереть, а меня дальше дворников не разжалуют. Поэтому и живу как хочу, ни от кого не таюсь. Я и в церковь хожу, а иной раз на Новодевичье кладбище езжу к могиле генеральши Вершининой. Место там особое, благодатное. Туда со всего города люди едут. Бывает придёшь, посидишь на лавочке, и вся жизнь перед глазами пройдёт. А на душе как хорошо, светло станет! – Она покачала головой. – Нет, зря коммунисты Бога упразднили, без него человек как неприкаянный. А так утром встанешь, попросишь: «Помоги, Господи», и вроде как уже не один-одинёшенек.

Наш разговор принимал опасный оборот, и я поспешила распрощаться:

– Спасибо вам, Евдокия Савельевна, за Валю. Я возьму её на особый контроль. Пойду навещу их с братом. Квартира пятнадцать?

– Пятнадцатая, точно, только дома их нет. Петька уж неделю не является, а Валя ушла в булочную. Мне шепнули, что будут без карточек сушки давать по триста грамм в руки, вот я её и отправила. Вам, кстати, сушек не надо? А то бегите.

Хотя от сушек я бы не отказалась, в булочную не пошла. Всю дорогу домой я уныло думала, как поступить с Валей. Проблема вырисовывалась серьёзная, а в мои возможности исчерпывались сообщением в милицию о безнадзорности ребёнка и помещении её в детский дом. Я так задумалась, что едва не прошла мимо своей линии и остановилась только на углу, когда по рельсам прогрохотали колёса трамвая. Мне хотелось заплакать. Нет! Мне хотелось завыть от невозможности помочь всем и сразу. Но как говорила мне в детстве мама, мы пойдём пусть медленно, с остановками, но обязательно дойдём до цели.

* * *

На следующий день я по привычке проснулась ни свет ни заря и сразу вспомнила, что сегодня воскресенье и можно валяться в кровати хоть до обеда. Приподняв голову с подушки, я посмотрела на трофейную статуэтку пастушки, что стояла на шкафу, сверху озирая непритязательную обстановку комнаты. Мне нравилось рассматривать изящную роспись фарфорового личика и то, как тонкие пальцы кокетливо приподнимают край голубого фартука. Пережившая взрыв дома пастушка напоминала мне о горячих фронтовых деньках, насквозь пропахших потом и порохом. Само собой, никому не придёт в голову сокрушаться об окончании войны, но иногда я признавалась себе, что тоскую о минутах затишья с переливами гармони-тальянки и задорным окрикам из кабины шофёра: «Привет, сестрёнка!»

Если продать пастушку, то можно купить Вале платье или даже пальтишко. Но нет, так не годится. Я рывком села в кровати. Во– первых, Валя может застесняться принять помощь из рук учительницы, а во-вторых, среди моих учениц наверняка есть ещё нуждающиеся и на всех одной пастушки не хватит. Надо придумать что-то получше.

За окном сентябрь медленно наливал на небо розоватую краску северного восхода. Слышалось шуршание по асфальту машины– поливалки, и рядом зашаркала метла дворника. Я вспомнила про Евдокию Савельевну, и мысли вновь перекинулись на Валю Максимову, девочку, которая живёт «ни с кем».

Такова уж работа учителя, что все твои дети всегда с тобой, и в выходной, и в бессонные ночи, зато в те моменты, когда судьба выворачивает жизнь наизнанку, их присутствие помогает найти силы.

Неслышно скользя по коридору, я вышла в кухню, зажгла примус и поставила чайник на огонь. В углу под столиком немедленно зашуршало. Снова крыса! Ни крыс, ни мышей я не боялась. Зверюшки как зверюшки – пушистые и шустрые. Вздохнув, я взяла швабру, опустилась на четвереньки и несколько раз наугад ткнула в сторону шума. В таком виде и застал меня Олег Игнатьевич. Я поздно услышала его шаги, чтобы успеть встать и поправить халатик.

– Антонина Сергеевна, что с вами?

Я сердито глянула на него снизу вверх и села на пятки. На глаза упали растрепавшиеся волосы, и я отвела их со лба тыльной стороной ладони. Представив свой вид со стороны, я мысленно застонала, но вслух твёрдо произнесла:

– Со мной полный порядок, а вот там крыса.

– О, и вы её не боитесь! – В его голосе прозвучало восхищение. – Честно говоря, поражён вашей отвагой! Позвольте я помогу вам встать из вашего трудного положения.

Если бы у меня сейчас был пистолет, то я пристрелила бы его вместе с крысой. Я коротко огрызнулась:

– Сама справлюсь.

Отлично, что у Олега Игнатьевича хватило такта не наблюдать, как я поднимаюсь с пола. Он возился у своего столика, заливая керосин в примус, и обернулся, только когда я встала:

– Антонина Сергеевна, как вы посмотрите на то, что я приглашу вас в театр? Сегодня в Музкомедии дают «Летучую мышь», а у меня случайно образовались два билета.

– Случайно?

– Честное слово случайно. – Картинным жестом он прижал к груди бутылку с керосином и слегка поклонился. – Дело в том, что Музкомедия шефствует над нашим предприятием. Ну, или мы над ними. Мы даём артистам продукты с подсобного хозяйства, а они нам духовную пищу в виде билетов на спектакли. В общем, взаимовыгодное сотрудничество.

Шефство! Конечно! Как же мне раньше не пришла в голову такая простая и ясная мысль. Я улыбнулась во весь рот:

– Олег Игнатьевич, вы гений!

– Неужели? – Он явно опешил от моего заявления, а я, налив в чашку кипятку, рванула в свою комнату обдумать сказанное.

– Антонина Сергеевна, а театр? Вы мне не ответили!

– Потом, Олег Игнатьевич, потом! Пригласите Галю.

– Галю?

Краем глаза я успела ухватить, как Олег Игнатьевич достал из кармана домашних брюк билеты и выбросил в мусорную корзину.

* * *

Воскресный день подарил ленинградцам отличную осеннюю погоду – сухую, тёплую и прозрачную. Дворники сгребали в кучи ворохи пёстрой листвы. Взявшись под руки, гуляли принаряженные парочки – девушки в фетровых беретиках по последней моде и обязательными сумочками в руках. Чей-то патефон за растворённым окном выплёскивал наружу звуки танго «Рио-Рита». Музыке подпевала продавщица в газетном киоске и строила глазки бравому морячку на автобусной остановке. Я не имела ни беретика, ни ридикюля, чьё отсутствие меня нисколько не смущало. Мне повезло, что дворник тётя Дуся находилась на боевом посту с метлой в руках, и через пять минут я стояла около обитой дерматином двери и нажимала кнопку звонка. Дверь распахнулась неожиданно быстро.

Пожилая женщина с копной чёрных волос вопросительно посмотрела на меня, но ничего не сказала. На потёртом бархатном халате с истрёпанным воротом отсутствовала верхняя пуговица, на ногах валяные чуни чёрного цвета. Одна нога голая, другая в спущенном фильдеперсовом чулке. Она производила впечатление человека, полностью махнувшего на себя рукой.

Дворник тётя Дуся предупредила меня, что с тех пор, как на сына принесли похоронку, профессорша не разговаривает, а общается жестами.

Я постаралась улыбнуться как можно приветливее:

– Здравствуйте Елизавета Владимировна, ваш адрес мне дала дворник Евдокия Савельевна. Можно с вами поговорить?

Елизавета Владимировна посторонилась, пропуская меня в прихожую, и медленно пошла по коридору в комнату, шаркая ногами по дубовому паркету. Профессорская семья жила не в коммунальной, а в отдельной квартире, хотя и небольшой. Направо спальня с широкой кроватью, застеленной пёстрым покрывалом, налево комната с огромным письменный столом, кожаным диваном и глубоким креслом. Мой взгляд скользнул по портрету мужчины в пенсне и квадратной академической шапочке. Я поняла, что это профессор, погибший под обстрелом в блокадном городе. На диване лежали подушка и одеяло, видимо, профессорша предпочитала обитать именно здесь, не заходя в спальню.

Всё так же молча Елизавета Владимировна опустилась в кресло, около которого стоял крохотный круглый столик со стеклянной столешницей, и стала раскладывать пасьянс из каких-то диковинных карточек с иероглифами. Мне она сесть не предложила, и я стояла посреди комнаты, как у классной доски.

– Елизавета Владимировна, меня зовут Антонина Сергеевна, я учительница младших классов. – Не выказав никакого интереса, профессорша вытащила одну карту из колоды на наложила на другую. Я чувствовала, что говорю в пустоту, но всё-таки продолжила: – Я хотела поблагодарить вас за тетради и карандаши, которые вы подарили моей ученице Вале. Если вы помните, у вас их попросила дворник, и вы не отказали.

Профессорша поменяла две карты местами и взяла третью. Обычно у доски я веду себя свободно, а тут не знала, куда девать руки, и они мешали мне, как пудовые гири. В конце концов я сплела пальцы в замок и решила, что вся моя продуманная до мелочей речь внезапно испарилась из головы и улетела по неизвестной траектории. Если я буду дальше стоять и мямлить, то ничего не получится. Разговаривать с человеком, игнорирующим твоё присутствие, – словно камни в колодец бросать. Трудно, но надо.

Прикрыв глаза, я явственно вспомнила голос нашего комбата на построении перед выходом на задание: «Помните, бойцы, от ваших чётких действий зависит движение фронта. Вы, регулировщики, главные на дороге, поэтому не трусить и не поддаваться панике ни при каких обстоятельствах».

Разозлившись на себя, я чётко проговорила:

– Елизавета Владимировна, я пришла просить вас взять над Валей шефство.

Рука Елизаветы Владимировны с картой замедлила ход и зависла над столиком. Она подняла на меня глаза.

– Я не прошу вас провожать её в школу или, например, стирать ей одежду. Но если бы вы разрешили девочке хотя бы иногда приходить к вам почитать книгу или посидеть сделать уроки, то я была бы вам очень благодарна. Дело в том, что у Вали погибли родители, и она живёт с братом, который… – я не смогла подобрать слова и по-простому сказала, – которому на неё наплевать с высокой башни. Конечно, со своей стороны я сделаю всё возможное, чтобы помочь Вале, но мне бы хотелось, чтобы она в родном дворе тоже не чувствовала себя неприкаянной. Дворник Евдокия Савельевна добрая душа, но у неё много дел по хозяйству.

Мне показалось, что брови Елизаветы Владимировны слегка шевельнулись, но я не смогла определить – это в знак согласия или отрицания. Призвав на помощь терпение, я вежливо наклонила голову:

– Елизавета Владимировна, я думаю, что не дождусь ответа, но очень прошу подумать над моей просьбой. Война закончилась, у нас у всех больше потери, но чтобы жить дальше, нам надо помогать друг другу, ведь верно?

В полном молчании я вышла из квартиры и мягко прикрыла за собой дверь. После общения с профессоршей я крепко засомневалась в успехе своей задумки, но останавливаться на половине дороги не привыкла и поэтому отправилась прямо к Вале Максимовой, тем более, что в прошлый раз я к ней не заглянула.

К Максимовым полагалось звонить шесть раз. Дребезжащий звонок на дверном косяке издал жалобное чахоточное треньканье, едва слышное с той стороны, но тем не менее дверь открылась.

– Ой, Антонина Сергеевна, это вы?

От неожиданности Валя попятилась. Я положила руку ей на плечо:

– Конечно я. Мне надо знать, как живут мои ученики. Ты разрешишь мне войти?

Залившись краской, она несколько раз кивнула и показала пальцем в глубину квартиры:

– Наша комната там.

Тёмный коридор был настолько узкий, что стены вплотную придвигались к плечам. Если бы я несла в руке портфель, то его пришлось бы прижимать к груди. Неожиданно коридор закончился просторной кухней, завешенной мокрым бельём. Лавируя между натянутыми простынями, Валя подвела меня к двери комнаты и испуганным шёпотом сказала:

– У меня ещё уроки не сделаны.

– Уроки я проверю в школе. Ты лучше покажи, как ты живёшь, есть ли у тебя место для занятий.

Я шагнула в комнату и остановилась, удивлённая царившей там чистотой.

В первую очередь обращали на себя внимание большие настенные часы в деревянном корпусе с круглым маятником в форме солнца. В дверце двухстворчатого шкафа поблёскивало зеркало. Один угол длинной комнаты отгораживала пёстрая занавеска.

– Там кровать брата, – пояснила Валя. – А я сплю на диване возле печки. – Она указала на оттоманку с потёртой обивкой. Вплотную к оттоманке стоял овальный стол, на котором лежали Валина тетрадь и несколько ивовых прутиков. Я сразу поняла, зачем они:

– Ты делаешь счётные палочки? Молодец, не забыла про задание, сразу видно, что готовишься стать отличницей. – Я обвела взглядом комнату: – Ты сама убираешь?

– Сама. Мама не разрешала устраивать бардак. И Кольку тоже ругала, но он её не слушал.

– Твой брат сейчас дома?

– Да нет. – Валя махнула рукой. – Он дома совсем не бывает. Иногда переночевать приходит – и всё.

– Ты что, и еду готовишь себе сама?

Валя втянула голову в плечи и съежилась:

– Мне соседки помогают, тётя Нина и тётя Оля, а иногда и сама Серафима Калистратов на. – Видимо, Серафима Калистратовна обладала авторитетом среди соседей, потому что при её упоминании Валин голос уважительно дрогнул. Она облизала губы. – Только у нас примус сломался. У меня карточки есть. А пенсию за папу почтальонша приносит.

Откинув угол скатерти, Валя выдвинула ящик стола и продемонстрировала круглый кошелёк и купон с карточками на грубой серой бумаге.

– Хлеб я сама отовариваю, а остальные карточки тёте Нине отдаю, она меня вечером ужинать зовёт. Только у неё своих трое мал мала меньше. Но вы не думайте, Антонина Сергеевна, я не жалуюсь. – Она ненадолго замолчала. – Я очень хорошо живу. Ведь я не умерла в блокаду, правда?

От Валиных слов у меня заныло сердце, и я подумала, что могла бы снова пойти убивать фашистов, а потом оживила их и ещё раз убила.

Я присела на стул и посмотрела на Валю. Она стояла напротив меня, и наши глаза находились на одном уровне.

– Валюша, помнишь, я рассказывала, что в День седьмого ноября первоклассников будут принимать в октябрята?

– Да, помню. Вы говорили, что октябрята – дружные ребята и что нам дадут октябрятские звёздочки.

– Правильно, молодец. Но ещё октябрята должны помогать взрослым и делать добрые дела. И первое очень важное поручение я хочу дать тебе прямо сейчас. Ты готова?

Глаза Вали стали размером с блюдце. Она выпрямилась:

– Готова.

– Вот и славно! Я поручаю тебе взять шефство над очень одинокой женщиной, конечно, ты её знаешь. Именно она подарила для тебя карандаши и тетрадки…